Моя жизнь среди бельгийцев

Письмо двенадцатое. ВЕНЧАТЬСЯ ПОЕДЕМ В АВТОМОБИЛЕ.

Сельскую площадь в Рейнаарде украшает великолепный магазин похоронных принадлежностей. Вы увидите его издалека: фасад у него облицован красивым черным гранитом, в блестящем зеркале которого отражается вся площадь. Ни одна девушка, проходя мимо, не удержится от соблазна полюбоваться в каменном зеркале своими новыми чулками-сапогами или модной шляпой-картузом. Витрина притягивает взор изящными гробами со сверкающей отделкой из меди, красочными венками и веночками из пластмассовых цветов и черной табличкой с серебряными буквами: «Все, чего нет снаружи, вы получите внутри. Качество — вот наша реклама». Над входной дверью — вывеска дорогой работы, на которой затейливыми буквами выведено:

«Вдова Ван дер Графт и Сыновья. Похороны, свадьбы и другие торжества. Роскошные лимузины. Комфорт с гарантией».

Очень симпатичное заведение. Его широкий фасад занимает солидную часть Сельской площади. Когда сияет солнце, особенно в летние дни, он придает всей площади праздничный характер. Черный камень блестит, словно драгоценный агат, а медные украшения гробов испускают во все стороны яркие лучи.

Когда для моего друга Франса Де Кристеларе приспела, наконец, пора отправить старшую дочь к алтарю, дабы она связала себя узами брака, мне целыми днями приходилось слышать от него одно и то же. Нет, он говорил не о церкви и не о магистрате, не о приданом и не о подвенечном платье — он говорил об ослепительной Вдове Ван дер Графт и Сыновьях. Он уверял меня, что все они — настоящие гвозди для его гроба. И это не было проявлением неразвитого чувства юмора или неудачной шуткой. У Франса Де Кристеларе было слишком много забот, чтобы еще пытаться шутить.

Его старшей дочери, учительнице местной школы, было двадцать девять, и она все еще возглавляла местную группу Движения молодежи, как вдруг, неожиданно для всех, была объявлена ее помолвка с молодым двадцатидвухлетним бородачом, сыном бургомистра Де Леерснейдера. «Благородная чета», — сообщил трехдюймовыми буквами «Наш Рейнаарде» радостную новость. Жители города дополняли ее друг другу разными деталями, которые не были опубликованы, но Франс Де Кристеларе отнесся к этому философски. «Надо ведь людям почесать языки», — только и сказал он жене однажды вечером, чтобы осушить ее слезы. А вот что его действительно выводило из себя, так это лимузины Вдовы Ван дер Графт и Сыновей.

Когда уже все организационные проблемы свадебного торжества были решены и список приглашенных до конца профильтрован, так что в нем не осталось даже микроба неотвратимых и неизлечимых родственных конфликтов, кому-то взбрело в голову спросить:

— Венчаться поедем в автомобиле?

— Разумеется! — ответила, не задумываясь, госпожа Де Леерснейдер.

— Как — разумеется? — удивился Франс Де Кристеларе.

— Ну как же иначе? — сказала бургомистерша. — Всегда все ездили венчаться в автомобиле.

Мамаша Де Леерснейдер чувствовала себя уверенно. На последнем объединенном семейном совете ей удалось добиться включения в список приглашенных, сверх обычного контингента гостей, сестры своей бабушки, ее правнука и племянницы с тремя детьми. Будучи на высоте положения, она чувствовала себя вправе диктовать свои условия.

— Я дала понять Вдове Ван дер Графт, что она может на нас рассчитывать.

— Что? — воскликнул, покраснев до ботинок, Франс Де Кристеларе. — Рассчитывать? На нас?

— Я думаю, нам хватит шести машин.

— Шести машин?

— Если не семи.

Мамаша Де Леерснейдер взглянула на своего мужа, ища поддержки. Он стоял к ней спиной и очень внимательно рассматривал картину на стене.

— Ну, знаете, — сказал Франс Де Кристеларе. — Я всегда думал, что такие вопросы должен решать отец невесты. Я думал, что...

— Франс, успокойся, — мягко остановила его жена. — Тебе вредно так волноваться. У тебя давление...

По правде говоря, на этих переговорах я не присутствовал, но Франс Де Кристеларе живо описал мне всю сцену, и при этом лицо его снова залила краска возмущения, так что я на какой-то миг испугался за его жизнь.

— Ты не хочешь уступать своих прерогатив? — спросил я его.

— Прерогативы? — вскричал он. — Да пропади они пропадом, эти мои прерогативы! Но почему эта женщина должна во что бы то ни стало заказывать машины у Ван дер Графтов?

