Мемуары

Глава VII Две восходящие звезды. — Первая революция. — Балканские войны. — Помолвка

В 1909 году в Греции были две восходящие звезды, два человека, далекие друг от друга по происхождению, образованию и обстоятельствам, вышедшие на первый план разными путями и с якобы совершенно разными целями, однако судьбы их слились воедино. Между ними было странное сходство, ставшее даже физическим. Одним из этих мужчин был Венизелос, а другим — Василий Захарофф[173].

Они вместе прошли свой путь к власти, стали друзьями, а после превратились в заклятых врагов и вели безжалостную войну сначала на одной стороне, а затем друг против друга. И когда все было кончено, звезды, взошедшие рядом, упали вместе, и два довольно одиноких старика, переживших мирскую славу, умерли один за другим.

Венизелос имел смешанное турецко-еврейско-армянское происхождение. Рассказывают, что, когда он родился, его тактичный отец вызвал из мечети представителей всех трех религий: греческого православного священника, раввина и имама — и заставил их ждать в разных комнатах. В дальнейшей жизни сын воспользовался родительской предусмотрительностью. Он обладал чертами всех трех рас: безжалостностью турка, любовью армянина к интригам и острым умом еврея. Он был сыном плотника и своего положения добивался собственными усилиями.

Происхождение Захарова окутано тайной. О нем так много написано, так много свидетельств приведено, но ни одно из них не является убедительным, потому что он очень любил сбивать с толку любопытных. Вся информация, которую я когда-либо знал о нем, сводилась к тому, что среди его предков были русские и греки. В его характере определенно присутствовали мистицизм, суеверие и художественная жилка, которые так часто встречаются у русских.

О нем говорили, что он начал карьеру официантом в афинском кафе, но трудно поверить в это, ведь он был человеком глубоко культурным, разбирающимся почти во всех предметах, прекрасно знающим не только современные языки, но и классические.

Венизелос впервые стал известен как заноза в боку моего брата Георга, который в 1898 году был назначен верховным комиссаром на Крите. Этот пост не был желанным, поскольку Крит считался рассадником интриг еще до того, как ни с того ни с сего появился Венизелос, потрепанный молодой человек с лисьей улыбкой, удивительным даром красноречия и еще большим даром убеждать других людей. Он мог говорить так убедительно, что даже мой отец, хотя и придерживался диаметрально противоположных взглядов, должен был признать, что, выслушав его в течение часа, он, как правило, неохотно убеждался в его правоте. Он никогда не был напористым или неотразимым; он был гладким, как шелк, нежным, подобострастным, с умом, гибким, как рапира, и непрекращающимся потоком слов. На менее бдительные людей он оказывал гипнотическое действие, он мог склонять толпы в любом направлении и крутить ими так и сяк. Его кампания на Крите была настолько успешной, что моего брата прогнали.

Тот 1909 год был для нас бурным. Отец изо дня в день жил в ожидании того, что его в любой момент свергнут, как это случилось с его предшественником, королем Оттоном. «Военная лига» и часть офицеров были настроены против правительства и ссорились между собой. Мои братья и я были вынуждены уйти в отставку.

Из Татоя мы наблюдали за знаменитой битвой при Саламине[174], когда одна половина флота сражалась против другой, к счастью, без особых потерь с обеих сторон.

В течение всего этого года страну жестоко раскачивали, поскольку то одна, то другая партия завоевывали господство. Мы не могли предугадать, в какую сторону качнется маятник, и могли только сидеть и ждать с упакованными чемоданами. Британский крейсер неделями стоял на якоре в бухте, готовый вывезти нас, если возникнет такая необходимость.

К счастью для нас, этого не произошло. Постепенно все утряслось. Революция, если это можно было назвать революцией, затихла, ни одна партия не знала, чего она хочет, и поэтому все пришли к выводу, что лучше мириться с существующими бедами, чем звать новые. Но для нас это была очень опасная ситуация. Управление любой балканской страной требует крепких нервов и чувства юмора.

В общей неразберихе ни одна партия не хотела формировать кабинет, и отец, верный своей политике управления, не встал на чью-либо сторону.

В этот момент на первый план вышел Венизелос. Королю представили его как единственного человека в Греции, способного собрать кабинет, не вызывая при этом гражданской войны. Итак, Венизелос явился во дворец на аудиенцию.

