Мемуары

Глава XVI В Италии. — Римские охоты. — Смерть матери

После похорон Нэнси я отправился к моей невестке Хендерсон Грин и ее мужу в Монклер, где их неизменная доброта и понимание помогли мне пережить первые недели горя и одиночества. Потом за дело взялся целитель «время» и рана стала постепенно затягиваться, хотя шрам остался навсегда.

Проведя несколько месяцев в Америке, я вернулся в Лондон с пасынком Уильямом Б. Лидсом и племянницей Ксенией. Срок аренды Спенсер-Хауса истек, и нужно было все перевезти. Серебро, мебель, картины и вещи, которые должны были быть разделены между мной и Уильямом, валялись повсюду в безнадежном беспорядке. Пока завершал дела, я жил в «Кларидже», а затем, проведя Рождество с матерью, уехал в Италию, оставив ее на попечение сестры.

Я не мог оставаться в Лондоне со всеми его тягостными ассоциациями и хотел выбрать место, в котором мог бы устроить дом для матери. С тех пор как разразилась русская революция, она не знала ни минуты покоя. Ее домами, или, вернее, ее так называемыми домами, были отели, один за другим… в Швейцарии, Париже, Лондоне… В лучшем случае она гостила в чужих домах. Она переносила все это с глубокой и непоколебимой верой в Бога, без единого слова протеста или жалобы. Так было всю ее жизнь: она никогда не думала о себе, а только о других.

Ни одно ее утро в Афинах не проходило без посещения благотворительных учреждений, больниц, школ и тюрем.

Всякий раз, когда она входила в палату, классную комнату или тюремную камеру, ее появление было подобно лучу солнца, и для каждого у нее всегда находилось слово сочувствия, сострадания или ободрения. На протяжении многих дней и ночей она могла часами сидеть у какой-нибудь бедной больничной койки, держа руку, которая ослабляла свою хватку только тогда, когда подкрадывалась Смерть. И в то же время ее собственная жизнь была полна печали.

Я хотел подарить матери по крайней мере собственный дом, если в моих силах дать его ей, поэтому занялся поисками.

Я выбрал Италию, во-первых, потому, что она напоминала бы ей Грецию, а во-вторых, потому, что ей подходил климат. В качестве предварительного шага я отправился в Рим и остановился у графа и графини Дентиче ди Фрассо. Они оба сделали все, что могли, чтобы рассеять мое уныние, и графиня Дороти, как называли ее все друзья, с ее безграничным остроумием и чувством юмора сделала больше, чем кто-либо, чтобы вернуть меня к жизни.

Наконец я нашел восхитительную виллу, принадлежавшую баронессе Алиотти, очаровательной и красивой ирландке, дважды выходившей замуж в Италии. В то время эта вилла находилась практически в деревне. Сейчас, увы, эта местность так застроена, что ее едва можно узнать.

Я с первого взгляда влюбился в это место. Полные солнечного света лоджии, террасы и большой сад были именно тем, что я искал, а с башни, которая располагалась с одной стороны и выглядела настолько нелепо, что я добавил еще одну, чтобы сбалансировать фасад, открывался великолепный вид. Работы по покраске, перестройке и установке новых ванных комнат и кухонной плиты заняли несколько месяцев, хотя архитектор, которого я нанял, показал себя человеком с экономным складом ума. Найдя в вестибюле монументальный камин, он предложил продать его в таком виде, потому что из него могла получиться красивая гробница! Однако мы использовали его менее мрачно — разобрали и превратили в несколько меньших по размеру каминов для новых комнат.

Во внутренней отделке мне помогал мой двоюродный брат, принц Филипп Гессенский[274], который впоследствии женился на принцессе Мафальде, второй дочери короля Италии[275]. Он обладал прекрасным вкусом, а их маленький домик в парке виллы Савойя, римской резиденции короля и королевы — жемчужина архитектурного искусства.

Пока шел ремонт, я перевез свое имущество из Спенсер-Хауса, а заодно и все вещи, оставленные матерью в Афинах, когда она отправилась в свое последнее путешествие в Россию. Когда дворец был конфискован, мадам Каролу сохранила не только всю мебель и безделушки, но и большую часть вещей, принадлежавших отцу и остальным членам семьи.

Из Лондона прибыло 11 фургонов, и, так как мы не были готовы расставить их содержимое, все выгрузили в саду, прямо перед входом. К счастью, весна была теплая! Затем начали приходить вещи из Афин и дополнили этот хаос.

Я рано облысел, но в тот момент рвал на себе оставшиеся клочки волос, пытаясь все перенести, расставить, покрасить и сложить в кратчайшие сроки. В те дни у меня было только два вида занятий — разгрузка мебели и верховая езда. У Фрассо я пристрастился к римской охоте. В те дни они еще проходили сравнительно недалеко от города, поскольку пригороды еще не разрослись настолько, что лошадей приходится увозить и привозить на грузовиках. Новичку римский ландшафт может показаться плоским и скучным, но это очень обманчиво. Трудно вообразить себе такое количество оврагов, ручьев, неожиданных каменных препятствий и заборов из колючей проволоки, и если вам удалось охотиться там несколько сезонов и выжить, поверьте мне на слово, вам не стоит бояться никакой другой езды по пересеченной местности в Европе.

