Мои

Глава 29

— Подожди, то есть эта женщина… — Аня садится на кровати, резко, порывисто. Простынь падает, обнажая ее по грудь, и я жадно залипаю на внезапно открывшееся чудо. Сам от себя охреневаю, конечно, где-то там, в глубине души, где еще остался тот самый жесткий зверюга Хазар, которого никогда, вообще никогда не торкало от вида женской груди. И уж тем более, если он эту женщину уже поимел. И не раз видел ее грудь в самых разных ракурсах. И не только видел, да… Однако же, вот оно: Аня двигается, я залипаю. И ничего с собой поделать не могу. Что это, если не безумие?

Хорошо, что оно только так, по отношению к ней лишь, проявляется.

Это еще можно как-то стерпеть в себе. Примириться, как с исключением из правил.

Аня ловит мой бешеный взгляд на своей груди, замолкает, смущается, краснея всем телом, наверняка. Пытается неловко натянуть на себя простынь, и я усилием воли отвожу назад чуть скрюченные от напряга ладони, уже готовые схватить, заставить опять открыть все.

И злость прячу, неуместную, ненужную. Потому что какого черта она от меня это прячет? Это — моё! Моё! Хочу смотреть! И трогать! И…

И надо держать себя в руках, Хазар.

Зверя в клетке.

Эта женщина — хрупкая драгоценность. Твоя, да. А ты и без того иногда бываешь неаккуратным… Вон, на белой коже — красные пятна от поцелуев. Не удержался опять.

Я, конечно, стараюсь изо всех сил играть в цивилизованность, но, судя по всему, что-то такое в глазах все равно мелькает, потому что Аня хмурится, напрягается и еще сильнее пытается драпировать грудь.

— Тагир! — не выдержав моего бешеного взгляда, в конце концов, с осуждением произносит она, — я хочу выяснить! А ты…

— Выясняй, — хриплю я, Аня ежится от разбойных нот в голосе, которые никак не удается сдержать, и я, чтоб еще сильнее не пугать ее перспективой обязательного повторения только что исполненной программы, отвожу взгляд и тянусь за пачкой сигарет. Руки занять, голову чуть охладить, нервы успокоить…

— То есть… — мой маневр приносит положительный результат, Аня становится решительней и одновременно спокойней, садится поудобней, изящно выставив голое колено из-под простыни. Издевается, не иначе. Но прикуриваю, выдыхаю дым.

Терплю изо всех сил.

Прикидываю по времени, что у нас есть еще час. На выяснение отношений и повтор программы, раз уж удалось затащить Аню в постель, да еще и так раззадорить.

Невольно облизываюсь, ловя ее остатки ее вкуса на губах. Она сегодня… Черт… Горячая.

Вот что ревность благословенная делает.

— То есть, ты сейчас пытаешься мне сказать, что Ваня работает живцом? И ты?

— Я — в первую очередь, — киваю я спокойно.

Аня, пару секунд помолчав и видимо решив не лезть в бутылку, говорит:

— Это — очень опасно, Тагир. Ваня — еще ребенок. Я — против.

Ну правильно, а чего я еще ждал?

Аня всегда в первую очередь думает о безопасности.

Это — основной камень преткновения, он же — самая серьезная помеха в наших странных отношениях.

Потому что она уверена, что рядом со мной — самое небезопасное место.

И никак не хочет понять, что у нее выбора нет.

Что я, даже если бы и мог, все равно не отпущу. Ну, эгоист, чего уж там.

А еще куда лучше, чем она, знаю законы этого поганого мира. И то, что свое надо держать на виду и одновременно охранять так, чтоб ни у кого в мозгу не появилось идеи даже посмотреть в эту сторону.

Профилактику проводить периодически, чтоб те, кто должен помнить, что за лишний взгляд на мое — будет смена жилья на два метра под землю, не забывали этих прописных истин, не расслаблялись и не начинали слишком верить в себя.

К сожалению, годы вполне сытой жизни сделали свое тупое дело.

