Моя жизнь среди бельгийцев

Письмо десятое. ЭТО ПРОСТО НАДО ЗНАТЬ.

Когда я первый раз позвонил Франсу Де Кристеларе, он сказал:

— Ждем вас сегодня в семь вечера.

В четверть седьмого я обнаружил, что мои часы остановились. У меня оставалось максимум сорок пять минут, а я еще не брился! Я выскочил на улицу, отбил у какого-то кутилы такси, по дороге соскоблил свою щетину электробритвой (на батарейках) и был ужасно горд, что ровно в семь стоял у дверей виллы Де Кристеларе.

Я нажал кнопку звонка. Внутри раздался визг, что-то замелькало за гардинами в окнах второго этажа. Послышался топот — кто-то взбегал по лестнице, затем крик: «Анна! Ан-н-н-а-а-а!»

Я отступил на шаг, чтобы лучше рассмотреть, не происходит ли наверху что-нибудь чрезвычайное. Крыльцо было нешироким, но мокрым от дождя. Я поскользнулся и сел прямо на клумбу с розами. Именно в это мгновение дверь отворилась.

— О, вы уже здесь?

Это был старший сын Франса. Он хихикнул и помог мне подняться. Проходя за ним в салон, я одновременно счищал со своих брюк комья земли. За этим занятием и застал меня внезапно появившийся Франс Де Кристеларе.

Про него тоже нельзя было сказать, что он комильфо. Он одергивал манжеты сорочки, чтобы запонки оказались там, где положено, бабочка на шее свисала одним крылом вниз, точно подстреленная. Лицо его пылало, он выглядел сконфуженным.

— Вы явились как раз вовремя, — проговорил он, немного запыхавшись, украдкой скосил глаза на стеклянную стенку серванта, привел в равновесие бабочку и пригладил волосы рукой. — Не хотите ли рюмочку? Моя жена сейчас придет.

Он подошел к бару. Наверху послышался неясный шум, затем звук упавшего предмета, сопровождаемый приглушенным возгласом. Франс начал громко и оживленно расписывать прелесть теплого летнего вечера на юге, в то время как здесь, в этом сыром краю, погода — особенно за последние дни...

С Франсом Де Кристеларе мне приходилось встречаться не так уж часто, но он успел произвести на меня впечатление человека спокойного и очень уравновешенного. Теперь же он был явно не в своей тарелке, я не понимал отчего и сам стал слегка нервничать. Так же внезапно, как и начал, он отбросил тему летнего вечера на юге и перескочил на историю с аперитивом, который ему довелось как-то попробовать во Франции, а потом вокруг этого аперитива разразился скандал: оказывается, рецепт вина подделали. Он путал обвиняемого и обвинителя, вместо «Бордо» назвал «Рубе» и спасся только благодаря появлению жены.

— Вы очень пунктуальны, — сказала она и улыбнулась так широко, что мне было нетрудно заметить, как дрожат уголки ее рта.

Она уселась рядом с нами в кресло, взяла рюмку и тут же включилась в историю с аперитивом, который она явно спутала с одним из сортов красного бургундского. Взгляд ее тем временем блуждал по салону, словно производя инспекцию, и пытался через двойную стеклянную дверь проникнуть в столовую, чтобы удостовериться, что газеты не разбросаны по столу, а на спинках стульев не висит одежда. Она была красива, мефрау Де Кристеларе, если не считать того, что в уголке ее левого глаза было положено слишком много туши, а нос чересчур блестел от крема.

Мы провели удивительно приятный вечер. Дополнением к великолепному ужину была запыленная бутылка старого вина. Когда я наконец поднялся, собираясь откланяться, мефрау Де Кристеларе удивленно спросила:

— Вы хотите оставить нас так рано?

Теперь-то я знаю, что ни одна бельгийская хозяйка не отпустит гостя без этого традиционного вопроса, но тогда я решил, что меня просят побыть еще немного.

— Я думал поспеть на одиннадцатичасовой автобус, — возразил я робко.

— Будут еще автобусы! — рассмеялся Де Кристеларе. — Вы всегда так педантичны?

Мне снова налили рюмочку «Гран-Марнье»[27], а потом я еще целых полчаса должен был смотреть диапозитивы, снятые хозяином во время отпуска на Канарских островах.

Я горячо поблагодарил хозяев за щедрое гостеприимство. И все-таки меня весь вечер не покидала странная неловкость, а внутри было такое ощущение, будто время от времени диафрагму стягивает судорога и кровь холодеет. Позже, у себя в комнате, когда я восстановил в памяти весь вечер, ощущение неудобства усилилось и переросло в уверенность, что я каким-то неведомым мне образом повел себя безобразно в отношении моих новых друзей. Я терялся в догадках, как же это могло произойти, но чувствовал, что согрешил и что милые люди со всем возможным тактом старались не показать виду, хотя сами ужасно страдали.

У меня из головы не выходили запонки Франса Де Кристеларе, возглас наверху и топот ног по лестнице, французский аперитив и дрожь в уголках красивого рта мефрау Де Кристеларе, чей блестящий носик взывал о пудре.

Наконец я собрался с духом и обо всем рассказал Шарлю Дюбуа. Мой добрый наставник выслушал подробное описание происшествия, затем понимающе кивнул.

— Ты основательно свалял дурака, — улыбнулся он.

— Мне тоже так кажется, — признался я. — Но я никак не могу догадаться, в чем дело.

— Любому бельгийцу это ясно как божий день, — заявил он.

— Но ведь я иностранец, — взмолился я.

— Поэтому тебе простится, — молвил он кротко. — Ты совершил ошибку, типичную для иностранца, которого пригласили в гости. Ты пришел вовремя.

