Моя жизнь среди бельгийцев

Письмо седьмое. ВСЕ СПОРТИВНЫЕ НОВОСТИ.

Сегодня, дорогой декан, мне подумалось, что в нашей милой Фла-мии, верно, уже начинается сезон конного спорта.

Здесь, в Католическом королевстве на Северном море, лето в полном разгаре, а солнце светит вяло, как у нас в начале весны. Но бельгийцы все ужасно довольны и счастливы. Они снимают пиджаки и куртки, ходят в одних рубашках, пыхтят от жары, пьют большими кружками холодное пиво, отчего разогреваются еще больше. Мне бы очень хотелось угостить их молочными орехами, что растут у нас на деревьях вдоль дорог, — ведь их сок так чудесно утоляет жажду. Но, видимо, придется подождать, пока наши страны не заключат соглашения о взаимных поставках фруктов, овощей и напитков. И это еще не все. Ибо бельгийцы, должен заметить, пьют не только тогда, когда их мучит жажда.

Вспомнив про молочные орехи, я почувствовал прилив сентиментальности. Перед моим мысленным взором предстали жители наших городов Юрне и Бурга, юноши Босбека и Лё, которые толпятся сейчас у спортивных полей в тени деревьев, готовясь к первым серьезным поединкам в метании дротика. Я представил себе, как мчится наша молодежь по равнине на низкорослых фламских лошадках — этой изящной разновидности арабских скакунов, с гениальной предусмотрительностью выращенных нашими предками на конных заводах у Золотой реки. Признаться, слезы выступили у меня на глазах, когда я подумал о Юто, моем бравом вороном, который, ей-богу, всегда казался мне не просто животным, но, к счастью, и на человека не всегда бывает похож. Сколько раз участвовали мы с ним в состязаниях в Бурге, куда съезжается вся страна, чтобы музыкой, флагами, вином отметить праздник нашего Национального спорта!

Ты, должно быть, еще помнишь те славные времена, когда ты сам был одним из лучших метателей дротика и мы с тобой вдвоем каждое утро седлали коней, чтобы поупражняться и показать наше искусство. Как мы мчались галопом, как летели по полям, издавая радостное «Хей-хо!» — боевой клич наших спортсменов. Не сосчитать, сколько Золотых колец завоевали мы вместе с тобой. Порою я спрашиваю себя, не обязаны ли мы отчасти этим спортивным успехам тем, что нас через пять лет выбрали на такие ответственные посты: тебя деканом, меня вице-деканом. Ведь досточтимые Советники всегда питали живой интерес к Национальному спорту. На состязания в Бурге они являются все как один, а некоторые даже принимают в них участие. Они позволяют себе то и дело отлучаться с заседаний Конклава, даже пропускать обсуждение Национального бюджета, но на трибунах ипподрома у них всегда полный кворум.

Однако довольно описывать спортивную жизнь Фламии. Ведь я послан в Бельгию, дабы воссоздать картину нравов и обычаев этой страны, столь далеких и все же столь близких нашим. Советникам наверняка будет интересно услышать, как же здесь обстоят дела с Национальным спортом.

Ну так вот, уже первые поездки по стране убедили меня в том, что и здешнее население обожает спортивные игры.

Рекламные плакаты то и дело призывали меня пить «аперитив спортсмена», курить «сигареты спортсмена», носить «белье спортсмена» и читать «газету спортсмена». Листая телефонные и адресные книги, я натыкался там на пространные литании, посвященные ресторанам и кафе — таким, как «Спортсмен-любитель», «Спортивная радость», «Сила в спорте», «Спурт через спорт», и тому подобное.

