Мемуары

Глава IV Снова Россия. — Убегая от сумасшедшего. — Крым

Визиты в Россию не всегда были такими пышными и торжественными, ведь дворцы — это просто жилища более изысканного масштаба, а за величавым фасадом скрывается вся простота семейной жизни. Мои русские родственники были так многочисленны, что я месяцами переезжал из одного дворца в другой, останавливаясь в каждом по нескольку дней по очереди, и мне всегда приходилось возвращаться в Грецию, прежде чем я успевал посетить хотя бы половину списка.

Проведя несколько недель у бабушки, я обычно отправлялся к императрице Марии в Гатчину, огромный замок с башнями примерно в пятидесяти милях к югу от Санкт-Петербурга. Он был построен князем Орловым, фаворитом Екатерины Великой[75], по тогдашней моде, он был необъятен, и большинство помещений были достаточно велики, чтобы вместить полк, и так высоки, что почти невозможно было сделать их уютными, кроме того, что американцы называют антресольным этажом, где архитекторы впали в другую крайность и спроектировали потолки настолько низко, что любой высокий человек мог их коснуться. Но императрица Мария предпочитала уют этих комнат сумрачному великолепию других покоев, и на этом этаже жила она с семьей и почти все гости, приезжавшие в Гатчину. Единственным исключением была Ольга[76], младшая в семье, ибо ее няня-англичанка миссис Франклин категорически отказалась воспитывать «своего ребенка» в такой душной обстановке, и поэтому обширная гостиная, стены которой были увешаны гобеленами, изображавшими разные библейские сцены — которые, как заметила миссис Франклин, впоследствии пригодятся для обучения, была превращена в детскую.

Михаил и Ольга были не только моими любимыми кузенами, но и лучшими друзьями, и мы втроем отлично проводили время вместе, гуляя по дворцовым садам и катаясь на миниатюрной электрической железной дороге, что доставляло нам особую радость.

Это была замечательная вещь, сделанная известной фирмой, бравшейся за железнодорожные подряды, которая подарила ее детям императора. Ее вагоны были точными копиями настоящих, двигатели развивали скорость четыре или пять миль в час, линии были оборудованы станциями, туннелями и железнодорожными мостами, рассчитанными на то, чтобы порадовать сердце любого ребенка.

Детской миссис Франклин управляла железной рукой. Она была впечатляющей фигурой, массивная и статная, как гвардеец, с низким хриплым голосом, который наводил на меня ужас, хотя на самом деле она была сама доброта. Все домочадцы испытывали благоговейный трепет перед ней.

Однажды я слышал, как разгневанный старый генерал с холерическим складом характера и удивительным владением языком резко оскорблял часового на террасе дворца. Гневный поток был в самом разгаре, как вдруг наверху открылось окно и из него высунулась голова миссис Франклин:

— Генерал, тише, тише, пожалуйста… — укоризненно сказала она.

Генерал поднял голову и запнулся на полуслове. Не говоря больше ни слова, он резко развернулся и удалился.

Жизнь молодого поколения в Гатчине была более строго организована, чем наша в Афинах. Все профессора, приходившие давать уроки, и другие посетители были безукоризненно одеты во фраки и носили знаки отличия, я никогда не забуду, как американский дантист деловито работал у Ольгиного рта в тщательно заколотом фраке, с закатанными на запястьях рукавами и внушительной россыпью орденов, блестевших на его груди.

Большое удовольствие доставляли нам гатчинские пикники долгими северными летними вечерами, когда темнота не наступала, а только мягкие серые сумерки ползли по небу. В причудливых старинных русских экипажах, одни на сиденьях, сдвинутых спиной к спине, как ирландские прогулочные вагоны, другие в виде двух сцепленных подков, мы ехали к месту назначения длинной процессией, а повар и его спутники замыкали ее.

Когда мы приезжали, готовились к обеду и все младшие члены группы настаивали на том, чтобы помочь с готовкой, в то время как старшие осматривали окрестности.

На одном из таких пикников императрица Мария посетила интересующий ее монастырь, и мы с сестрой Минни сопровождали ее. Все монахини вышли встретить ее, и после торжественного пения Те Deum в покоях Матери-Настоятельницы подали чай. Князь Юсупов-старший[77], стоявший лагерем поблизости со своим кавалергардским полком, был среди приглашенных и предложил императрице, поскольку она была шефом полка, чтобы немного позже она поприветствовала кавалергардов.

Ворота монастыря выходили на широкую аллею перекинутым через овраг широким пешеходным мостом. Императрица заняла свое место на этом мосту, а все монахини со священниками и прислужниками, несущими крест и святые иконы, сгруппировались позади нее.