В те дни он был так беден, что носил потрескавшиеся ботинки и протертые штаны. Его шикарный сюртук, как он рассказал нам потом, был одолжен для этого случая. Но в нем было какое-то бессознательное достоинство, признак властной личности. Под шелковистой учтивостью виднелась железная воля и абсолютная бескомпромиссность. Он был прирожденным политическим авантюристом, пиратом и оппортунистом. Из всех людей на свете мой отец имел менее всего причин любить его, но факт остается фактом: он не только любил его, но и доверял ему. Его раз за разом ругали за это, но это не имело значения. Однажды государственный деятель, доказавший свою верность нашему дому, принес королю перехваченное письмо, в котором Венизелос открыто угрожал ему: «Я уже выгнал одного Георга и приехал в Афины, чтобы выгнать другого», — писал он.

На следующее утро он пришел на аудиенцию. Перед отъездом отец небрежно сказал ему, что хочет ему кое-что показать, и вложил ему в руку письмо. На этот раз его исключительный апломб покинул его. Все остатки румянца исчезли с его лица.

— Что Вы собираетесь сделать? — пробормотал он.

Отец покачал головой:

— Ничего. Возьмите это письмо. Я отдаю его вам в знак моей веры, потому что, несмотря на это, я доверяю вам.

Он доверял ему до самого конца.

Мое первое воспоминание о Василии Захарове восходит к детству, когда он обедал у моих родителей в Татое. Тогда он был более или менее в начале своего пути, красивый мужчина, выглядевший моложе своих сорока с лишним лет, с глазами ярко-голубого цвета, которые встречались с вашими с такой детской искренностью, что вы недоумевали, что же скрывается за ними.

После этого я видел его много раз, хотя мне так и не удалось изучить эту загадочную личность. Как и Венизелос, он появился на политической арене из ниоткуда. Его состояние уже тогда было очень значительным. Были всевозможные противоречивые размышления относительно того, как он его получил, некоторые из них были достаточно уродливыми. Он не обращал на них внимания и всегда молчал о себе. Он никогда не забывался, как многие люди, под чарами вина и разговоров, говорил он блестяще, но всегда на общие темы. Кто-то пришел к выводу, что он путешествовал по всему свету, встречал людей разных типов; все остальное было окутано тайной.

Он никогда не позиционировал себя как патриота и не заявлял, что питает особую привязанность к Греции или любой другой стране. Многое он приписывал удаче:

— Мне всю жизнь везло, — сказал он мне несколько лет тому назад во время одной из бесед. — Если бы не везение, меня бы давно убили или отправили пожизненно в какую-нибудь тюрьму.

Два восходящих деятеля политики и финансов впервые встретились примерно в 1910 году и поняли, что могут быть полезны друг другу. Венизелосу нужна была финансовая поддержка его партии, Захарову — мощная защита в его разнообразной деятельности. Это была любопытная схема, где каждый стоял на страже интересов друг друга, но внешне они представляли собой единый фронт. Года принесли им славу и успех, прибавили власти. Миллионы Захарова проложили путь к диктатуре Венизелоса, не раз выручали его из трудных ситуаций, помогали ему как при побеге, так при возвращении в Афины.

Захаров нашел Грецию полезной базой для своей сети деятельности. Поддержка Венизелоса имела первостепенное значение в его отношениях с другими иностранными государствами. И так продолжалось до тех пор, пока несколько лет назад партнерство драматически не завершилось в Монте-Карло жестокой ссорой между двумя мужчинами. Той ночью Венизелос выбежал из номера Захарова в Отель де Пари и направился в Афины.

Сэр Василий, в то время уже пожилой человек, но, как всегда, энергичный, с тем же неугасимым духом в слабом теле, был непримирим в своей вражде.

— Он пытался одолеть меня. Ни одному человеку еще никогда не удавалось этого, хотя некоторые пытались и сожалели впоследствии, — сказал он.

Больше они никогда не встречались, но каждый постоянно переживал за другого. Никто не знает, как велась битва и кто в ней одержал победу. Но звезды обоих закатились, сэр Василий потерял большую часть своего огромного состояния, Венизелос стал изгнанником и умер во Франции. Его старый друг последовал за ним в могилу менее чем через год.

Василий Захаров стоял за предложением португальского престола, сделанным мне в 1912 году. Он очень хотел, чтобы я его принял, и обещал неограниченную финансовую поддержку. Я ответил, что предложение меня не прельщает. Во-первых, свергнутый король Мануэл был одним из моих самых близких друзей, и мне было интересно, какую роль сыграл г-н Захаров в событиях, предшествовавших его отречению. Ходили слухи, что он был активным участником заговора. Во-вторых, ничто на свете не побудило бы меня принять это предложение. Корона — слишком тяжелая вещь, чтобы надевать ее легко. Ее должны носить те, кто рожден для этой судьбы. То, что любой человек может добровольно взять на себя ответственность в смутные времена, не будучи принужден к этому долгом, выходит за рамки моего понимания.