И кто-то забыл.

Заигрался.

Потому теперь и напряжение.

И гуляет по дому моему сладкая репетиторша, задницей своей трясет.

Сына моего соблазняет.

Женщину мою раздражает.

Убил бы.

Но нельзя пока.

И Аня должна это понять.

— Аня, — щурюсь на нее сквозь дым, — Ванька — в теме. И он все знает.

— То есть, ты уже успел ребенка в это втянуть? — а вот теперь в ней злобная фурия просыпается. В таком состоянии она может и горло грызануть. Ух, тигрица!

— Он — мой сын, и уже давно не ребенок, — спокойно отвечаю я, пряча пока что неуместный сейчас кайф от зрелища возбужденной, взъерошенной женщины в своей кровати, — ему скоро дела перенимать…

— Какие… Какие еще дела? — Аня теперь бледнеет, и я торопливо прогоняю демонов из этой слишком впечатлительной головы:

— Легальные, Ань! Обычные дела! Он — наследник, пора уже. А ты как хотела?

— Черт… Тагир… — она оседает на кровать снова, прячет вкусную коленку под простыню, закрывает тонкими пальцами лицо, — Тагир… Я так устала… Боже, так устала… И это все разрастается и разрастается… И все объемней становится. Я не хочу этого, понимаешь? — Аня вскидывает на меня взгляд, в нем обреченность и грусть, настолько сильные, что у меня что-то в районе сердца колет. Хочется ее опять сгрести, подмять под себя, зацеловать, заставить хоть на мгновение забыть об окружающем мире… Раньше я бы так и сделал. А сейчас терплю. Пусть говорит. Она так давно со мной не говорила просто и искренне.

— Я никогда такого не хотела, Тагир, ты же знаешь…

Киваю. Никогда не хотела. Всеми силами отбрыкивалась. Смешная маленькая женщина, не понимающая, что Хазар не отдает свое. Не отпускает. Даже если бы не было Алены, я бы все равно Аню не отпустил. Настоял бы, дожал в любом случае.

Это нихрена не правильно по отношению к ней.

Но я никогда не был правильным парнем.

— И то, что происходило все эти годы… В этом много моей вины, — продолжает она, отвернувшись к окну и покусывая в волнении губы, — я слишком слабая… Я не смогла вовремя тебя остановить. Не смогла сама остановиться. Дала тебе… Дала надежду.

Не дала, Аня, не дала.

Сам взял.

Так что никакой твоей вины…

— И моя вина, что плыла по течению все это время. Боже, это так глупо… Моя хата с краю, знаешь, всегда так думала. И никогда не стремилась ни к чему особенному, хотела тихой, спокойной жизни. Без потрясений, их на работе за глаза было. Понимаешь, я — очень слабый человек, Тагир. Меня оказывается, легко прогнуть. Я не умею свою линию… И к тому же никак не могу справиться с собой, когда ты… Когда ты настаиваешь… Это ужасно, осознавать себя настолько слабой…

Я мог бы много рассказать про ее мнимую слабость, но молчу. Пусть говорит. Ей это так нужно. Наболело. Нагорело.

Я эту боль заберу.

И этот пепел — тоже.

Чтоб не мучило ее, не терзало.

— Сначала Ваня, который меня вытащил из ракушки этой, потом сама ситуация… Я же не могла по-другому поступить, не могла его оставить… Потом — ты.

Аня снова смотрит на меня. Глубоко, черт. До дна пробирает.

— Я не смогла просто… Ты не думай, я давно уже все простила, я сразу простила, Тагир. Я понимаю, какая там была ситуация, что произошло, мне Ляля рассказала… И Ар.

Понятно. С Аром будет отдельная беседа на тему слишком широко открывающейся пасти.

— Нет, Ар не при чем, — торопливо продолжает Аня, — это Ляля все узнала, и мне рассказала тогда! Еще тогда, когда я даже не знала, что Аленой беременная. Я злилась, да. Но недолго. Просто то, как ты себя тогда повел… Это все было в рамках. Это все было предсказуемо. Такой мир, такие правила, да…

Не поняла ты ничего, Ань.

