Мой Чужой

Глава 5. Полина

Три дня. С тех пор как я здесь, прошло три дня. Меня забрали под непонимающий взгляд матери прямо из дома. Страх и ужас, вот что я читала в её взгляде. Она не говорила ничего, лишь смотрела на меня глазами, наполненными слезами, прижав к губам дрожащую руку. А я обещала ей, что всё будет хорошо. Только я сама в это не верила. Хотя может быть, в первый день ещё была надежда. Я думала, что меня решили проучить. Подержат сутки и выпустят. Но нет. Сначала ко мне пришёл следователь. Он показал материалы дела и свидетельские показания. Там были показания Насти, официантки, которая подтвердила, что в ресторане на Оболенской были другие серёжки. Совсем не те, что нашли в моей сумочке, в присутствии понятых. Я методично вспоминала этот момент. Скорее всего, Настя подкинула мне их, когда обнимала на прощанье. И да, именно эти серьги были на её ушах в тот вечер. Именно их она сняла, подбросила мне и угробила мою жизнь. Меня определили в одиночную камеру. Первое время я металась по камере, кричала, колотила в дверь. Мне нужно было поговорить с Настей. Она погорячилась, я понимаю, но и она сможет меня понять, я уверена в этом. Я просила позвонить. Маме. Она же не справится без меня. Но на меня никто не реагировал, лишь под вечер ко мне пришёл молодой лейтенант. Долго подбирал слова, глядя в пол, а затем убил все мои надежды.

— Полина, вам лучше успокоиться. Вы здесь на особых правах. Вам не дадут позвонить, и вас не выпустят. За вас попросили, чтоб не церемонились, и срок дали побольше. Ваше счастье, что вы пока в одиночке. Вас хотя бы не ломают. Пока. Я не буду вас уговаривать, но советую насладиться тишиной, осталось недолго.

Он ушёл, оставив меня в темноте и тишине, которой я должна была наслаждаться. Но как-то не получалось. Я не могла понять, как я оказалась здесь. Нет, технически я это понимала. Но не так всё должно было быть. Не так!!! Я с детства училось хорошо, никогда не вляпывалась в неприятности. Всегда вела себя хорошо. Не ходила по вечеринкам, ночевала дома. Мне пришлось рано повзрослеть, и именно это дало мне возможность оценить свою жизнь. Я не хотела тратить её на бунтарство. Я просто хотела обеспечить нам с мамой более менее нормальную жизнь. И я никогда не мечтала устроиться поудобнее у богатого мужа, всегда знала, что рассчитывать придётся только на себя. Но оказаться здесь…Я не могла даже предположить, что такое произойдёт в моей жизни. И сейчас можно было бесконечно ненавидеть всех. Тех бандитов, что заставили меня пойти на преступление, Артёма, которому захотелось игрушку. Настю, которая отказалась меня понять. Но какой от этого был толк, если я всё равно останусь здесь.

Утром меня отвели в камеру для допросов. Там меня ждал отец Насти. В строгом синем костюме, который стоил как половина нашей квартирки, Оболенский выглядел как король. Он рассматривал меня, как зверушку в клетке. Долго, прищурившись, осматривал мятый домашний костюм, грязные волосы, что свисали спутанными прядями.

— Я всегда знал, что рано или поздно от тебя появятся проблемы. Девочке надоело жить в нищете? Зачем ты полезла к Артуру?

— Вчера я сказала это Насте, но повторюсь. Он. Мне. Не Нужен! Я сказала правду. — Оболенский лишь фыркнул.

— Я пришёл заключить сделку.

— Какую же? — Разговор принимал опасные обороты. Как-то я чувствовала, что ничего хорошего он предложить не сможет.

— Ты знаешь, Артур Холл очень нужен нашей семье. И я приложил много усилий, чтобы устроить этот брак. Поэтому, как ты понимаешь, я не могу позволить тебе всё разрушить. Я тебе верю. И догадываюсь, что Артуру ты действительно интересна. Поэтому ты должна сесть. Но…если ты признаешь свою вину, и не будешь вставлять мне палки в колёса, то так и быть, мы ограничимся одним годом. Если же ты продолжишь утверждать, что не причастна, тебе впаяют по полной. Решать, конечно же, тебе, но я бы на твоём месте согласился. — Оболенский стоял спиной ко мне, вглядываясь через маленькое окошко вдаль. — Свобода так близко. Ближе, чем кажется.

— Вы хоть понимаете, что предлагаете? Я же не виновата! — Я кричала ему в спину, и хотелось вцепиться в лацканы его пиджака. Трясти его до тех пор, пока он не проснётся от своего величия и не поймет, наконец, что с людьми нельзя так поступать. Он развернулся, удивлённо вскинул бровь и направился к двери, которую ему уже услужливо открыли.

— Мне не интересно твоё мнение. Ты получила шанс. Если хочешь, можешь им не пользоваться. — Бросил на прощанье и дверь за ним захлопнулась.

Шанс? Какой к чёрту шанс, если это убьёт меня? Нас с мамой. Кому я нужна буду с судимостью. Никто не возьмёт меня на работу, будь у меня хоть три красных диплома. Всем плевать. Их волнуют только личные интересы. Жизнь человека для Оболенского ничего не значит, как и для его дочери.