— А разве у них плохие машины?

Я не представлял себе, как лучше успокоить своего друга, и, конечно, задавал самые глупые вопросы.

— Комфорт с гарантией! — вопил он. — На что он нам? Моя дочь венчается в нашей общинной церкви, а мы живем напротив, на другой стороне улицы!

Вот теперь я понял, в чем драма Франса Де Кристеларе. Урожденный бельгиец, он всю жизнь прожил в Католическом королевстве на Северном море — и ни на йоту не понял смысла Бельгийского Ритуала. До него не дошло, что приличная бельгийская свадьба просто не может обойтись без машин. В самом деле, не идти же пешком! До него еще не дошло, откуда у Вдовы Ван дер Графт импозантный дорогой фасад.

Олицетворение дружелюбия — таким я привык видеть Франса Де Кристеларе — сейчас возбужденно размахивало кулаками, извергая бессвязные слова по адресу вдов, которые с одинаковым усердием обслуживают и похороны и свадьбы. Но особенно доставалось госпоже бургомистерше Эвфрасии Де Леерснейдер.

— Ведь ее, в довершение всего, зовут Эвфрасией! Но если она думает, что я уступлю!.. Мы еще посмотрим!.. Заказывать роскошные лимузины, не спросясь меня!.. И у нее хватает нахальства называться Эвфрасией[28]!

Все с трудом сдерживаемое раздражение, которое накопилось за много недель нудных переговоров о том, кого приглашать на свадьбу и как всем одеваться, об очередности родственников в свадебной процессии и о праздничном меню, вся затаенная досада на дочь и ее желторотого жениха — все это разом выплеснулось наружу. Движимый желанием отомстить своей антагонистке за то, что она пригласила сестру своей бабки, ее правнука и замужнюю племянницу, он предложил мне, а точнее, приказал тоже принять участие в семейном торжестве.

— Мы еще увидим!.. — то и дело повторял он.

И мы увидели.

В десять тридцать утра, за полчаса до начала церемонии венчания, перед домом Франса Де Кристеларе выстроился караван блестящих черных лимузинов, украшенных цветами и тюлевыми лентами. Рядом стояли шоферы в серой форме. При появлении брачащихся со свитой они сняли кепи и отвесили им глубокий поклон. Невеста и жених со счастливыми улыбками проследовали к первой машине. За ними, спотыкаясь, пунцовый, словно мак, шел Франс Де Кристеларе, поддерживаемый под руку статной Эвфрасией Де Леерснейдер, с царственным видом взиравшей на мир.

Прошло не меньше пяти минут, прежде чем все белые шлейфы и черные ласточкины хвосты были запакованы в лимузины. Затем свадебный кортеж пришел в движение и, величественно покинув Церковную улицу, свернул налево, на Сельскую площадь, объехал центральный газон, минуя Вдову Ван дер Графт и Сыновей, сделал правый поворот на Новую улицу, промчался по авеню Императора, совершил круг почета вокруг Обелиска жертв войны на площади Героев и вновь показался на Церковной улице. Медленно подъехав к церкви, кортеж остановился — прямо напротив дома Франса Де Кристеларе.

Возле церкви уже собралась порядочная толпа зевак, готовая подвергнуть критическому рассмотрению гардероб «благородной четы» и ее эскорта.

Где заключаются браки в Бельгии?

Некоторые твердо уверены, что это происходит в церкви. Другие думают, что главную роль в этом акте должны играть магистрат и бургомистр. Третьи же сравнивают процедуру брака с партией в шашки, которую разыгрывают между собой служитель церкви и представитель гражданской власти.

Пронаблюдав и досконально изучив это явление, я пришел к выводу, что бельгийское бракосочетание есть процесс, который делится на три фазы.

Церковный и гражданский обряды составляют лишь среднюю фазу, как бы миттельшпиль. Нельзя сказать, что их недооценивают. Напротив, они совершаются со всем приличествующим случаю блеском.

Но дело ими не ограничивается. Церемонии венчания и регистрации брака обрамляются старинным церемониалом, серией семейных служб, которые как бы являются признанием де-факто нового альянса породнившимися семьями. Этот ритуал совершается в домах тетушек, дядюшек, двоюродных братьев и сестер.

Когда двое молодых бельгийцев приходят к единому мнению, что их матери могут вступать в переговоры относительно свадебных нарядов, автомобилей, времени венчания, органа и капеллы, красной дорожки, праздничного приема, обеда и списка гостей, начинается первая фаза ритуала. Она состоит в посещении родственников.

