Мемуары

Глава XVII Непредвиденные происшествия на похоронах. — Аксель Мунте. — Гессенская свадьба. — Муссолини

Болезнь матери протекала так стремительно, что мои телеграммы членам семьи, уехавшим за границу, были отправлены слишком поздно и пришли уже тогда, когда все было кончено.

После отпевания в Риме гроб перевезли во Флоренцию, где поместили в склеп русской церкви, рядом с гробом ее сына, короля Константина. Этот склеп был, если можно так сказать, одним из самых веселых и наименее жутких мест, которые я когда-либо видел. Под потолком висел огромный греческий флаг, принадлежавший крейсеру, которым командовал адмирал Иоаннидис, второй муж моей сестры, стены — покрыты красным штофом, на котором висели иконы, оправленные в золото и серебро. Были развешаны греческие, датские и русские флаги, так что все место представляло собой буйство цвета — нигде ни капли черного. За склепом всегда присматривала королева София, которая всего несколько лет спустя сама упокоилась там же, добавив свой немецкий флаг, еще одно яркое пятно. Затем обязанности по уходу за склепом взяла на себя ее фрейлина и верный друг, мадам Контоставлос.

Мне всегда было противно обилие мрачных бархатных драпировок и ярдов черного крепа. Во-первых, это парадокс, если мы верим, что смерть не есть конец всего сущего, и, во-вторых, я думаю, что траур более уместно носить в своем сердце, нежели выставлять напоказ, угнетая окружающих людей.

Говоря о похоронах, я всегда вспоминаю то, что произошло, когда я вез гроб моей первой жены в Нью-Йорк, чтобы похоронить ее на кладбище Вудлон.

Нас с невесткой встретил на пристани гробовщик, величественный и напыщенный человек, лицо которого выражало точно общепринятое профессиональное сочувствие. Он немедленно взял на себя все заботы и величавым жестом приказал поднять гроб восьмерым мужчинам, явившимся с ним. К сожалению, они были разного роста (один определенно был больше шести футов, а остальные семь — примерно до пяти футов и двух дюймов), и, пытаясь поднять гроб на плечи, чуть не выронили его за борт, к ужасу невестки и меня, следовавших за ними по трапу. Даже самообладание великолепного гробовщика, казалось, несколько поколебалось, потому что он тотчас приказал им:

— Поставьте гроб на минутку, джентльмены.

Там была только груда багажа, на который его можно было поставить, но они поспешно повиновались, и мы молча ждали, пока они придут в себя.

Внезапно я коснулся руки моей невестки:

— Ты видишь то, что вижу я? — прошептал я.

— Да, конечно, но я надеялась, что ты не заметишь.

Гроб жены стоял на огромном черном сундуке, на котором блестящими белыми буквами были начертаны слова «Гран-Гиньоль»![277] (Позже я вспомнил, что с нами на корабле прибыла гастролирующая труппа.)

Мгновение мы безмолвно смотрели на это, а потом наши губы начали дергаться…

— Как смеялась бы Нэнси!.. — воскликнули мы оба одновременно. И сами рассмеялись, впервые за те печальные дни.

Раз уж я поднял эту тему, то могу также отметить еще один неприятный случай, произошедший в 1911 году в Санкт-Петербурге на похоронах моей бабушки[278].

Похороны члена императорской семьи в те времена были торжественным обрядом. Панихида длилась с 9 до 14 часов и сопровождалась великолепной музыкой. Мне жаль любого поклонника музыки, который ни разу не слышал русское отпевание, каким оно было в те дни, они упустили самые прекрасные гармонии, известные этому миру.

Бабушка лежала в круглом мраморном зале дворца на носилках, стоявших на возвышении, утопавшем в цветах. Лес высоких восковых свечей наполнял своим светом зал, а по углам носилок стояли четыре ее фрейлины. Между мраморными колоннами висели тяжелые черные драпировки, образующие места, где должны были стоять разные члены семьи со своими женами и детьми.

Накануне похорон отслужили долгую службу, и по ее окончании каждый из сыновей и дочерей покойной Великой княгини поднимался, чтобы проститься с ней в последний раз перед тем, как гроб запечатали. Один за другим они поднимались по ступеням возвышения и наклонялись над носилками, чтобы поцеловать икону на ее груди.

Внезапно певчих прервал страшный грохот и продолжительный лязг металла о мраморный пол. Великий князь Димитрий[279], который был очень близорук, неправильно рассчитал расстояние, наклонился слишком далеко и, сделав полное сальто над гробом своей матери, скатился вниз по ступеням возвышения.

Ему помогли подняться на ноги, скорее испуганному, чем раненому, и церемония продолжилась, но боюсь, что те из нас, кто принадлежал к более молодому поколению, едва могли сдержать смех.

Чтобы меня не сочли слишком легкомысленным из-за этих историй, должен добавить: я верю, что это не смерть духа, и надеюсь, что однажды загляну за край тучи и найду, над чем посмеяться на собственных похоронах.