Моя сестра Минни и я подошли к мосту на противоположной стороне дороги, держа наготове наши камеры, и к нам присоединился придворный фотограф.

Вскоре мы услышали звуки военной музыки, и показались кавалергарды во главе с князем Юсуповым. Они являли великолепную картину на своих великолепных черных конях, в сверкающих мундирах, когда медленно проезжали мимо императрицы. Мы как раз собирались сделать снимки, когда вдруг раздался зловещий треск, сопровождаемый хором пронзительных криков, и переполненный пешеходный мост напротив нас рухнул, а монахини и священники исчезли в канаве! Только императрице, стоявшей на самом краю, удалось избежать падения; все остальные лежали в безнадежном смятении, в то время как полк с военным бесстрастием проезжал мимо. К счастью, ров был сравнительно неглубоким, а земля — мягкой, так что никто не пострадал.

Летом двор переезжал на побережье Балтийского моря, где у всех великих князей были дворцы, а император останавливался в Петергофе, красивом поместье, простиравшемся на много миль вниз к морю и вмещавшем большой дворец, который использовался только для официальных приемов, ферму и ряд коттеджей, один из которых занимал император и его семья, а другой — вдовствующая императрица. Петергофский парк славился своими фонтанами. Многие из них были произведениями известных скульпторов, изображающими мифологические сцены, другие представляли собой просто гигантские столбы воды. Непосредственно рядом с дворцом была группа, окружавшая огромный бассейн, увенчанный фигурой Самсона, убивающего льва, из пасти которого извергалась струя воды, поднимавшаяся выше дворцовой крыши. Ниже был длинный канал, окаймленный чередующимися соснами и фонтанами. В сером свете летних вечеров эффект был фантастически прекрасен, а парк считался излюбленным местом свиданий высшего света, который заезжал сюда после обеда, чтобы побродить по прохладным лужайкам и послушать музыку Императорского оркестра.

В другие вечера на озерах устраивались торжественные представления императорского балета из Санкт-Петербурга, танцующего на плавучей сцене, а весь двор собирался там, чтобы посмотреть на них: дамы в изысканных платьях, кавалеры в живописных мундирах.

Кажется почти невероятным, вспоминая те дни, когда Россия была самой богатой страной в Европе, а Императорский двор превосходил прочие культурой и элегантностью, что никто из тех блестящих, беззаботных кавалеров и дам, которые представляли прежний режим, не осознавал надвигающейся трагедии, пока не стало слишком поздно. Если бы они сделали это, возникает вопрос, нельзя ли было бы это предотвратить. Эти фонтаны Петергофа играли, как когда-то играли фонтаны Версаля, радуя цвет нации, один двор аплодировал артистам Императорского балета, другой — Мольеру и Моцарту. Но провести параллель там было некому. Когда-нибудь мир узнает, что счастье и красота должны быть прерогативой многих, а не избранных, но пока этого не произойдет, цивилизация будет продолжать совершать одни и те же ошибки, расплачиваясь и получая одни и те же наказания.

Обычно я делил свое время на Балтийском побережье между пребыванием у императрицы Марии в Петергофе, у моей сестры Минни во дворце ее тестя Михайловка и у брата моей матери, Великого князя Дмитрия[78] в Стрельне. Лето проходило в веселье и удовольствиях… все прошло так быстро, потому что это были последние годы мира и безопасности, которые многие из нас хотели запомнить.

Когда разразилась революция, муж моей сестры, Великий князь Георгий[79] и его брат Николай[80], с Великими князьями Павлом[81] и Дмитрием, были в числе первых арестованы большевиками в Санкт-Петербурге, где они находились в заключении семь месяцев, живя в ужасных условиях и на голодном пайке.

Однажды утром в камеру вошли тюремщики и приказали им собирать вещи.

— Вам повезло, — сказали они. — Сегодня утром вы получите документы об освобождении.

Они собрали свои немногочисленные вещи, раздали большую их часть в качестве сувениров своим охранникам и радостно вышли на солнечный свет. У ворот тюрьмы их ждал грузовик, и, к их удивлению, им приказали сесть в него.

— Вас доставят в советскую комиссию для получения ваших бумаг. Это простая формальность.