Если бы я себя повел, как правильно в моем мире, то мы бы с тобой не говорили сейчас… В моем мире тварей и крыс принято уничтожать.

А с тобой я тогда слабину дал нереальную. Не только не смог наказать нормально, но даже унижался. И предлагал бабки и себя, бляха муха!

Потому что с ума сошел, свихнулся на тебе! И сам бесился от этого, сам не понимал, какого хрена происходит!

А ты…

Ты такая гордая была, такая непрошибаемая. Спокойная. Не отрицала ничего.

Развернулась и ушла.

А я остался.

И впервые в жизни ощутил, насколько бессильным могу быть. Насколько слабым.

По сравнению с тобой.

— Так что я не обижаюсь, Тагир, — продолжает Аня, — просто… Не для меня это все. Не могу я вот так, постоянно по минному полю. Постоянно бояться за детей. Бояться за их жизнь. Ваня… У него талант. Он замечательно рисует! А ты его — в бизнес… А у него спрашивал? Ведь нет? А Алена? Она еще такая маленькая! Тагир, я с ума сойду, если с ней что-то… А она ведь постоянно под ударом! И что? Лишить ее детства? Из-за твоих дел? И вот сейчас… По дому, где находятся мои дети, ходит чужой человек. С недобрыми намерениями. И ты, вместо того, чтоб оградить от нее детей, намеренно оставляешь и даже провоцируешь на определенные действия. Да лучше бы это и в самом деле твоя любовница была!

— Тебе было бы легче? — усмехаюсь я.

— Да! — повышает голос Аня, — легче! Я бы тебя с чистой совестью отправила к черту! И больше не появлялась бы здесь! Забрала бы детей и все! А то я опять дала слабину!

— Ты же знаешь, что я бы тебя в любом случае не отпустил никуда.

— Что? Удерживал бы? И любовницу бы приволок? И нас под одной крышей?.. — злобно щурится она. Тонкие пальчики судорожно сжимаются на покрывале.

— Мне не нужен никто, Ань, — спокойно отвечаю я, — только ты. И ты это знаешь. Знаешь ведь?

Давлю взглядом, и она, не выдержав, отворачивается.

— Иногда я жалею об этом… — бормочет она.

— А я — нет.

Аня молчит, смотрит в окно. Хмурится. А затем вздыхает:

— Ладно. Что делать будем дальше?

— У меня есть пара идей… — я тушу сигарету и тяну за простынь.

— Эй-эй! — Аня растерянно пытается поймать ускользающую ткань, — я не в том смысле! Я насчет вообще всей ситуации! С этой… женщиной… И с этими угрозами… И… Ой!

Я дергаю сильнее и она невольно подается вперед, попадая прямиком в мои лапы.

Радостно подминаю ее под себя, с удовольствием ощупывая, оглаживая, трогая везде, где хочется. Потому что моё! Моя!

Аня, задыхаясь от тяжести, все еще пытается меня образумить, упирается ладонями в плечи, шипит расстроенно:

— Ну Тагир… Нам поговорить… Мы ничего не решили… И скоро ужин! И дети! Дети же…

— Все решим, Ань, — я прерываюсь ровно на мгновение, чтоб заглянуть в широко распахнутые глаза, насладиться их испуганным сиянием, — главное, что ты — со мной. Ты же со мной? Да? Да?

На каждый свой вопрос я ее целую в шею, в самое чувствительное место, под ушко, в татуировку, ту самую, что так завела меня когда-то. Аня дрожит, выгибается непроизвольно, закатывает глаза… Она ведь правду говорила. Она не может мне противостоять.

И это хорошо.

Стена пробита, я это ощущаю. Ее неожиданная откровенность — подарок мне. То, что силы дает для борьбы.

Я и без того всех порву за моих близких.

А теперь я это буду делать с особенным удовольствием…