После похорон матери во Флоренции я вернулся в Рим, где занялся обустройством ее комнат. Нет ничего более мрачного, чем грустный обычай сохранять нетронутыми комнаты того, кому они больше никогда не понадобятся. Они превращаются в мавзолеи, и с течением времени вокруг них создается болезненная атмосфера, так как у близких не хватает мужества что-либо изменить.

Например, русская императрица Мария не позволяла, чтобы кто-то трогал комнаты ее мужа, Александра III, в Гатчине: каждая вещь, вплоть до носового платка на его письменном столе, должна была оставаться так, как было при его жизни. По той же причине лишился многих покоев Зимний дворец в Петербурге. Император Николай I умер там, и его комнаты, со всеми их ассоциациями, не трогали, а окровавленное ложе убитого бомбой нигилистов Александра II сохранилось вместе со всеми его личными вещами. Я решил, что в моем доме никогда не произойдет ничего подобного, поэтому изменил все.

Я не буду описывать первые недели на вилле после смерти матери, оставив эти воспоминания для близких, потому что каждый в своей жизни когда-то проходил через подобное. Через некоторое время жизнь снова приняла свой нормальный вид, в нее вернулись вечеринки и развлечения.

Когда королева Швеции Виктория[280] купила виллу рядом с моей и обустраивала ее, я сдал ей свою на шесть месяцев, так как собирался в Америку. Она пригласила меня на чай за день до моего отплытия и настояла на том, чтобы дворецкий поставил стол на его привычное место и расставил все точно так, как это было у меня. Никогда не забуду этой трогательной человечной доброты.

Когда завершился ремонт на ее вилле, она снова позвала меня на чай, но на этот раз я так рассмешил ее довольно непочтительным рассказом о другой королевской семье, что у нее случился рецидив, и больше меня уже не приглашали.

На вилле у королевы я впервые встретил загадочного и энергичного шведа, доктора Акселя Мунте[281].

У Акселя Мунте было так много сторон, что никогда нельзя было быть уверенным, какая из них настоящая, и я боюсь, что он сам не знал этого. Первое, что бросалось в глаза, это огромная сила его личности. Он настолько исполнен жизни, настолько яростен, что и реакция на его личность соответственно сильна. Везде, где упоминается его имя, вы встретите противоречивые мнения о его характере… «Этот человек — святой», — скажет один… «Он сатир…», — скажет другой, правда же в том, что любят его люди или нет, они всегда делают это очень бурно. Кажется, всю жизнь он преклонялся перед женщинами. Они начинали с того, что обижались на его резкие манеры и кажущееся безразличие к их обаянию, а заканчивали тем, что влюблялись в него. Я могу сказать только то, что моя жена, свекровь и я провели один из самых забавных часов в нашей жизни, когда однажды мы пригласили Мунте и княгиню Джейн ди Сан-Фаустино на чай и услышали их обсуждение вопроса о том, что заставило ее влюбиться в него, когда она впервые приехала в Рим сорок лет назад. Никто из нас не мог сдержать смеха.

Что очень характерно для Мунте, так это то, что он старался не относиться к себе серьезно и не позволял этого никому другому. Если вы рассказывали ему, что вам понравилась его знаменитая книга «Сан-Микеле», его глаза блестели, и он выдавал какой-нибудь легкомысленный ответ, рассчитанный на то, чтобы сдержать ваше красноречие. Он очень скромен. Например, мало кто знает, что он замечательно поет и играет на фортепиано.

Однажды днем он пришел ко мне на виллу в гости, его сопровождал маленький мальчик (потому что это было в дни его слепоты), который провел его в мою гостиную и оставил там ждать меня. Через несколько минут он нашел рояль на ощупь. Спускаясь по лестнице, я услышал звуки Шуберта, сыгранные с большой тонкостью осязания и чувства.

Боюсь, я несправедливо воспользовался толстыми коврами, чтобы тихонько прокрасться в гостиную и слушать, как он перескакивает с одной мелодии на другую, тихо напевая слова себе под нос, не подозревая о моем присутствии. Тем не менее, когда я через полчаса или больше признался ему, что был там, он смутился словно школьник.

Королева Швеции Виктория очень доверяла доктору Мунте. Было трогательно видеть, как она полагалась на него, и я думаю, что его преданность и забота о ней, несомненно, продлили ей жизнь. Я помню, что только однажды ее лечил какой-то другой врач, это было как раз когда она жила на моей вилле. Несчастный врач пережил очень неприятный опыт, так как однажды вечером после обеда он почувствовал себя плохо, все завершилось тем, что его стошнило на спину фрейлины и один из моих лучших голубых бархатных стульев в стиле Людовика XV. На следующий день прибыл Мунте и, узнав об инциденте, велел ему немедленно убираться, «поскольку любой мужчина, который так вел себя на публике, не мог быть джентльменом!».