Ничего не подозревая, они ехали по улицам, впервые за много месяцев строя планы. Но вместо свободы им дали смертный приговор, заставили копать себе могилы, выстроили у Петропавловской крепости и расстреляли![82]

Далеко, в тихом Харрогейте в Йоркшире, где моя сестра открыла больницу, она тщетно ждала известий о своем муже. Она и две ее дочери были в Англии, когда началась война, и не смогли вернуться по суше через Германию. Хотя она и хотела предпринять морское путешествие, Великий князь Георгий и слышать не хотел, чтобы она добиралась к нему сквозь строй вражеских подводных лодок и выставленные вдоль побережья мины: «В Англии гораздо лучше, и война не будет длиться вечно», — писал он. Но в России разразилась революция, и через некоторое время его письма прекратились. Она ждала, все еще надеясь. Правду она узнала через много недель после его гибели.

Еще одним восхитительным местом для отдыха была большая вилла[83] великого князя Владимира[84] в Царском селе. Великая княгиня была одной из самых очаровательных и, безусловно, самых блестящих женщин в императорской семье, и у нее можно было встретить художников, музыкантов и всех интересных иностранцев, которые оказывались в России. У ее второго сына, Великого князя Бориса[85], был свой дом в английском стиле[86], и я, когда мог, тайком пробирался туда и играл в покер.

Борис любил живность, и у него был необычный питомец, огромная ручная свинья, известная как Огюст, которая была домашним любимцем. Огюсту недоставало только красоты, зато у него были все остальные достоинства: ум, личность и мягкость нрава. Он бегал рысью за своим хозяином, словно собака, выпрашивал лакомства со стола и проделывал целый репертуар трюков.

Одним из самых интересных впечатлений в России было посещение Тифлиса в 1901 году, когда мы с мамой были на праздновании столетия присоединения Кавказа. Мы пересекли Черное море на пароходе до Батума и отправились в Боржом, где остановились у Великого князя Михаила[87], у которого там была вилла[88], построенная прямо над рекой, в самом сердце этой дикой и гористой страны. Мы провели несколько дней, катаясь по холмам, ловя рыбу в ручьях, заполненных форелью настолько, что ее было легко поймать, и охотясь в лесах, кишащих горными козлами, медведями и волками.

Г-н Штукер стал поклонником местного спорта, преодолевая пороги на плотах, которые были построены из бревен, связанных вместе. Плоты управлялись людьми, вооруженными длинными шестами. Местные жители были в этом мастерами, и все-таки это было достаточно опасно, так как бревна неслись с ужасающей скоростью стремительным течением, в нескольких дюймах от больших скал и нависающих деревьев.

Мы прибыли в Тифлис после двухдневного пути из Боржома и остановились у наместника князя Голицына[89]. Город был переполнен людьми, приехавшими на торжества со всех концов Кавказа. Каждый день проходили смотры, официальные обеды и ужины.

Одним из главных событий недели стало торжественное представление в опере, на котором присутствовали депутации от всех кавказских племен. Разница в типах была чрезвычайной. Веками Кавказ был пристанищем разных народов; политические изгнанники, авантюристы, солдаты со всех концов Европы попадали сюда, женились и оседали со своими семьями. Прошли года, земля поглотила их, но потомки остались верны привитым им обычаям и традициям, даже языку предков.

До сих пор в глубине Кавказа вы можете найти шотландские поселения, точное происхождение которых неизвестно. Жители носят килты, танцуют под барабаны, играют на инструменте, очень похожем на волынку, и до сих пор воспроизводят мелодии старинных шотландских песен, хотя слова их непонятны никому, кроме них самих.

Есть германские племена, в которых говорят на странном искаженном немецком языке, кроме того, итальянские и греческие племена, которые также сохранили большую часть характеристик своей исконной расы. Я разговаривал с часовым одной из этих греческих колоний, и хотя язык, на котором он говорил, очень отличался от обычного греческого, я мог его разобрать.

Племя, которое я нашел наиболее интересным, было хевсуры[90], потомки крестоносцев, которые остались на Кавказе, возвращаясь из Святой Земли. Это были высокие, прекрасно выглядящие мужчины, одетые в средневековые доспехи, которые привезли их предки из Палестины, шлемы, помятые в битвах прошлого, кольчуги, украшенные выцветшими очертаниями креста. Их оружием были копья и короткие мечи рыцарей-крестоносцев.

Живописные фигуры всех этих различных делегаций племен заполнили маленький оперный театр, так что публика была намного красочнее и интереснее, чем артисты на сцене. Все гости вели себя наилучшим образом и спокойно сидели, наблюдая за представлением и вежливо аплодируя в конце номера. Но едва наместник и высокопоставленные чины удалились, началось столпотворение. Стремясь заполучить сувенир, люди начали рвать все, что попадалось им под руку. Портьеры были сняты и разрезаны на куски, возможно, чтобы снабдить блузами жен и возлюбленных, чехлы со стульев сорвали, даже позолоченные украшения на деревянных изделиях исчезли. Робкий маленький директор театра и его сотрудники были слишком напуганы, чтобы противостоять диким воинам гор, и прошло некоторое время, прежде чем удалось восстановить спокойствие, но к тому времени театр превратился в руины.

