Моя жизнь среди бельгийцев

Письмо пятнадцатое. ВОТ ТАК НОМЕР!

Сразу после Нового года, когда я скучал над газетами, угрожавшими стране новым правительственным кризисом, в дверях квартиры возник юноша в униформе и синем кепи на пышной шевелюре. Он вручил мне большой белый конверт, края которого были увиты цветочной гирляндой.

— Вам телеграмма, — сказал он.

— Спасибо, — сказал я.

— Вы ведь менеер Д’Юрне? — спросил он.

— Совершенно верно, — ответил я.

— Тогда все в порядке. Пожалуйста.

Я внимательно посмотрел на него. Он улыбнулся.

— Надеюсь, что новости хорошие, — прибавил он.

— Я тоже надеюсь, — сказал я.

— Может быть, новогодние пожелания.

— Вполне возможно, — согласился я.

Он снова улыбнулся. И тут до меня дошло. Я перерыл карманы, нашел и дал ему небольшую банкноту. Он приложил два пальца к козырьку.

— Желаю вам доброго здоровья, — сказал он. — Это самое главное.

— И вам того же, — Отвечал я. — И хорошую невесту в этом году.

Мурлыча какую-то песенку, он побежал к лифту, а я только сейчас осознал, какой опасности мне удалось избежать. Жителю королевства, который в дни Нового года обидит «бельгийскую душу», целый год придется открывать свою дверь мрачным посыльным, почтальонам и мусорщикам.

На белом конверте было выведено красивыми буквами: «Поздравительная телеграмма». Я вскрыл конверт и вытащил большой лист белой бумаги, на котором юная розовощекая барышня в длинном, ниспадающем красивыми складками платье усыпала розовыми лепестками напечатанный ниже на машинке мой почтовый адрес. Текст под адресом гласил: «Сердечно поздравляю назначением. Сенатор Схоон-барт».

Я распахнул дверь квартиры, надеясь еще застать посыльного, но юноша уже спустился в лифте на другой этаж, за новыми чаевыми. Я трижды прочитал адрес и констатировал, что он действительно мой. Но ведь телеграмма предназначалась явно не мне! Я не был кандидатом ни на какой пост, а имя сенатора Схоонбарта видел впервые.

— Произошла ошибка, — логически рассудил я, чтобы успокоиться.

Я положил листок с румяной барыщней на стод, убрал кофейный прибор и только включил электробритву, как в дверь снова позвонили. Я отворил -юноше в униформе и синем кепи на цышной шевелюре. Но это был другой юноша.

— Вы менеер Д’Юрне? — спросил он.

— Как и прежде, — отвечал я.

— Вам телеграмма, — сказал он. — Пожалуйста.

На этот раз вместо конверта с гирляндой из цветов и розовыми лепестками мне вручили простой листок синей бумаги с обычным печатным текстом.

— Счастливого Нового года, — сказал юновда в синем кепи. — И доброго вам здоровья. Это...

Я дал ему бумажку в двадцать франков.

— ...самое главное, — закончил он.

Его срочное послание было несколько длиннее предыдущего, но не менее туманно: «Самые сердечные поздравления. Наша встреча оказалась успешной. Назначение утверждено. Депутат палаты Дю Мулен».

За все время, проведенное в королевстве, мне ни разу не приходилось встречаться с членом парламента, который бы откликался на имя Дю Мулен. И я вовсе не просил у него аудиенции.

— Наверно, у людей просто новогоднее настроение, — решил я. — Каждый день праздники, не мудрено и напутать...

Я положил синий листочек возле пунцовой барышни. В одиннадцать принесли корреспонденцию. Я пересортировал полкило бумаги, выбросил в корзину многочисленные рекламные проспекты, отправил на стол к двум предшественникам все новогодние пожелания и принялся за письма. Одно из них было со штампом Прогрессивной христианской партии и начиналось в следующих выражениях:

«Дорогой друг,

Мне выпала великая честь и радость сообщить Вам, что мы поддержали Вашу кандидатуру и она уже позитивно рассмотрена компетентными инстанциями. В скором будущем состоится решение о Вашем назначении. Мы были рады оказать Вам эту услугу и надеемся, что Вы...»

Я бросился к телефону, чтобы немедленно переговорить с председателем Прогрессивной христианской партии, но в это мгновение аппарат зазвонил. Я схватил трубку и услышал нежный женский голос.

— Это менеер Д’Юрне? — - спросил голос.