— Разумеется! Мне пришлось нокаутировать человека, чтобы завладеть такси. — Ободренный его улыбкой, я позволил себе немного преувеличить.

— Вот видишь, — сказал он. — Ты не ведал, что творишь.

— Но объясни же, наконец, в чем дело! — воскликнул я.

— Ну хорошо, — сказал Шарль Дюбуа. — Слушай и запоминай. Если ты в Бельгии хочешь прослыть пунктуальным, то должен опаздывать. Кто приходит вовремя, тот приходит слишком рано.

Дорогой декан, Шарль Дюбуа был прав, снова бесконечно прав. Живя в этой стране, я еще не раз убеждался, что здешние обычаи часто подкарауливают тебя на тайных тропах и в темных закоулках. Прийти вовремя тут вовсе не значит прийти в нужное время, а значит прийти в другое время.

Если тебя пригласили к восьми вечера, ни в коем случае не появляйся ровно в восемь. Приезжай около половины девятого. Если тебе говорят «ровно в восемь», тогда, разумеется, нужно быть точным. Поэтому можно прийти к четверти девятого. Возможно, тебя это удивляет. Кажется странным, что люди говорят «в восемь», отнюдь не имея в виду восемь часов. Мне поначалу тоже так казалось. Теперь я вижу, что это не более странно, чем все прочее, что действительно кажется странным.

Если принять как условие, что люди, говоря «в восемь часов», отнюдь не имеют в виду восемь часов, то останется только запомнить, что они имеют в виду половину или четверть девятого. Если же этого не сделать, людям доставляется масса хлопот, затрудняются общественные отношения, ломается общепринятая схема времяисчисления.

Кто приходит вовремя, от того можно всего ожидать.

Недавно я совершил поездку по стране вместе со своим знакомым Яном Де Ровером. Я сопровождал его в небольшом лекционном турне. Дело в том, что Де Ровер путешествовал в прошлом году по Югославии пешком, в обществе собаки и попугая, а теперь задумал хотя бы частично возместить свои расходы и с этой целью решил поведать о своих приключениях членам бесчисленных культурных обществ, которые, словно шампиньоны на жирной почве, сотнями вырастают в этой стране. Войди наугад в любой Дом общины или в средних размеров кафе и там, в одной из боковых комнат, наверняка застанешь общество, которому кто-нибудь, только что вернувшийся из отпуска, делает сообщение на тему «Испания (Португалия, Мексика) — страна контрастов».

Ян Де Ровер просил меня присматривать за собакой и попугаем, потому что эти интеллигентные создания были непременными участниками его выступлений и вызывали соответственно лаем и свистом (вперемежку с югославскими ругательствами) не меньше аплодисментов, чем их владелец.

Так вот, одно из самых сильных впечатлений, вынесенных из этой поездки, связано у меня со странным способом назначать время лекций. Скоро я усвоил, что нам предстоит услышать сразу же по прибытии в очередной клуб, центр или кружок. Это примерно следующее:

— Если вы не возражаете, мы еще немножко подождем, потому что здесь приходится всегда учитывать академические пятнадцать минут. Боотсмербеек, надо вам сказать, — это совершенно особый случай!

Я это уже понял. Любой городок и любая деревня, в которых мы побывали, — именно такой «особый случай». Академические же пятнадцать минут называются так потому, что продолжаются не меньше получаса.

— Понимаете, людям хочется еще на ходу посмотреть тележурнал.

— Так отчего вам не назначить лекцию попозже?

— Попозже? Но тогда они придут еще позже. Нет-нет, в нашем обществе это старая традиция, мы всегда начинали в восемь, и каждому понятно, что это значит.

— Точность, — говорит мне Ян Де Ровер, — это вежливость королей. А мы, бельгийцы, всегда были демократами.

Мне сейчас опять вспомнилась вилла «Юдолалия». Ее хозяйка владеет одной из самых старомодных кухонь, какую можно встретить у состоятельных людей, познавших все прелести комфорта. Годами разыскивали они повсюду и скупали у всех подряд: у антикваров, крестьян, почтенных рантье — медные котлы и сковородки, глиняные горшки, оловянные миски, точильный камень и тому подобные сокровиша, чтобы украсить свой кухонный эдем, сердце своего роскошного обиталища. На красивой деревянной полке, расписанной цветочками и сердечками, стоит шеренга белых фарфоровых горшочков, изготовленных искусными руками наших предков для хранения разных пряностей и специй. Я восхищался самими горшочками и той виртуозностью, с какою хозяйка жонглировала их содержимым, пока в один прекрасный день не познакомился с ним поближе. По случаю какого-то веселья задумали печь блины, и мне было разрешено помогать. Меня попросили подать сахар. Я достал с полки горшочек с соответствующей надписью.

— Подсыпьте-ка сами в тесто, — попросил меня хозяин. Подвязавшись белым фартуком, он как раз готовился выпачкать его углем (поскольку мы собирались печь настоящие блины, то для этой цели понадобилась и настоящая чугунная печка, которая топилась углем и ужасно дымила, вызывая у всех кашель).

Я подсыпал, и когда мы через четверть часа съели по первому блину, то выражение лица у всех было очень странным.

В этот вечер мне преподали еще один урок. Я узнал, что в горшочке с надписью «Сахар» всегда хранится соль, в горшочке под названием «Соль» держат гвоздику, «Мука» означает сахар, «Цикорий» — молотый кофе, а «Кофе» — крахмал.

— У нас дома всегда так было, — успокаивала меня хозяйка. — Я этому научилась от матери. Положи я сахар в «Сахар», все бы вверх дном перевернулось.

— Надо же, — сказал я.

— Не расстраивайтесь, — сказала хозяйка, — тут нет ничего особенного. Это просто надо знать.