В последний вечер нашего пребывания в Тифлисе состоялось увеселение под открытым небом, на котором все дамы были в национальных костюмах, состоявших из короткого жакета, широких складчатых юбок и крошечной шляпки-таблетки. Эффект был восхитительным, особенно во время традиционного танца, где они скользили, едва передвигая ноги, а юбки ритмично качались в такт музыке.

В очередной мой приезд в Россию мама предложила мне побывать в Киеве и посетить знаменитые соборы и монастыри.

В те дни к множеству чудотворных святынь многовекового города стекались паломники со всех концов России. Мы ходили от одной церкви к другой, каждая из которых содержала какое-нибудь бесценное сокровище: Богородицы, чьи одежды сверкали драгоценностями, изысканные фрески и иконы, написанные старыми византийскими мастерами. В одном храме были мощи святой Анны, положенные в гроб из чистого золота; в другом — фрагмент Креста в искусно вырезанном ларце, усыпанном изумрудами и рубинами.

В монастыре нас проводили в катакомбы, тянущиеся на многие километры под рекой[91]. Спускаться в тускло освещенные коридоры со слабым запахом сырости и разложения и каждые несколько мгновений натыкаться на мумифицированный труп какого-нибудь святого или бывшего настоятеля, лежащего в открытом гробу, все еще одетого в мантию, было для меня ужасным опытом. Мое первое впечатление было на редкость неприятным, так как мне не дали представления о том, что я должен был увидеть.

Вход в эти катакомбы представлял собой длинный туннель, вымощенный медью, который уходил прямо в недра земли. Он был чрезвычайно скользок, о чем меня не предупредили степенные монахи и сановники, проводившие мне экскурсию, в результате чего я потерял равновесие, соскользнул по всей длине и прибыл в небольшую ячейку. В слабом свете горящей лампады я увидел фигуры трех мумифицированных святых. Я был так напуган вторжением в эту жуткую компанию, что оставался неподвижным до тех пор, пока ко мне не присоединились мои спутники!

На обратном пути я посетил Одессу. Была отправлена обычная телеграмма, уведомляющая власти о моем прибытии, но произошла какая-то ошибка, и вместо меня указали имя моего старшего брата Георга и был устроен впечатляющий официальный прием, расстелены красные ковры, ряд гражданских и военных сановников во главе с оркестром и почетным караулом ожидали на платформе наследного принца Георга Греческого. Они просто остолбенели, когда из поезда вышел маленький мальчик в сопровождении репетитора.

Я, конечно, был в восторге от приема и развлечений, подготовленных для моего брата. Все началось с завтрака в доме генерал-губернатора барона Каульбарса[92], огромного человека с громким голосом и веселым смехом. Его экипаж, запряженный великолепными русскими рысаками, ждал у его дома, и он предложил мне сесть в нее и поехать с ним, к ужасу бедного Штукера, который знал, что барон был излюбленной мишенью нигилистов[93] и что уже было предпринято несколько покушений на его жизнь. Тем не менее, мы тронулись в путь: старый кучер в ватнике сидел на козлах, а мы с бароном — сзади.

Мы были на вершине длинного крутого холма с крутым изгибом у подножия, когда что-то, должно быть, испугало лошадей, потому что они рванулись без предупреждения. Барон схватил меня одной из своих больших рук, заставляя вернуться на свое место.

— Не двигайся, не двигайся, — заорал он.

Затем он перегнулся через козлы и схватил поводья, за которые уже цеплялся кучер, и двое мужчин тянули и напрягали изо всех сил, пока наконец лошади не остановились всего в нескольких футах от обрыва.

Все произошло так быстро, что я едва успел испугаться, но мистер Штукер, видевший все из экипажа, в котором он ехал за нами, пережил несколько неприятных мгновений!

По какой-то причине поездки в Одессу и обратно часто превращались в странные приключения.