— Himself[35], — произнес я, совсем ошарашенный, по-английски.

— У меня для вас поручение от председателя Либерального союза, — сообщил женский голос.

— Надеюсь, я не назначен? — вырвалось у меня.

— Что вы? — спросил голос.

— Понимаете... — заикаясь, начал я.

— Председатель Либерального союза просил меня передать вам, что все в порядке.

— В порядке?

— Вы можете не беспокоиться относительно предложенного вам дела.

— Какого дела?

— Председатель сказал, что вам известно, о чем идет речь. Он просил извиниться за то, что не мог связаться с вами лично, но, вы сами понимаете, не исключен правительственный кризис... Он полагает, что вы поймете его беспокойство.

— О боже, — простонал я.

— Алло! — послышалось в трубке. — Алло! Это менеер Д’Юрне? С кем я говорю? Алло!

Я выскочил на улицу и кинулся бежать к гаражу. Я решил немедленно посоветоваться с кем-нибудь из друзей. Не пробежав и двух шагов, я столкнулся с толстым мужчиной в черном плаще. Он принял меня в свои объятия и произнес:

— Я рад вас видеть. От души поздравляю!

Это был бургомистр.

Он схватил меня за галстук, и я так и не понял, была ли это особая форма приветствия или же он просто хотел не дать мне упасть.

— Я очень рассчитываю в ближайшее же время познакомиться с вами поближе, — добавил он. — Поскольку вы теперь инспектор...

— Инспектор? — вскричал я.

— Разве вас не известили? — удивился он.

— Собственно говоря... — замялся я.

— Нашей общине давно нужен такой человек, как вы, — сказал бургомистр. — Не могли бы вы заехать ко мне домой на следующей неделе? Кстати, я и не знал, что вы у нас натурализовались... Еще раз — примите мои поздравления!

Он улыбнулся так широко, что меня осенило: он, без сомнения, поддерживал кандидатуру моего противника и уступил только превосходящим силам моих покровителей.

Я отправился к Шарлю Дюбуа и в ожидании хозяина дома нервно ерзал у телевизора. Когда, наконец, он вернулся и я залпом все ему выложил, он посмотрел на меня оторопело и вдруг дико захохотал:

— Вот так дела!

Он тут же потащил меня к старому школьному приятелю, секретарю министерства садов и парков, с которым в детстве играл в футбол.

Секретарь министерства выслушал меня очень внимательно.

— Стало быть, вы получили назначение, — резюмировал он мой рассказ.

— Похоже, что так, — сказал я.

— И вы не хотите этого назначения?

— Нет. Я о нем даже не просил.

— Но другие просили за вас и добились!

— Очень жаль.

— Самые разные силы приняли участие в игре!

— В игре?

— Это политический жаргон. Было сделано все, чтобы ваше досье легло сверху.

Я узнал, что порядковый номер досье зависит от того, взяли ли его из стопы и положили на виду или же этого не сделали. Дело в том, что у досье с большим порядковым номером шансов мало.

— Но у меня нет досье, — возразил я.

— Тогда бы вы не получили назначения, — рассмеялся секретарь.

— Я хотел сказать...

— Полно вам, ради вас целая армия вышла на поле битвы.

— Поле битвы?

— Назначение — не шуточки.

— Я не шучу.

— За вас боролись сенатор, депутат парламента, председатель партии.

— Два председателя.

— И вы не хотите быть инспектором?

— Нет, не хочу.

— Ça alors[36], — сказал секретарь министерства.

Он потер себе подбородок, потом сделал попытку выдернуть рыжий волосок, торчавший возле кадыка. За всю долгую карьеру, проходившую бок о бок с министрами, членами парламента и другими государственными деятелями, такой случай был у него впервые.

— Скажите, вы урожденный бельгиец? — спросил он.

— Нет, — сказал я.

Бельгийца, который бы отказывался от назначения, не существует в природе.

Тут он пустился в пространные рассуждения о свойствах характера соотечественников, откуда, в первую голову, следовало, что они полчищами осаждают его каждый божий день, чтобы навалить ему на стол сотни досье, и что вечером они дюжинами укладываются спать на пороге его дома, чтобы утром, когда он выйдет, насесть на него с просьбами о «месте».

(В Бельгии добиваются «места», точнее, «места при государстве» — то есть в правительственном аппарате, — как другие ищут «места под солнцем». Судя по количеству мест, которыми она располагает, Бельгия принадлежит к числу крупнейших государств мира.)