С тех пор мне предлагали еще два престола, Литовский и Албанский. Литовское предложение возникло, как я полагаю, среди литовцев в Соединенных Штатах, вероятно, под влиянием того факта, что у меня была жена-американка. Я ответил, что моя голова слишком лысая, так что корона может соскользнуть. Затем они прислали мне в качестве стимула подробное описание своего дворца, построенного Екатериной Великой, вместе с предполагаемыми планами его обновления, если я решу занять их престол. Они также сочли необходимым предупредить меня, что цивильный лист (под которым они подразумевали королевские привилегии) будет в моем случае меньше, чем в случае других государей, так как у меня богатая жена! Но меня заверили, что хотя она и американка, ее будут считать «абсолютно законной королевой». Они были удивлены, увидев, что она так же полна решимости отклонить предложение, как и я. Они, очевидно, думали, что ни одна женщина, и уж тем более американка, не сможет устоять перед столь ослепительной перспективой. На самом деле она сказала, что скорее станет фонарным столбом в Нью-Йорке!

В годы, непосредственно предшествовавшие мировой войне, все Балканы представляли собой ведьмин котел, в котором военные слухи постоянно кипели на огне, усердно подпитываемом крупными государствами-покровителями. Неизбежным финалом стал пожар, охвативший всю Европу, но в то время ни у кого не хватило ума это осознать. Итак, Греция, Турция, Болгария и остальные маленькие балканские государства от всей души колотили друг друга, пока дело не стало настолько запутанным, что бывшие союзники повернулись друг против друга, а остальной мир потерял счет тому, кто с кем воюет и зачем.

В 1912 году Греция объединила силы с Болгарией, Сербией и Черногорией против Турции[175], и после трехнедельной кампании наша армия под предводительством моего брата Константина, наследного принца, одержала решающую победу. Я был с ним в качестве одного из офицеров его штаба, когда он 10 ноября со своими победоносными войсками вошел в Салоники, и я никогда не забуду восторженного энтузиазма приветствующих его. С военной точки зрения это было достижение, которым мог бы гордиться любой полководец, но толпы, выстроившиеся на улицах, видели в нем не просто победителя, но посланного небом избавителя, освободившего их от ненавистного турецкого ига.

Несколько месяцев спустя мы с братом ушли со своими войсками в Эпир, оставив отца с небольшим войском, занявшим город.

В 1913 году король Георг вступил в период, который должен был стать одним из самых счастливых в его правлении. Мы успешно вышли из Турецкой войны, наша дипломатия держала болгар в узде, несмотря на их недовольство. Время мира и процветания казалось обеспеченным. Осенью Георг решил отречься от престола в пользу моего брата Константина.

— В ноябре я буду править пятьдесят лет, и этого достаточно для любого короля, — сказал он, когда мы попытались его отговорить. — Кроме того, Тино сможет сделать для страны гораздо больше, чем я. Он родился и вырос здесь, а я всегда был иностранцем.

Он намеревался отречься от престола в годовщину своего восшествия на него, но судьба распорядилась иначе.

Однажды утром в марте он шел по улицам Салоник в сопровождении своего адъютанта, когда в него выстрелил убийца. Пуля, выпущенная с близкого расстояния, пронзила сердце, и, хотя он был немедленно доставлен в ближайший военный госпиталь, уже ничего нельзя было сделать.

Убийцу доставили в полицию, но, хотя были проведены все возможные расследования, ничего не было обнаружено, поскольку те, кто стоял за преступлением, постарались оградить себя от любых разоблачений, которые он мог бы сделать, заставив его замолчать навсегда. Прежде чем он предстал перед судом, его нашли мертвым во дворе тюрьмы. Улики указывали на то, что его вытолкнули из окна.

Брат Константин и я были в штабе армии в Янине, когда получили телеграмму о смерти короля. Мы незамедлительно отправились в Афины и после принесения Константином присяги на верность Конституции отплыли в Салоники на яхте. Это было печальное путешествие, резко отличавшееся от радостного воссоединения, которое мы планировали тем летом.

Венизелос сопровождал нас, и мне, сидящему рядом с ним за обедом, приходилось бороться с отвращением. Было трудно слышать его громкие заявления о сочувствии и видеть его лисью улыбку в связи со смертью моего отца.