Почти все римское общество, по крайней мере те, кто мог позволить себе содержать лошадей, десять или пятнадцать лет назад были большими поклонниками этого вида спорта. Сейчас, когда возникли трудности с транспортом, он уже не так популярен, как раньше. Тем не менее, знаменитая школа верховой езды «Tor di Quinto» продолжает обучать итальянских и иностранных учеников.

Фрассо одалживал мне лошадей, одна из которых принесла мне мой первый трофей — лисью голову, которую называют маской и которая в Италии считается главным трофеем, а не хвост, как это принято в Англии. Лапа передается второму участнику убийства.

Позже я ездил на ирландском скаковом из ливрейной конюшни, огромном коне, настолько высоком, что каждый раз, когда я ставил ногу в стремя, чтобы взобраться на него, колено оказывалось вровень с моим ртом. Он был таким же импульсивным, как и большинство представителей этой породы. Всякий раз, когда мы подходили к какому-нибудь внушающему благоговение склону, он поднимал копыта, громко ржал и бросался в бездну. Когда это случилось в первый раз, я закрыл глаза и мысленно отдал Богу душу! Мы помчались вниз, перешли вброд что-то, о чем я не помню, и стремительно помчались вверх по другой стороне. Через некоторое время я привык к его повадкам, и именно эта его эффектная выходка стала нескончаемой радостью для остальных участников охоты.

Падения довольно часты при римской охоте. У маркиза Казати, женатого на красивой американке, была особенно неприятная лошадь, по вине которой чуть не случилась трагедия. Мы поднимались на крутой холм, увенчанный одним из этих ужасных заборов. В нескольких ярдах справа от нас были ворота, и я крикнул ему, чтобы он проехал через них, но он не последовал совету. Его лошадь, уставшая после долгого бега, не смогла преодолеть препятствие и рухнула на землю вместе с наездником. Я, проехав через ворота как раз вовремя, стал свидетелем падения. Лошадь поднялась и побежала пастись, явно довольная своим достижением, но бедняга маркиз остался лежать ничком без сознания. Это был красивый мужчина с орлиными чертами лица и довольно выступающим носом, но, когда я перевернул его на спину, носа не было видно, была лишь пуговица на его месте.

Я поспешно огляделся в поисках остальных участников охоты, но, к сожалению, они были далеко позади, а тем временем я оставался с лежащим без сознания и явно тяжело раненым человеком на руках. Вдруг я вспомнил, что видел в долине корыто с водой, и, вскочив на коня, отправился на его поиски. У меня не было ничего, что могло бы служить емкостью, кроме моей мягкой шляпы, так что я наполнил ее до краев и, держа ее в зубах, попытался снова влезть, не пролив ни капли. Но я забыл одну особенность моего коня, а именно то, что он не выносил прикосновения к спине (я часто удивлялся, как конюхи вообще умудрялись его оседлать). Я коснулся одного из этих щекотливых мест, и тут же получил сильный удар, от которого шляпа отлетела в сторону, обдав меня с головы до ног содержимым. Но я снова наполнил ее и взобрался на коня, на сей раз успешно.

К тому времени, как я добрался до места катастрофы, подоспели остальные охотники, и я с облегчением увидел, что маркиза взяла на себя женщина, которая уже оказывала первую помощь. Но вода все равно пригодилась. Сейчас нос маркиза восстановлен в первоначальном виде, но его владелец пролежал тогда несколько недель.

Мать должна была приехать в Рим в апреле, так что нужно было поторопиться, чтобы подготовить обещанный дом в срок. Ее комнаты устроили так, чтобы напоминать те, что были у нее в Афинах. Украшения и мебель остались прежними, все ее книги и безделушки были расставлены, а ее картины висели на стенах.

В перерывах между расстановкой мебели я ходил на небольшие неофициальные вечеринки, ибо нет ничего более деморализующего и душераздирающего, чем сидеть в одиночестве и предаваться жалости к себе. Никогда не забуду доброту, проявленную ко мне тогда всеми моими римскими друзьями.

У Фрассо постоянно присутствовали люди за обедом или ужином, и потоки интересных личностей текли через их единственную гостиную: члены королевских семей, политики и артисты всех мастей.

В конце концов я решил, что лучший способ ускорить рабочих в моем новом доме — занять его самому. Это было похоже на кемпинг, потому что комнаты были обставлены лишь наполовину, но определенно ускорило работу. Потом приехала мать со своей фрейлиной и горничными, и атмосфера стала более домашней.

Одна из этих служанок была с матерью почти всю ее жизнь. (Я уже рассказывал историю о том, как она разгромила большевиков в словесной битве.) Но теперь она состарилась и была искалечена ревматизмом, поэтому мать наняла русскую сиделку, чтобы ухаживать за ней. Эта дама тоже была далеко не первой молодости. Она много лет проработала в больнице, которую мать основала в Пирее в память о моей сестре Александре[276], рано умершей жене Великого князя Павла. Помимо обычных греческих пациентов, там лечили сотни русских моряков. Однако после потрясений в Греции в 1923 году все, что было связано с нашей семьей, конфисковали, а больница попала под запрет. Персонал уволили, а сестер, большинство из которых были русскими, распустили зарабатывать на жизнь, как могли.