Со своей второй женой, принцессой Франсуазой[282], я встретился на свадьбе принца Филиппа Гессенского и принцессы Мафальды Савойской. Мы познакомились за несколько лет до этого в Венеции, когда она была еще совсем юной, жила с матерью и сестрами, а я был женат на Нэнси.

Гессенская свадьба была грандиозным событием в Раккониджи, поместье короля Италии неподалеку от Турина. Принц Пьемонтский[283] попросил меня остановиться в его апартаментах в Королевском дворце в Турине, и каждый день мы вместе приезжали на обеды, ужины и другие свадебные торжества. Так как у него было много работы и много людей, которых нужно было видеть, мы, к моему ужасу, неизменно опаздывали.

Именно тогда я впервые встретился с Муссолини[284] и был поражен этой выдающейся личностью. Впрочем, моя первая встреча с ним состоялась в совершенно несветской обстановке.

Поскольку гостей было очень много, королева организовала парк автобусов для перевозки приглашенных из одного места увеселения в другое. Однажды ночью устроили представление в огромных оранжереях, наполненных бесценными цветами, фруктами и растениями. В одной из этих оранжерей возвели сцену, а в другой приготовили ужин для сотен гостей.

Мы все забрались в наши автобусы, великолепные автомобили марки «Фиат». Когда Муссолини вошел в автобус, мы с принцем Павлом Югославским сидели на маленьком боковом сиденье, а все остальные места были заняты. Поэтому мы оба встали и предложили ему свои места. Он очень вежливо отказался, сказав, что легко может протиснуться между нами. Сиденье было очень узким, так что в результате он сидел наполовину на коленях у принца Павла и наполовину — у меня. Полагаю, мало кто удостаивался такой чести!

Я назвал Дуче «великолепным», и это не преувеличение, ибо о нем можно говорить так, чтобы его не сочли смешным, по крайней мере те, кто был знаком с ним.

Сложно забыть первую аудиенцию у него. Строгость обстановки, в которой он встречал своих посетителей в Палаццо Венеция, обширная зала, лишенная мебели, за исключением нескольких ренессансных кресел, стоящих у стен. Шаги, отдающиеся эхом на мозаичном полу. А потом, в самом конце, стол, и за ним сидит один человек. Кому-то другому такой подход может показаться театральным, рассчитанным на эффект. Но для дуче это было совершенно естественно, это было частью его личности. Он не позер — ни один человек никогда не был бы меньше позером. В нем есть великая простота и огромное достоинство в сочетании с обаянием, которым мало кто обладает.

Но вернемся к Гессенской свадьбе. За ужином я сидел рядом с королевой Маргаритой[285], матерью короля Италии. Ее остроумие и обаяние известны во всем мире, поэтому я не буду вдаваться в подробности. Достаточно сказать, что я был полностью очарован ею. Ее присутствие там было доказательством того, что она вышла победительницей из семейного спора, омрачившего торжество.

Поскольку Филипп был протестантом, а Мафальда — католичкой, они должны были заключить католический брак, но родители Филиппа совершенно справедливо настаивали на том, чтобы за католической церемонией последовала протестантская. Эту просьбу родственники невесты проигнорировали, а королева Маргарита даже прислала послание, в котором говорилось, что, если такая церемония состоится, она не будет присутствовать на свадьбе. В результате присутствовать на свадьбе отказались родители Филиппа, а бедный жених, несмотря на свое счастье, был весьма расстроен их отсутствием.

Как я уже сказал, на этих торжествах я встретил свою вторую жену, но там было много родственников и друзей, и у нас было мало времени, чтобы поговорить друг с другом. Несмотря на это, она произвела на меня впечатление, и, когда я вскоре после этого отправился в Америку, то пообещал себе, что сразу же по возвращении в Европу постараюсь снова увидеть ее. Но однажды утром я прочитал в газете, что дочь герцога де Гиза вышла замуж за герцога д’Аоста… «Ну вот и еще одна мечта разбилась.», — сказал я и попытался выбросить ее из своих мыслей.

По возвращении в Рим я с радостью обнаружил, что замуж вышла не она, а ее сестра[286].

В то время жизнь в Риме была очень веселой, потому что, поскольку я все еще жил один, мой дом всегда был полон друзьями и родственниками. Ко мне в гости приехала моя племянница, княжна Кения (миссис Лидс), а когда она отплывала в Неаполь, мы с сестрой отправились провожать ее. Там я снова встретил принцессу Франсуазу и окончательно решил, что не смогу быть счастлив без нее. Однако прошло некоторое время, прежде чем я сделал ей предложение. Все, что я мог сделать, это намекнуть вдовствующей герцогине д’Аоста на чувства, которые я питал к ее племяннице. Она давала мне уклончивые ответы и велела набраться терпения, так как рассматриваемая девушка пока не собиралась выходить замуж.

Примерно через год герцогиня телеграфировала мне на виллу д’Эсте, где я остановился, и попросила немедленно приехать в Неаполь, так как ей нужно было сообщить мне что-то важное.

Я приехал… увидел… и был побежден. Там была девушка моей мечты. Вскоре мы обручились.