В ночь перед смертью отца мы с братом пережили событие, которое никогда не могли объяснить. Женщина, связанная с Красным Крестом в Янине, очень интересовалась спиритизмом и убедила нас принять в тот вечер участие в эксперименте по автоматическому письму. Пока остальные отправились на пикник на прекрасное озеро Янина, мы втроем сели за стол, накрытый большим листом белой бумаги. Не менее получаса мы торжественно ждали, что что-то произойдет, и вдруг карандаш, который мы с дамой держали, резко дернулся и начал писать. Несколько минут он летал по бумаге так быстро, что мы едва удерживали на нем пальцы, а потом все прекратилось так же резко, как и началось.

Сообщение было для Константина. Оно сулило ему известность и славу, победу в двух войнах и после этого много горя. Но под этим несколько раз было написано слово «Смерть», а затем «Завтра». Остальное было неразборчиво.

На следующий день был убит отец.

Ни один государь не был более популярен, чем Константин в первые дни своего правления. Романтичные и впечатлительные греки готовы были боготворить короля-солдата, который сражался бок о бок со своими людьми, разделял с ними походную жизнь и приводил их к победе. Он освободил Южную Македонию, Эпир и Эгейские острова от турецкого ига. Греки начали вспоминать старую легенду о том, что Константинополь возвратится Греции и христианская церковь восстановится, когда король Константин и королева София взойдут на трон в Афинах. Традиция, вероятно, обязана своим происхождением тому факту, что последний император, павший на крепостных валах Византии носил имя Константин, а его жена была Софией, но в народе была трогательная вера в эту легенду.

Вторая Балканская война[176] только увеличила популярность нового короля. Отношения между Грецией и Болгарией были натянутыми после падения Салоник, на которое претендовали обе страны. Наконец, болгарская военная партия, не терпящая промедления, решила обойтись без дипломатических переговоров, взяла инициативу в свои руки и напала на греков в Салониках без объявления войны[177].

Константин, который все еще был главнокомандующим греческой армией, еще раз привел ее к победе и нанес врагу сокрушительное поражение. Прием, оказанный ему по возвращении в Афины, был ошеломляющим. Благодарственные молебны проходили во всех церквях, толпы людей осаждали дворец, часами ждали, чтобы хотя бы мельком увидеть его.

Бухарестский договор успешно завершил Вторую Балканскую войну и оставил за Грецией большую часть Фракии. Наконец страна была свободна. Король с благодарностью отложил свой меч и начал строить планы реконструкции.

Весна и лето 1914 года были самым беззаботным и самым благополучным временем, какое когда-либо знала Греция.

Тот последний блестящий предвоенный сезон 1914 года я провел в Лондоне, и именно тогда я обручился с Нэнси Лидс.

Много лет спустя она рассказала мне, что мой отец, с которым она познакомилась в Экс-ле-Бен за год или два до его смерти, намекал, что хотел бы, чтобы мы поженились, но со свойственным ему тактом никогда не говорил мне об этом, лишь вскользь упоминая о ней, сказал, что считает ее очаровательной. Он даже не познакомил нас, ибо был достаточно фаталистом, чтобы верить: если суждено, однажды мы встретимся. И мы встретились — на званом обеде, устроенном леди Пэджет в Париже.

В тот первый вечер я подумал, что из всех женщин, которых я знал, ни одна не обладала обаянием Нэнси Лидс. Она была скорее хорошенькой, чем красивой, внешне напоминала дрезденскую фарфоровую статуэтку своей белокурой прической, мелкими правильными чертами лица и безупречным бело-розовым цветом лица. Но помимо этого она обладала исключительно острым умом, потрясающим чувством юмора и самым добрым сердцем в мире. Сегодня так мало людей, которые приносят на землю этот высший дар доброты, потому что мы живем в век, когда перестали ценить добродетель и когда умение бороться ва-банк слишком часто оказывается лучшей подготовкой к жизни.

Никто никогда не обращался к Нэнси напрасно, никто никогда не оставался без денег, попросив их у нее. Она отдавала другим больше, чем тратила на себя. После ее смерти газеты писали целые колонки о ее расточительности и о суммах, которые она тратила на одежду и драгоценности, но они не рассказывали ни о многих других женщинах, которых она одевала в течение многих лет, ни о сотнях людей, которые жили за ее счет. Ничто не доставляло ей большего удовольствия, чем тратить деньги на то, чтобы доставлять удовольствие другим. Она платила за учебу детей, которых никогда не видела, отправляла усталых продавщиц в отпуск за свой счет и покупала картины, которые были ей совсем не нужны, только чтобы продавец мог получить комиссионные.

Той весной я часто видел Нэнси в Париже, а когда она уехала в Лондон, последовал за ней. Однажды вечером в опере в Ковент-Гарден я предложил ей выйти за меня замуж.

Мы планировали пожениться почти сразу, но вместо этого нам пришлось ждать шесть лет!