Так что со временем бедная старая сиделка встретила мою мать в гостинице, где она остановилась, и сразу же взяла на себя заботу о больной служанке. Но в одно прекрасное воскресенье матушка, вернувшись из церкви, обнаружила, что попасть в квартиру невозможно. Все двери были заперты, так как вторая служанка, нервничая, забрала с собой ключи, перед тем как уйти, оставив незапертой только комнату старушек, которая давала доступ ко всем остальным. Матушка тут же подергала эту дверь, но и она отказалась открываться, и только вздохи и стоны раздавались в ответ на ее неоднократные стуки и просьбы разрешить войти. Наконец, в отчаянии и чувствуя себя очень обеспокоенной, она позвала дежурного по этажу, которому удалось забраться в комнату через окно террасы.

Сцена, представшая его глазам, шокировала его! Две пожилые дамы сидели спиной к спине на полу, не в силах пошевелиться. Служанка упала, а сиделка, пытаясь помочь ей подняться, услышала хруст в спине и упала рядом с ней. Так они и остались сидеть плотно прижатыми к двери, так что открыть ее не было никакой возможности!

Новый дом был таким, как мы и хотели, а сад — нескончаемой радостью и моей гордостью, потому что я сам занимался им. Королева Мария Румынская, увлеченный садовник, разбирающаяся в цветах больше, чем кто-либо из моих знакомых, однажды обедала у нас и сделала мне ценный комплимент. У меня была идея посадить луковицы лилий в два огромных терракотовых горшка, и, поскольку во время ее визита лилии были в полном цвету, эффект был прекрасным. Повернувшись ко мне, она сказала:

— Я научила тебя многому, но обязательно скопирую эту идею.

Дом всегда был полон гостей, все члены семьи навещали нас по очереди, не проходило и двух дней, чтобы кто-нибудь не приезжал и не уезжал. Мать любила быть окруженной людьми, за обедом и чаем собирались гости разных национальностей, всевозможного статуса и социального положения. Поскольку она всегда ужинала наверху со своей фрейлиной и рано ложилась спать, вечера я проводил в одиночестве, и делал это как можно более неформально.

По этой причине я ввел в Риме американскую традицию фуршетов. Никто из тех, кто не жил в Вечном городе, где протокол подобен закону мидийцев и персов, не мог оценить благословение, которым оказалось это нововведение. Всех послов, кардиналов Святого Престола и прочих можно было пригласить одновременно, не опасаясь натянутых отношений, ибо прелесть фуршета заключается в том, что вы просто выбираете себе еду и садитесь, где пожелаете. Это гораздо интереснее, чем формальный званый обед, когда вам приходится сидеть рядом с кем-то, кого вы никогда раньше не видели и, вероятно, искренне надеетесь больше никогда не увидеть!

Такое безмятежное существование длилось два года, а потом мать покинула меня.

Незадолго до ее смерти со мной произошло нечто странное, о чем я расскажу всем, кто интересуется сверхъестественными вещами.

Дом был построен в форме буквы L, так что я мог видеть крыло матери из своего окна. Однажды поздно вечером я вернулся после бала и, откинув ставни перед тем, как лечь в постель, увидел, что оба ее окна ярко освещены. Было 2 часа ночи, и я задумался, почему она бодрствует в такое время, а потом заметил, что этот свет был вовсе не такой, как от ночника или обычной электрической лампы. Это было золотое сияние, которое, казалось, заполняло всю комнату.

На следующее утро я спросил ее, почему она не спала в это время ночи, но она с удивлением ответила, что никогда в жизни не спала лучше и ни разу не включала свет.

Вскоре я видел этот странный свет еще раз, а затем уехал во Флоренцию, в гости к королеве Софии, и забыл об этом.

Но однажды утром я проснулся со странным предчувствием, что должен срочно ехать в Рим.

Мы договаривались, что моя невестка и две ее дочери вернутся со мной на моей машине, и все утро я боролся с тем, что, как я уверял себя, было всего лишь нервным припадком. Но в конце концов ощущение, что что-то идет не так, стало настолько явным, что я поделился этим с моей племянницей, принцессой Еленой Румынской. Вместо того чтобы посмеяться надо мной, она посоветовала немедленно выехать, заверив, что она, ее мать и сестра приедут сами через несколько дней.

Я отправился в путь и, приехав в Рим, нашел мать мирно пьющей чай на террасе вместе с моей сестрой. Втайне называя себя дураком, я дал обет никогда впредь не поддаваться таким полетам воображения!

Но на следующий день мать заболела и менее чем через неделю ушла к отцу.

В ту ночь, когда она умерла, снова появилось это сияние, великолепный золотой свет, полный обещаний грядущей награды.