Я никогда не забуду, как однажды заехал туда на обратном пути из Крыма и попал в самую сильную бурю, которую когда-либо переживал. Всю ночь мы беспомощно качались, ожидая в любой момент пойти ко дну. Когда наконец наступило долгожданное затишье и нам удалось войти в Одесскую гавань, я как раз готовился засыпать, когда меня разбудил ожесточенный спор между нашим капитаном и владельцем пароходства, который громко оплакивал опасности, которым подвергся его корабль. «Вы прекрасно знаете, что у него пробито дно и он может пойти ко дну в любой момент; нечего было выходить в море в такую погоду», — утверждал он с такой убежденностью, что я благодарил себя за то, что дожил до того, чтобы услышать разговор!

Позже утром я пересел на корабль, направлявшийся в Константинополь, и продолжил свое путешествие. Но мои приключения на этом не закончились!

Я обедал за капитанским столом, когда почувствовал на себе чей-то взгляд. Я поднял глаза и столкнулся с неподвижным и остекленевшим взглядом мужчины в конце стола. Встретившись со мной взглядом, он стал смотреть еще пристальнее, но я отвернулся и сделал вид, что не обращаю внимания. Потом он вдруг вскочил со своего места и, упав на колени перед иконой на стене, начал усердно молиться. Потом он поднялся с колен и подошел прямо ко мне, опустился к моим ногам и, схватив мою руку, стал покрывать ее поцелуями.

— Не обращайте внимания, бедняга сошел с ума, — прошептал мне капитан, хотя эта информация казалась лишней. — Возвращайся к себе и доедай свой обед, — строго сказал он, обращаясь к своему странному пассажиру. Мужчина кротко вернулся на свое место, но не пытался есть, а только продолжал смотреть на меня.

Я терпел, сколько мог, но этот дикий взгляд обеспокоил меня, и я удалился в свою каюту.

Не прошло и нескольких секунд, как в дверь постучали. К счастью для меня, вместо того чтобы попросить посетителя войти, я подошел к двери и сам ее открыл. Там стоял бедный сумасшедший, который, очевидно, следовал за мной. Увидев его, я попытался закрыть дверь, но это было невозможно, потому что он бросился на нее и толкнул изо всей силы. Тем не менее мне удалось оттолкнуть его, что дало мне преимущество. При этом мне удалось позвонить в колокольчик, который был в каюте, и, к моему невыразимому облегчению, я услышал шаги. Через мгновение появился стюард, высокий крупный мужчина, который тут же бросился на моего непрошенного гостя. Сумасшедший обладал нечеловеческой силой, и понадобилось пять матросов, чтобы одолеть его и доставить в каюту. Я не выходил из каюты, пока доктор не заверил меня, что безумец спокойно спит после инъекции морфия, которую ему сделали.

На следующее утро капитан пригласил меня подняться на мостик. Мы только что вошли в Константинополь, и Босфор представлял собой прекрасное зрелище с десятками маленьких турецких каяков, скользящих по голубым водам со всех сторон от нас, хотя требовалось немалое искусство навигации, чтобы не столкнуться с ними. Внезапно я снова ощутил неприятное чувство, что за мной наблюдают. Я посмотрел вниз, и там, на палубе, увидел своего «друга» с пристальным взглядом! Ему удалось выбраться из каюты и незаметно подкрасться к трапу. Одним прыжком он оказался на мостике, и началась погоня.

Пространство было ограничено, но преследование велось на максимальной скорости. Мы бегали по мостику, то забегая в рубку, то выскакивая из нее, в то время как капитан не мог отвести глаз от навигации корабля ни на секунду и мог только кричать о помощи. В конце концов, когда я был почти измотан, подоспели три или четыре матроса, связали беднягу и доставили на берег в лечебницу.

Позже я навел справки о нем, и мне сказали, что он умер в течение сорока восьми часов после того, как покинул корабль. Выяснилось, что это был грек, находившийся в приюте в Одессе, страдающий религиозно-патриотической манией, и что его выписали как раненого. К сожалению, случайная встреча со мной, членом королевского дома его страны, повергла его в безумие.

Обыкновенно я проводил часть года у моей сестры Марии на ее вилле под Ялтой.

Крым с его темными горами, увенчанными соснами, спускающимися к сапфировому морю, невероятно красив. Вереница пестро оштукатуренных вилл, окруженных цветущими садами, казалась фантастической, словно игрушечный город.

Ливадийский дворец[94], любимая резиденция императора Николая II, находившийся недалеко от Ялты, представлял собой большую виллу, построенную в итальянском стиле на месте более старой, первоначально принадлежавшей греческому эмигранту[95], которому она была подарена Екатериной Великой; первый владелец назвал дворец в честь места своего рождения.