В окнах многих кафе, включая заведения, которым не повезло с названием и они носят, как крест, свою неудачную вывеску, часто бывает выставлен плакат, оповещающий, что здесь вы можете услышать ВСЕ СПОРТИВНЫЕ НОВОСТИ. История таких объявлений уходит в далекое прошлое, когда радио было еще в диковинку и люди шли в кафе, чтобы узнать самые последние новости, которые хозяин писал мелом на специальной черной доске. Сегодня весь Запад гуляет, приложив к уху транзистор, и черная доска, выражаясь фигурально, перестала быть tabula rasa. Ее время прошло, но традиция осталась. Собственно, для бельгийца не так важны сами спортивные достижения, как новости. А слушать их в одиночестве нельзя. Спортивные новости слушают всегда на людях. Бельгийцу никакая новость не в новость, если он лишен возможности тут же выдать свой комментарий соседу-болельщику. Важно также, чтобы под рукой было что выпить — отпраздновать победу или утешиться в случае поражения любимой команды.

Так я проник в сердцевину спортивной жизни Бельгии. Главная заслуга здешнего спорта в том, что он создает человеческий контакт между гражданами, которые сами спортом не занимаются.

Не далее как вчера я был в одном таком кафе: «Спортивный кружок памяти велогонщика Де Претера, победителя Парижской велогонки 1931 года». Опершись о стойку бара, я слушал новости и смотрел на телеэкран, где спортивный обозреватель рассказывал о завоеваниях «наших ударных спортотрядов» за день. Рядом стоял мужчина в кепке, сползшей ему на затылок. Одной рукой он держался за стойку, другой за кружку с пивом. Я без труда узнал его. Это был родной брат тех парней, чьи фотографии, на которых они качают забрызганного грязью победителя велогонок, регулярно печатают бельгийские спортивные газеты. А когда он заговорил, я вспомнил, что мельком видел его лицо в толпе ликующих, вопящих, пляшущих зрителей, которых так любят показывать операторы во время футбольных матчей.

— Вы тоже спортсмен? — спросил меня мужчина.

Я собирался ответить, но он не дал мне и рта раскрыть.

— Я лично, — заявил он, — хожу на все соревнования нашей команды. Особенно если она переходит в другой класс. Тут-то и видишь, кто настоящий спортсмен. Он всегда с командой. Всюду вместе. Настоящий спортсмен не подкачает и свою команду в беде не бросит.

— Совершенно справедливо, — заметил я.

— Я раньше был боковым судьей, — поведал он мне.

Я не понял, что это значит, но он сделал такой широкий жест, будто размахивал флагом, и при этом опрокинул свою кружку. Он заказал еще по одной — себе и мне. Между тем на экране телевизора спортивное обозрение уступило место репортажу из бассейна, сопровождаемому шумным плеском воды и гулкими криками ободрения с трибун.

— А плавание вы любите? — спросил я.

— Еще как! — воскликнул он с жаром. — Это прекрасный вид спорта.

— И очень полезный для здоровья, — добавил я.

— Похоже, что так, но вот изображение никуда не годится.

Он сощурился, точно хотел показать, как бывает трудно смотреть плавание по телевизору.

— Мотокросс куда лучше, — сказал он. — Там все как на ладони. Так и кажется, будто сам несешься по пыли и по холмам. Бильярд — тоже красивый спорт. А горные лыжи! Я открыл для себя лыжный спорт благодаря телевизору. Ох, лыжи! Дух захватывает. До чего же красивый вид на снежные горы. По мне, так пусть хоть целый день показывают лыжи.

Он допил пиво и опять заказал по кружке себе и мне.

— Ваше здоровье! — сказал он.

Я не хочу сказать, дорогой брат, что каждый житель Католического королевства ходит в свой спортивный кружок, но таких я встречал очень много. Бельгийцы относятся к спорту так же, как английский писатель Джером К. Джером относился к работе. Они обожают спорт. Они им просто очарованы. Они могут созерцать его хоть целый день.

По большим спортивным дням два миллиона болельщиков стоя или сидя наблюдают затаив дыхание за одним из отрядов двухсоттысячной армии спортсменов этой страны. Учти, что я говорю только о самых активных зрителях. О тех, кто отправляется на «свои» футбольные поля, стадионы и маршруты. Никто не в состоянии сосчитать зрителей, проводящих время у телевизора.