— Место в министерстве — вот идеал бельгийца, — промолвил с горечью секретарь министерства. — И не первое попавшееся место. Никто не нанимается на работу посыльным или мойщиком окон. Каждому хочется быть инспектором, как вам, например, менеер.

— Мне не хочется, — сказал я.

— Ну, это никуда не годится! — воскликнул секретарь.

Он выдернул еще один рыжий волосок, осмотрел его, погладил подбородок и позвонил горничной, чтобы она принесла кофе.

— Я не очень ясно себе представляю, — продолжал он, — как можно отменить назначение, о котором хлопотали сенатор, депутат парламента, председатель партии...

— Два председателя, — поправил Шарль Дюбуа.

— Но ведь произошла ошибка! — не выдержал я.

— Почти все назначения можно считать ошибкой, — с чувством произнес секретарь министерства. (Очевидно, он вспомнил в эту минуту о своих коллегах.) — Кроме того, мы стоим на пороге правительственного кризиса. По традиции, именно в этот период места раздают, а не отнимают. Что же подумает о нас оппозиция, если мы будем отказывать нашим собственным людям?

— Но я не принадлежу к вашим собственным людям, — вставил я.

— Как сказать, — покачал он головой. — Вы получили назначение с нашей помощью, при поддержке двух партий правительственного большинства. Во всяком случае, отныне вы — наш человек.

Секретарь вновь углубился в отвлеченные материи, так что можно было разобрать лишь отдельные слова: «дозирование», «равновесие», «отношения»...

Мы решили откланяться. Секретарь пожал мне руку, а левой рукой потрепал по плечу.

— Du courage, — сказал он. — Il faut trouver le true pour truquer le truquage[37].

Прошла неделя. Газеты состязались в слухах и гадании на кофейной гуще по поводу возможного правительственного кризиса. Я уже начал лелеять какую-то надежду, как вдруг перед моей дверью опять возник юноша в синем кепи на пышной шевелюре.

— Вы менеер Д’Юрне, — сказал он с утвердительной интонацией, — а у меня для вас поздравительная телеграмма.

Он радостно улыбнулся, демонстрируя готовность хоть каждый день приносить мне румяных барышень, сеющих на мой почтовый адрес лепестки розы.

«Назначение получено, — кричала крупными буквами телеграмма. — Сердечно поздравляю. Сенатор Де Виспеларе».

Я бросился к телефону, чтобы потревожить покой Шарля Дюбуа, но тут снова позвонили в дверь. Через щель почтового ящика я прокричал, что мне больше не нужно телеграмм, и услышал в ответ грубый мужской голос:

— Рад с вами познакомиться, — промолвил вице-премьер, выходя мне навстречу с протянутой рукой. — Я полностью разделяю вашу точку зрения.

— Благодарю вас, — выдохнул я с облегчением.

— Я обсудил вашу проблему со своими коллегами из Садов и Парков и из Вопросов Экономики. Я полагаю tres sincerement[38], что достигнутый нами компромисс весьма любопытен. Все компетентные инстанции будут удовлетворены. Voyez-vous, un vrai homme d’Etat...[39]

Минут пять он распространялся об обязанностях и заботах настоящего государственного деятеля, которому необходимо постоянно учитывать множество самых противоречивых обстоятельств и моментов, который должен стремиться к тому, чтобы примирить различные, порой взаимоисключающие, интересы населения страны, привести их к гармонии, в которой любой гражданин смог бы найти место своему образу жизни и мировоззрению...

— Вы, кажется, говорили о компромиссе? — уточнил я.

— Совершенно верно, — сказал он. — Либеральный кандидат возьмет на себя сектор продуктов питания, так что вы можете специализироваться на секторе литературы.

— Но я и не думал об этом! — воскликнул я.

— Секция кино была уже занята, — произнес вице-премьер с некоторым испугом.

— - Мне не нужно никакого кино.

— Я, разумеется, полностью отдаю себе отчет в том, что вас необходимо сразу назначить на пост генерального инспектора, — торопливо продолжал вице-премьер. — Но мы уже исправили ошибку. Виноватых тут нет, это обычная процедура. Разница в жалованье вам будет выплачена в порядке обратной силы чуть позже. Что же касается персональной машины, этот вопрос мы утрясем. Так что можете, как говорится, спать на обоих ушах.

(Спать на обоих ушах, дорогой декан, — это сладкая мечта всякого бельгийца, хотя я плохо представляю себе, как можно осуществить эту операцию на практике.)