Больше одного визита в день не получится, и на каждый визит Приходится по одной тетушке и одному дядюшке. В четыре часа пополудни они уже чинно сидят у себя в гостиной. Гости видят на столе воскресный фарфор, пестрый вышитый колпак, скрывающий под собою чайник, и большой торт, по поводу которого тетушка мимоходом и не обращая внимания на плохо скрываемое неудовольствие дядюшки замечает, что он куплен в такой-то хорошей кондитерской. На камине ждет своей очереди бутылка «легкого напитка». Хозяева и гости перекидываются несколькими словами, чтобы «рассупонить языки», как пытается шутить дядюшка, в прошлом крестьянин из Западной Фландрии. Наконец приходит решительная минута, когда тетушка спрашивает:

— Ну, и какую же важную новость приехали вы нам сообщить?

(Горе тому нечестивцу, который в ответ подбоченится и бодро выпалит:

— Полно притворяться, отец ведь на неделе все расписал вам по телефону!

Десять лет и пять крестин спустя не забудут ему этой оплошности, и тетушка, когда зайдет о нем речь, не преминет заметить:

— Он неплохой парень, хорошо делает свое дело и даже может нравиться, но души своего ближнего он не понимает.)

Важная новость после этого может быть объявлена, дата названа и согласована, причем делать это нужно без лишнего нажима, дабы не раздуть тлеющей подозрительности. Все пьют за успех предприятия и съедают еще по куску торта.

— Ну, а в следующее воскресенье вы, наверно, поедете к тетушке Каролине?

Молодая пара должна быть начеку и не спешить с ответом. Самые толковые обсуждают эту проблему заранее, перед визитом, и выбирают единственно правильное решение, ибо речь идет о чести и традициях семьи. Поскольку тетка Каролина самая молодая, она никак не может быть второй по порядку. Она, правда, пытается как-то нарушить эту традицию, обойти очередь и вырваться вперед, «потому что она, само собой, ученее других», но старшие сестры «знают ее не первый день».

— А дядюшка Ян? Вы же знаете, дядюшка Ян...

Молодые обязаны его знать, этого старого шалопая, который всегда и везде болтает все, что взбредет в голову. Четыре года назад, на свадьбе у Этих-Как-Там-Их «он такого наплел», что тетушка с ним рядом в жизни больше не сядет. Но и с ним надо посоветоваться, иначе...

Иначе...

Так проходят два-три месяца перед свадьбой, похожие на медленный танец, сопровождаемый плавными и грациозными движениями и приглашающими жестами одной стороны, на которые партнеры отвечают несколько угловатыми движениями, а центральные фигуры, выбиваясь из сил, бегают на цыпочках и крутят пируэты. Когда же, в конце концов, настает вторая фаза и молодая пара вступает под своды храма, сидящие там на деревянных скамьях люди смотрят на молодых и спрашивают друг у друга: «Отчего они такие бледные и усталые?»

Не менее сложна и хореография третьей фазы балета, следующая за свадебным путешествием. Первое па состоит в том, что всех родственников — в последовательности, определяемой их возрастом и положением в семейной иерархии, — приглашают «посмотреть наши апартаменты». Визитные карточки с адресом и телефоном рассылаются тем же самым тетушкам и дядюшкам, двоюродным сестрам и братьям, которые принимали молодых в течение первой фазы и теперь должны нанести ответный визит. «Апартаменты», которых никто из родни еще не видел, собственно говоря, молодые даже не вправе считать обжитыми и вообще жилыми. Первый упрек, который могут бросить молодым, звучит примерно так: «Эти двое? Но мы еще даже не знаем, что у них за жилье».

Возвращая долг гостеприимства, молодожены просто с ног сбиваются. Каждую субботу и каждое воскресенье после обеда они терпеливо ждут вторжения гостей. (Первые полгода после свадьбы они обедают по выходным у родителей, экономя деньги на собственный дом, потому что уже «присмотрели прекрасный участок».)

Первой в дверях возникает тетушка, осматривается, принюхивается, чему-то утвердительно кивает и, ведомая безошибочным инстинктом, устремляется из прихожей прямо в столовую. Дядюшка, который поотстал, выискивая снаружи у дома местечко, куда бы можно было приспособить голубятню, ошибается дверью, врывается в спальню и отпускает по этому поводу такую шуточку, что спутница жизни вынуждена его сурово одернуть: «Анри, как можно!..»

Все садятся пить кофе, за которым тетушка как бы невзначай роняет, что она лично предпочитает класть больше кофе и меньше цикория. Молодой супруг приносит альбом со свадебными фотографиями. Альбом небрежно перелистывают, отдельные снимки удостаиваются комментария («какая у него глупая мина», «платье сшито неудачно», «дядюшка Ян и здесь ухмыляется — в жизни не видела его серьезным»).