В число самых рьяных болельщиков входят и те, кого можно видеть погожим воскресным утром на пороге своего дома, в палисаднике, на обочине дороги. Они обсуждают сводку погоды, обмениваются информацией о пенсиях и всматриваются в небеса, откуда к ним возвращаются птицы, доставленные накануне в один из близлежащих французских городков, Скажу без лишних слов и загадок, что речь идет о голубеводстве, которое известно и у нас во Фламии, особенно в окрестностях Лё, где живут флегматичные люди, равнодушные к конному спорту.

В зимнее время армия любителей спортивных зрелищ становится еще многочисленнее. Она сосредоточивается вокруг больших травянистых площадок, на которых пестрые группы молодых парней, рискуя переломать друг другу ноги, гоняют взад и вперед кожаный мяч под восторженный рев толпы. Игра эта напоминает футбол, которым увлекаются наши соседи в Бессалонии. Здесь он пользуется большим успехом, но если бы ты спросил меня, можно ли его считать Национальным спортом Бельгии, то я бы все же отдал пальму первенства не футболу, а велосипедным гонкам.

Несметные полчшца бельгийцев собираются летними днями вдоль дорог, по которым мимо них проносятся велосипедисты, украшенные плакатами с рекламой стиральных машин, мясных консервов и порошков от головной боли. Еще больше бельгийцев приникают к телевизорам, передающим подробнейшие репортажи: о «Классиках», «Из города в город», о «Кольцевой гонке», «Стрелах», «Критерии», «Восьмерке» и прочих состязаниях под самыми разными названиями. И по утрам миллионы людей, покупая газеты, лихорадочно ищут в них спортивную рубрику, чтобы насладиться критикой по адресу соперников их фаворита и почерпнуть веру в успех своих чемпионов.

Велогонщик и его велосипед — это ненадежное средство передвижения на двух узких колесах, обутых в резиновые шины, — играют в Бельгии особую роль. Совершенно иную, нежели в Нидерландах, у ее голландских соседей.

В Нидерландах много велосипедов и мало гонщиков. Рассудительные северяне пользуются велосипедом, чтобы в качестве пешеходов на колесах покрывать кратчайшим путем расстояние между двумя точками. Они вовсе не считают, что их достоинство и авторитет страдают от того, что они оседлали данный предмет домашнего обихода, который нередко специально окрашивают в солидный черный цвет. Сама королева не считает для себя зазорным появляться на публике верхом на «железном коне».

В Бельгии велосипедистов меньше, зато гораздо больше гонщиков. Голландская Колесница никогда не вывезет вас на общественное поприще и не вознесет на пирамиду социального признания. О недостаточном уважении к этому утилитарному механизму ясно говорят узенькие полоски асфальта, которые отводятся для велосипедного движения вдоль шоссейных дорог. Велосипед — машина пролетариата, и совершенно немыслимо вообразить себе, чтобы верховный правитель Бельгии с развевающимися полами .плаща крутил педали где-нибудь на проселочной дороге в Кемпене.

Лишь во время состязаний обретает бельгийский велосипед достойный социальный статус. Едва только объявляют «курс», как бургомистр, члены муниципалитета, весь аппарат полиции бросаются «в ружье» и не то что узкие велосипедные дорожки, но и всю проезжую часть моментально закрывают для движения и на несколько часов превращают в вотчину Владык Дороги. Человек, садящийся на гоночный велосипед, — это не какой-нибудь неудачник, не фанатик моциона и не путешественник, которому не хватило денег, чтобы купить билет на туристический автобус. Этот человек — народный герой, праздничный друг толпы, принц иэ волшебной сказки.

— Мне бы все-таки хотелось побывать раэок на таких состязаниях, — признался я Шарлю Дюбуа.

Я обратил внимание, что заветная мечта многих любителей спорта в Бельгии — хоть один-единственный раз проехать весь маршрут следом за гонщиками, чтобы собственными глазами увидеть, как «сходят» чемпионы. (Бельгийские гонщики не испытывают боли, усталости или упадка сил — они «сходят».)

— За чем же дело стало? — отвечал Дюбуа. — У меня есть знакомый, который с удовольствием все устроит, если я попрошу.

У каждого бельгийца есть знакомый, который с удовольствием все устроит, если вы его попросите. «Договориться», «замолвить словечко», «нажать» — это в Бельгии почти такой же популярный вид спорта, как велогонки.