Слыша все это, Шарль Дюбуа поспешил мне на выручку и начал все заново и долго объяснять. Теперь пришла очередь вице-премьера побледнеть от неожиданности.

— Но ведь вам тоже нельзя забывать о шатком положении кабинета, — вымолвил он. — Я заверяю вас как человек чести: пост генерального инспектора — это действительно самое большее, что мы сейчас можем вам дать.

— Прошу прощения, — сказал Шарль Дюбуа, — но я не это имел в виду. Мой друг не испытывает никакого интереса к государственной службе.

— М-да, — сказал вице-премьер. — Впрочем, либеральный кандидат тоже. Но факты остаются фактами. В политике нужно уметь подчиняться реальному положению вещей. Политика — это искусство возмо жностей.

— Я понимаю, — сказал Дюбуа.

— А если мы месяца через три перебросим менеера Д’Юрне в дипломатию? — предложил вице-премьер. — Как вам известно, фламандо-язычных дипломатов нам все еще не хватает. Мы постоянно должны помнить о парашютировании способных кадров.

(«Парашютированием», дорогой декан, здесь называют операцию, которая заключается в том, что перед истечением срока полномочий или правительственным кризисом сотрудники кабинета или друзья министра переводятся в иную служебную сферу, где получают соответствующие высокие посты. Парашютирование используют и для того, чтобы установить или восстановить определенное равновесие политических настроений. Отличительная особенность хорошей администрации состоит в том, что политические партии в ней представлены пропорционально их влиянию, а самые крупные партии даже с избытком.)

Вице-премьер попросил секретаршу принести чаю и лично предложил нам сахару, не я не сдавался и упорно твердил свое: произошла ошибка.

— Государственная служба не для меня.

— Так чего же вы хотите? — спросил вице-премьер, начиная нервничать.

— Ничего.

— Но послушайте, мой друг, с вашим негативизмом в политике ничего не добьешься. Посудите сами. Нам только что почти удалось избежать правительственного кризиса. Мы полдня вели переговоры между членами кабинета по вопросу назначений и перемещений. Достигли соглашения. Хотя в нем немало изъянов. Но мы должны его соблюдать. В игру вмешался сам сенатор Де Виспеларе. Он решительно возражал против вашей кандидатуры.

— Де Виспеларе? Но ведь я получил от него поздравительную телеграмму!

— Великолепно! В этом весь Де Виспеларе, с головы до пят! Искусный, хитрый политик, что ни говорите! Он вначале и слышать не желал о вашем назначении, но затем внезапно повернул и связал вас с местными кредитами. Поскольку он вас атаковал, мы вынуждены были вас защитить и предвидели последствия, так что он получил свои кредиты. Мы называем это глобализацией. Очень ловкий ход. Чертовски ловкий.

— Но на что мне сдались местные кредиты?

— Вам они не нужны. Они нужны сенатору Де Виспеларе.

— Я хотел сказать...

— Нет уж, позвольте! Вы не можете бросить кабинет после того, как вас — и заметьте, даже безо всяких усилий с вашей стороны! — вас поддержало правительственное большинство. Нельзя быть неблагодарным, менеер. Мы сделали вас. Вы меня понимаете? Мы вас вытащили наверх. Au fond[40], кто вы такой, собственно говоря?

Я посмотрел на Шарля Дюбуа. Он тщетно пытался пригладить свои буйные волосы.

Он улыбнулся, мой добрый друг.

— On a perdu le machin pour sauver le true[41], — только и сказал он.

Телеграмма:

Достопочтенному господину А. М. Бейтебиру, декану.

Бург

Фламия (близ Бессалонии)

ТОЛЬКО ЧТО НАЗНАЧЕН ГОСУДАРСТВЕННЫМ СЕКРЕТАРЕМ ПО ЧИНАМ И ПОСТАМ. СЛУЧАЕ ОТКАЗА ГРОЗИТ ПОРТФЕЛЬ МИНИСТРА. НЕМЕДЛЕННО ВЫЕЗЖАЮ РОДИНУ. ВСТРЕЧАЙ ПОСЛЕЗАВТРА СВОЕЙ РЕЗИДЕНЦИИ. СОЖАЛЕЮ СЛУЧИВШЕМСЯ. БЕЛЬГИЯ БЫЛА ВСЕГДА ОЧЕНЬ ДРУЖЕЛЮБНА КО МНЕ. ГАСТОН Д’ЮРНЕ