После кофе начинается осмотр квартиры. Тетушка благосклонно слушает рассказ о том, что «эти прелестные моющиеся обои» молодожены купили со скидкой в лавке ее зятя благодаря ее рекомендации. Дядюшка уставляется в окно, соображая, нельзя ли поставить голубятню во внутреннем дворике. У дверей спальни тетушка берет под локоть молодую супругу и спрашивает интимным тоном:

— Не сочти за нескромность — сколько заплатил твой отец за эту мебель?

В Бельгии можно задавать самые нескромные вопросы, если сначала оговориться: «Не сочтите за нескромность». Новобрачная слегка заикается от смущения. Она знает, что ее отец терпеть не может любопытства тетушки, но из железных клещей не вырваться. Услышав то, что хотела, тетушка хмурит лоб и произносит загадочно: «Гм, смотри-ка».

После обхода снова выпивают по чашке кофе. Затем молодой супруг показывает гостям альбом репродукций, который подарили ему сослуживцы. Шелест страниц оживляется глубокомысленными репликами касательно современного искусства, которое «уже не то, что было прежде». Дядюшка сочувственно улыбается, глядя на «Голубя мира» Пикассо:

— Общипанный какой-то. Его бы в нашу голубятню!

— Анри, как можно! — возмущается тетушка.

Между тем незаметно для тех, кто не посвящен в тайну Ритуала, сначала в подтексте основного действия, а затем все более явно разыгрывается еще одна сцена, без которой спектакль визита был бы неполным. Еще во время обхода — на кухне, в прихожей, столовой, спальне, кабинете — всюду зоркий взгляд тетущки ищет и обследует предметы, которые могли бы оказаться свадебными подарками. Она их моментально узнает и пытается затем установить личность дарителя.

— Смотри-ка, это же каминный гарнитур тетки Каролины! Ага, а для фильтров дядюшки Яна у вас нашлось местечко в витрине...

Она вся расцветает, когда молодой хозяин предлагает выпить по рюмочке ликера и патетическим жестом ставит на столик серебряное блюдо с четырьмя серебряными стаканчиками.

— Вам понравилась наша безделица? — спрашивает она. — Я покупала ее у Квинтейна.

Это, надо понимать, самый дорогой ювелирный магазин в их городке.

— Красивая вещица, но ликер в ней совсем не держится, — острит дядюшка, опрокинувший свой стаканчик без долгих церемоний.

— Анри, как можно!.. — говорит тетушка.

Минута, когда гостям показывают свадебные подарки, пожалуй, самая ответственная во всей третьей фазе. Визитеры приезжают не только для того, чтобы полюбопытствовать, «как выглядит ваше гнездышко». Они хотят в первую очередь увидеться со своими подарками.

Когда я, вскоре после свадьбы, получил приглашение от сына бургомистра Де Леерснейдера и дочери Франса Де Кристеларе «заехать посмотреть, где мы теперь обитаем», то первое, что мне бросилось в глаза, была бледность и нервозность молодой хозяйки.

— Может быть, я некстати? — спросил я напрямик.

— Нет, что вы, — улыбнулась она и провела меня в кабинет, прямо к креслу, которое я им подарил. Затем вынула носовой платок и осушила себе лоб.

— Все дело в том, что сегодня у нас в гостях были двоюродные сестры. Моя и мужа.

— Вот как, — сказал я, так как был уже наслышан о третьей фазе.

— Да, — сказал молодой хозяин. — Мы не совсем точно договорились, и вышло так, что они приехали в одно время. Представляете, белая супница моей сестры Ирмы стоит на столе...

— ...а желтая супница моей сестры Анны — в буфете, — подхватила хозяйка.

— Боже! — произнес я.

— Вот такие дела, — вздохнул хозяин.

Месяца через три я снова побывал у молодых: меня пригласили «перекусить». Молодая хозяйка, сияя от счастья, что она наконец смогла приготовить что-то по своему вкусу, разливала суп, и тут я обратил внимание, что на столе не видно ни белой, ни желтой супницы. «Она права, — промелькнуло в мозгу. — От этих двух уродцев отказался бы последний гончар». И я содрогнулся от ужаса при одном воспоминании о подарках двоюродных сестер.

Плавным жестом хозяйка зачерпнула белейшей сметаны из красивой фаянсовой миски в скандинавском стиле. Она заметила мой взгляд и разгадала ход мыслей.

— Такая жалость, — пояснила она. — Я мыла посуду и нечаянно разбила обе супницы. Сначала белую, потом желтую. Обе подряд, за два дня.

Она лукаво улыбнулась. Молодые хозяйки в Бельгии бывают очень смышлеными.