Меня отвели обратно в камеру. Не знаю, сколько времени прошло. Я храбрилась, настраивала себя, готовилась бороться. Но одиночество плохо влияет на психику. Особенно в таком месте. Последние сутки я сидела на кровати, поджав ноги, и обняв колени руками. Смотрела в одну точку и, кажется, все мысли выветрились из моей головы. Я сломалась. Не обращала внимание на еду, что мне приносили, не пыталась размять затёкшие ноги. Всё, что я хотела, это вытащить из памяти хорошие воспоминания, но текущая реальность вытесняла их из головы. Я так и не обратила внимание на то, как открылась дверь. На тяжелые шаги по камере. На то, как перед моим носом остановился мужчина в тяжёлых армейских ботинках. Из моей реальности вырвал только голос. Низкий, с хрипотцой. Я бы считала его сексуальным, если бы это был не Его голос. Мне бы, наверное, понравилось, если бы этим голосом мне сказали что-то нежное. Но этот человек не умеет быть нежным. И я ненавижу его. Боже, как же я ненавижу его!

— Полина, я пришёл поговорить.

Подняла голову, чтобы посмотреть на него. Красивый. Какой же он красивый, и такой же гнилой внутри. Одет с иголочки. На нём чёрные брюки типа военных, чёрная футболка, облегающая каждую мускулу на теле. И кожаная чёрная куртка. Чувствую запах его духов, и понимаю, что от меня самой сейчас воняет. А он рядом такой чистенький. Ненавижу. И меня накрывает слепой яростью к нему. Голой яростью, такой, что если дотронуться, то, как пальцами по оголённым проводам. Убьёт.

— Ты! — Вскакиваю с жёсткого матраса и упираюсь указательным пальцем в его грудь. — Это всё из-за тебя! Поиграть тебе захотелось?! Сломалась игрушка! Ищи новую! А меня оставь в покое!! Слышишь?! Пошёл вон отсюда!!! — И с каждым криком слёзы всё ближе, и от них горько в горле. Настолько горько, что нестерпимо хочется выплюнуть их, но не могу. Задыхаюсь, хватаю воздух короткими глотками, а лёгкие его не пускают. Тело не хочет дышать. И сердце рваными толчками бьёт в грудь. А у него зрачки уже почти сожрали роговицу. Холодные, злые. Давлю ладонями на его грудь, в попытке оттолкнуть, но он не сдвинулся даже на миллиметр. У меня истерика уже, а он, молча, смотрит, засасывая в свои чёрные омуты. И если бы он кричал, если бы оскорблял, да даже ударил, мне бы легче стало. Я бы победила. Но он спокоен. И планку сорвало. Слёзы льются по щекам, оставляя мокрые дорожки. Щекотят шею, но это не смешно. Совсем. Это чертовски больно. Сжимаю кулаки, так, чтобы ногти вонзились в ладони. Чтобы физическая боль заглушила душевную. Но это не помогает. Слёзы залили глаза, так что уже ничего не видно, и я наотмашь бью ладонями, чтобы хотя бы ему стало больно. И он терпеливо сносил удары, пока не схватил резко за затылок. В этот момент думала, что всё, прибьёт. Такими руками можно убивать без оружия. Но он притянул меня к себе настолько плотно, что оторваться было уже невозможно, больно впечатав моё лицо в каменные мышцы.

— Тише…тише…бывает гораздо больнее, Полина. Не плачь. Я заберу тебя. — И лёгкое касание ладонью по волосам. Гладит, так мягко и бережно, что я в ступоре. Нет, я не успокоилась, просто слишком неожиданно от него. Прижался губами к моему виску, и кожу зажгло под ними. Я не слышу, что он говорит. Точнее не слушаю. Только какое-то ненормальное желание погрузиться в эту нереальность. Где только нежные касания рук и горячие губы. Его губы.

Потеряла счёт времени. Очнулась от того, что бережно за талию подхватил меня и поставил перед собой. Вытирает слёзы тыльной стороной ладони и напоминает.

— Разговор. Я пришёл поговорить, помнишь? — Киваю, не хочу говорить.

— Сейчас я заберу тебя. Но ты не сможешь вернуться домой. — Резко поднимаю взгляд на него. Знаю, что глаза красные, что синяки от того, что спала плохо. Но мне всё равно.

— Что это значит?

— Ты крепко насолила Оболенским. Они тебе этого не простят. Уж слишком они хотели этой свадьбы. — Говорит, и смотрит куда-то в сторону.

— А ты? — Не знаю, зачем задаю этот вопрос.

— Что я?

— Ты хотел? Свадьбу. — Переводит взгляд на меня, удивлённо вздёрнув брови. Но сразу же хмурится. Подбирает слова.

— Это не имеет значения. Полина, послушай меня. Сейчас важно только то, что касается тебя. Я снял квартиру. Ты не сможешь её покидать какое-то время. Это всё, что я смогу для тебя сделать.

— Нет, я не могу. Мама. Мне нужно к ней.

— С твоей мамой сиделка. И она ни в чём не нуждается. Ей сказали, что ты срочно уехала в командировку по стажировке. Чуть позже ты сможешь ей позвонить. Не сейчас. Но с ней всё будет в порядке. Я тебе обещаю.

Я немного успокаиваюсь. Почему-то верю ему. Почему-то думаю, что не стал бы врать.

- Ты…Ты будешь приходить? — Снова не знаю, зачем задаю вопрос. Улыбается уголками губ, но быстро прячет улыбку.

— К тебе будет приходить Бес. Он привезёт одежду и еду. Всё, что тебе будет нужно. Связь держи с ним.

— Он ненавидит меня.

— Знаю. Не бойся его. Он со всеми такой.

Протягивает мне ладонь, а я несмело вкладываю в него свою руку. Дура. Какая же я дура. Но когда оказываюсь на улице, вдыхаю свежий воздух, я растворяюсь в нём. Плевать. Я потерплю, лишь бы всё это закончилось. Лишь бы больше никогда его не видеть. Спустя время, моим единственным желанием будет увидеть его хотя бы на миг. Но это будет потом. Сейчас я его ненавижу. Сейчас я ему подыграла. Пусть думает, что я покорилась. Пусть.