Рядом с Ливадией стоял дом моего деда, Ореанда — большая вилла из серого камня с широким двором, обнесенным мраморными колоннами. Когда позже он сгорел дотла[96], остались стоять только эти колонны, и моя сестра Мари приказала поставить их в своем саду. Он был похож на греческий храм, достаточно гармоничный в Крыму, ибо там было еще много следов самой плодовитой расы древнего мира, а остатки греческой колонии действительно были найдены при раскопках неподалеку от ее виллы.

Я не могу даже представить себе Крым в современной новой России. При старом режиме это было место отдыха. Иногда я задаюсь вопросом, сколько из этих цветущих садов и игрушечных вилл все еще стоят, или безжалостная волна времени полностью смыла их со всем, что они представляли?

В их стенах разыгрывались трагические сцены революции, когда Крым был в руках то одной партии, то другой; охваченный ненавистью, закаленный ужасами Гражданской войны и ужасом репрессий.

На вилле моей сестры, Харакс[97], вдовствующая императрица Мария провела свои последние несчастливые недели на земле, которая была ее домом более полувека, прежде чем отправилась в изгнание на британском военном корабле.

Когда вспыхнула революция, она была в Киеве, а оттуда сумела добраться до Главного штаба армии в Могилеве, где застала императора в полном неведении о делах в Петербурге, изолированного от своей семьи и окруженного советниками, которые только что втянули его в самую роковую ошибку в его жизни — в подписание акта об отречении от престола.

Мать и сын провели вместе один день. Что произошло между ними, никто не знает, потому что ни один из них впоследствии не упоминал об этом. Императрица, верная привычке всей жизни, никогда не теряла самообладания, прощалась с сыном так спокойно, как будто собиралась в недолгую дорогу. Больше она никогда не видела его.

В первую смуту революции внимание всех партий было приковано к Петербургу[98], где Временное правительство брало бразды правления в свои руки, и к фронту, где Керенский делал все возможное, чтобы привести в порядок колеблющиеся войска. Императрица-мать, укрывшаяся в Крыму на даче[99] дочери Ксении[100], оставалась незамеченной до конца апреля 1917 года, когда без предупреждения прибыл отряд солдат и арестовал ее и ее домочадцев.

Она была ошеломлена. Со свойственной ей способностью выбрасывать неприятные факты из головы она все это время отказывалась верить в существование революции и относилась ко всем слухам как к ложным. То, что солдаты осмелились вторгнуться в ее жизнь, разграбить ее вещи и конфисковать ее заветный молитвенник и иконы, было для нее чем-то невероятным. Когда они не обратили внимания на ее возмущенные протесты и засмеялись над ее гневом, она удалилась в свою комнату и залилась слезами беспомощности.

Пока у власти было Временное правительство, она еще могла сохранять иллюзию свободы, ибо ей разрешалось ездить с одной виллы на другую, принимать гостей и вести более или менее нормальную жизнь. Но в октябре Временное правительство пало, и вся страна оказалась в руках большевиков.

Императрица-мать, ее дочь великая княгиня Ксения, ее муж, их дети и другие члены императорской семьи были арестованы на вилле с высокими стенами, принадлежавшей великому князю Петру[101]. Там они находились под охраной день и ночь, и никто из внешнего мира к ним не допускался, за исключением воспитателя детей, который, как обычно, продолжал давать им уроки. Все деньги, которые у них были при себе, конфисковали во время ареста и им не разрешалось ничего брать, так что со временем они остались без средств на покупку даже самого необходимого.

Тогда воспитатель мужественно вызвался ехать в Петербург: рассказать датскому посланнику Скавениусу[102] о таком положении и получить от него деньги для императрицы. Для охранника он выдумал какую-то историю о посещении родственников, и, ничего не заподозрив, они позволили ему сесть на поезд до Петербурга.

По прибытии он отправился прямо в датское посольство, где после небольшого промедления г-н Скавениус раздобыл сумму в 120 000 рублей (около четырех тысяч фунтов стерлингов), которую он передал ему банкнотами. Засунув их в карманы, гувернер вернулся в дом, где остановился в Петербурге. Но большевики были очень заинтересованы в его передвижениях и шпионили за ним, не прошло и часа, как он пробыл в своей комнате, как к нему постучали и доложили, что явился комиссар и группа солдат, чтобы доставить его в штаб. Чтобы выиграть время, он ответил, что спит и спустится, как только оденется.

В оставшиеся несколько минут он вынул пачки банкнот и в отчаянии оглядел комнату в поисках тайника. Лучшее, что он смог найти, была клеенка перед умывальником, и, торопливо разорвав ее, он приклеил купюры на внутреннюю сторону, прежде чем спуститься вниз.

Как он и ожидал, его отправили под арест и после длительного допроса, в ходе которого не удалось ничего обнаружить, посадили в тюрьму. Однако, поскольку доказать что-либо было невозможно, его освободили, продержав несколько дней.

Он вернулся в дом, где его арестовали, и там, к своему ужасу, обнаружил, что его комната подверглась обыску. Клеенка была разорвана и лежала неряшливой кучей в одном углу. Он взял ее и машинально встряхнул, без малейшей надежды что-нибудь найти. К своему изумлению, он обнаружил, что пачки банкнот все еще целы и прочно приклеены к поверхности. Большевики внимательно осмотрели настил и даже взялись за доски в поисках, но не подумали о том, чтобы перевернуть клеенку!

Следующим вопросом было то, как доставить деньги в Крым, и после долгих раздумий он решился на план настолько смелый, что только его простота помогла осуществить его.

Он купил книгу, длинный трактат по философии, подходящий для более легких занятий репетитора, и, вырезав большую часть ее страниц, вклеил банкноты в остальные. Его и его попутчиков несколько раз обыскивали в поезде, но конвоиры лишь мельком взглянули на книгу, которую он вежливо протянул им для осмотра, и он смог возвратиться в Ялту и доставить деньги вдовствующей императрице без дальнейших приключений.

Шли месяцы, условия в Крыму ухудшались, а страдания императрицы Марии и ее домашних усугублялись. Командир красных матросов, поставленный охранять их, чтобы показать свою жестокость, лишал их сначала одной маленькой привилегии, потом другой; подвергал их всяческим унижениям. Их жалели даже подчиненные ему матросы.

Однажды один из них, юноша лет восемнадцати, пришел в комнату императрицы и упал на колени перед ее креслом.

— …Мой срок службы здесь окончился, и я должен вернуться в Петербург, — сказал он. — Я пришел просить вашего благословения, прежде чем уеду.

В течение следующих нескольких минут она журила его, точно так же, как пожурила бы одного из своих внуков, говоря ему, что ему должно быть стыдно за ту роль, которую он играет в революции.

— Что бы сказала тебе твоя мать? — строго спросила она. — Полагаю, ты забыл все, чему она тебя учила. Где твой крест?

Он признался, что крест в кармане, так как у него не хватило смелости носить его на шее.

— Тогда отдай его мне сейчас же, — сказала императрица. — И я снова надену его на тебя.

Он ушел от нее в слезах, пообещав загладить свою вину. Некоторое время спустя она получила от него письмо, в котором он рассказал, что он вернулся в дом своего отца.

Но большинство конвоя не было похоже на него, ибо Царство Террора было в самом разгаре, и отбросы человечества научились наживаться на искренних убеждениях других, они грабили направо и налево и тратили доходы от награбленного имущества на себя. Достать кокаин или морфий для раненых было почти невозможно, так как в каждую аптеку Ялты вламывались вооруженные матросы, которые приставляли револьвер к виску провизора и принуждали отдавать весь запас наркотиков. Алкоголь любого сорта был разграблен и выпит, и даже йод и другие дезинфицирующие средства, которые можно было перегонять, постигла та же участь.

Единственным оправданием этих ужасных зверств могло быть только то, что большинство преступников все время находились под воздействием наркотиков. Волна порока, захлестнувшая всю страну, была, пожалуй, самым страшным аспектом революции, ибо увлеченные ею мужчины и женщины возродили пытки средневековья.

Особенно чудовищным извергом была одна девятнадцатилетняя девушка, которая избавлялась от своих жертв, просто заставляя их сидеть на краю бочки, в которую вылетали их мозги. Она тоже всегда находилась под действием наркотиков и в конце концов умерла от передозировки кокаина.

Во тьме этих пороков сияли отдельные подвиги мужества и самопожертвования.

В Кисловодске дети двух семей, моих друзей, были приговорены большевиками к расстрелу и выстроены вместе с матерями перед расстрелом. Их возраст колебался от семи до восемнадцати, но они безропотно ждали смерти, кроме самого младшего мальчика, который начал истошно плакать как раз перед тем, как должна была раздаться команда стрелять.

Неожиданно шеренга солдат дрогнула и заколебалась. Внезапно командующий опустил руку. «Я этого не вынесу», — закричал он и убежал с места происшествия, в то время как его люди, смутившись, оставили строй.

Дети были спасены, так как прошло несколько дней, прежде чем другой командир был послан казнить их, но к тому времени им удалось сбежать. Человек, который дал им отсрочку, был расстрелян за неподчинение приказу.

Вдовствующая императрица избежала гибели от рук большевиков в 1918 году, когда красные были изгнаны из Крыма наступающими немцами. Уполномоченный в Ялте решил, что до эвакуации округа предпочтительнее избавиться от членов императорской фамилии, находившихся у него в плену, и послал отряд своих людей с приказом начальнику стражи доставить их на казнь.

Заключенные услышали, как к воротам подъехали тяжелые грузовики, и вскоре зал их виллы заполнился солдатами, которые грубо приказали им собрать вещи на всякий случай для «путешествия». Все они, кроме старой императрицы, догадывались, что это значит, но сопротивление было бесполезным, и все готовились вести себя как можно хладнокровнее, когда начальник их охраны, чьи оскорбления и жестокость усугубляли страдания заточения, неожиданно потребовал список имен заключенных, которые должны были быть доставлены. В течение двадцати минут они ждали в напряжении, пока он внимательно просматривал списки, обдумывая то одно, то другое, настаивая на сверке с подробными документами в каждом случае. К тому времени, когда он добился освобождения для младшего сына великой княгини Ксении на том основании, что, поскольку ему было всего десять лет, «у него было достаточно времени, чтобы вырасти хорошим гражданином», и для врача, услуги которого были «необходимы для гвардии», прошло еще десять минут, и солдаты, заведовавшие грузовиками, утратили терпение.

Все формальности, по-видимому, были закончены, когда командир вдруг спросил:

— У вас есть документы, разрешающие перевод?

Ему сказали, что все в порядке, но он настоял на том, чтобы увидеть их.

— Но они подписаны в Ялте! — воскликнул он. — Я, конечно, не отдам вам своих пленников. Я получаю приказы из Петрограда и ниоткуда больше.

После этого начался гневный спор, комиссары из Ялты утверждали, что их послали за пленными и без них они не могут возвратиться, а начальник караула, поддерживаемый своими матросами, упорно отказывался подчиняться кому-либо, кроме уполномоченных в Петрограде. В конце концов, когда стало казаться, что между ними вот-вот разразится ожесточенная битва, солдаты ушли, поклявшись отомстить охранникам и пообещав вернуться на следующий день.

Но еще до следующего утра начальник караула получил телеграмму, предписывающую ему ни в коем случае не выдавать пленных и возлагающую на него ответственность за их безопасность. Через несколько часов немцы вошли в Ялту, а красная гвардия была расформирована. Начальник охраны приехал проститься с императрицей Марией, и тогда заключенные впервые узнали правду.

Их жестокий тюремщик занимал свой пост просто для того, чтобы защищать их, когда в этом возникала необходимость[103]. Он умышленно задержал солдат из Ялты и поссорился с ними, зная, что немецкие войска находятся в двадцати верстах от города и что, если он выиграет время, его пленные будут в безопасности. Он создал фальшивую телеграмму из Петрограда, рискуя собственной жизнью, если бы уловка была раскрыта.

— Но вы были последним человеком, которого мы считали своим другом, — сказала императрица. — Почему вы оскорбляли нас каждый день?

Он рассмеялся:

— Я должен был сыграть свою роль, иначе я потерял бы доверие своих людей и меня перевели бы туда, где я не смог бы помочь Вам.

Если бы не его вмешательство, русская революция пополнилась бы еще одной трагедией. Но, к сожалению, его уловку раскрыли, и он заплатил за свою верность жизнью[104].

Прошло два года. Крым был занят сначала немцами, а затем Белой армией. Тем не менее императрица Мария отказывалась покинуть Россию.

— Все будет кончено через несколько недель, — всегда говорила она, когда кто-нибудь пытался ее переубедить. Как и все остальные, она питалась сырой репой, льняным маслом и изредка гороховым супом, но никогда не жаловалась.

Король Англии[105] несколько раз отправлял за ней военные корабли; ее сестра, королева Александра[106], снова и снова писала ей, убеждая ее приехать к ней, но безрезультатно, несмотря на то, что Белая армия была отброшена, а красные были в нескольких милях от Ялты! Женщин и детей постепенно уводили в безопасное место на борт британских крейсеров, но императрица оставалась до тех пор, пока британский адмирал не указал ей, что ее присутствие в городе является помехой Белой армии, поскольку для ее охраны требовались войска, которые были нужнее на фронте.

После этого она неохотно согласилась уехать, но была в ярости на своих дочерей и на все свое окружение за то, что они «устраивали такую возню по пустякам». Она сидела среди багажа и суеты, браня их на все лады, не в силах даже тогда допустить, что может существовать такая неприятная вещь, как революция.