Через две недели все было в порядке. Я получил право сопровождать велогонку «Кольцо Восток — Запад» в машине «Свободных новостей» — газеты, организовавшей эти состязания. (Ибо спортивные состязания здесь часто организуются или поддерживаются на плаву редакциями газет, потому что им приходится ломать голову над тем, как заинтересовать и привлечь побольше подписчиков.)

— Редактор газеты — старый приятель моего брата, — пояснил Дюбуа. — Они вместе учились в духовной семинарии.

Я улыбнулся:

— От теологии — к спортивной журналистике?

— И в том и в другом деле главное — уметь все истолковать в нужном свете, — ответил Дюбуа.

«Кольцо Восток — Запад», как меня уверили, будет важнейшим событием этого спортивного года.

— Головоломный маршрут, — сказал теолог. — Врагу своему не пожелаю.

И он с большим знанием дела и со сладострастьем в голосе нарисовал мне сочную, яркую картину неимоверных трудностей маршрута, размазав краски на все его двести пятьдесят километров. Сначала километров сто будет ровная дорога, на которой можно сделать хороший стартовый рывок. Но едва гонщики почувствуют первую усталость, как перед ними вырастет печально знаменитая Хиндербер-генская стена — подъем с уклоном чуть ли не в сто процентов[15], а дальше сразу же пойдет участок дороги, покрытый острой щебенкой.

— Вот тут-то и начинается сущий ад, — пояснил теолог.

Десятью километрами дальше гонщикам, по его недоброй воле, предстояло снова карабкаться в эту чертову гору, причем дорогу здесь, идя навстречу его пожеланию, министерство общественных работ давно не ремонтировало. Потом он погнал своих каторжан по извилистым, задыхающимся от угольной пыли улочкам шахтерских поселков Боринажа.

— А в Монсе, — ухмыльнулся теолог, — стоит статуя Человека с молотом. Кого там не хватит удар, тот кандидат На лавровый венок.

К финалу гонки в истязателе, видимо, заговорила жалость, потому что он снова подарил гонщикам полоску бетона, длинную и ровную, но с горкой на последних пятистах метрах. Сразу за горкой пролегала линия финиша, так, чтобы никто из спортсменов не мог видеть, что он к ней приближается, а болельщики на трибунах доходили бы до исступления.

Я был потрясен его гениальностью.

О грядущем состязании газета стала писать за много дней до начала. Она помещала интервью с самыми известными участниками, спрашивала об их прогнозах, стратегии, намерениях, детях. Она печатала наводящие ужас фотоснимки Хиндербергенской стены, «где, вне всякого сомнения, учинится новая бойня». Она обсуждала шансы фаворитов и накаляла атмосферу сообщениями вроде того, что-де Император может отказаться от участия ввиду травмы колена, которую он получил, когда рубил дерево в своей роще, а затем вновь разряжала напряжение заметкой, что колено Императора заживает и «гроза гонщиков выступит». Всеобщее волнение достигло кульминации, когда газета «шапкой» над восемью колонками текста напечатала вопрос: «Если Император выступит — примет ли старт Велонавт?» Велонавт — черноволосый и молчаливый молодой человек — был якобы полон решимости отнять трон у своего соперника и «загнать его в угол».

В воскресенье рано утром я дожидался редакционной машины на площади перед зданием «Свободных новостей». Обширное пространство площади оживляла одинокая липа, чудом уцелевшая между прямоугольниками автомобильной стоянки, да бронзовая фигура короля в шлеме, восседавшего на простой крестьянской лошади[16].

Перед открывшимися кафе расставляли стулья и раскрывали большие зонты над столиками. Из дома напротив слышались звуки гармоники. Несколько рабочих тащили канат для оцепления проезжей части. Мужчина в синем плаще делал через микрофон техническую пробу громкоговорителей, развешанных по обе стороны улицы на стенах домов, между красно-желто-черными флагами бельгийского государства.

Постепенно площадь стала заполняться народом. Мужчины и женщины, сопровождаемые детворой и вооруженные списками участников, взяли в окружение короля на лошади. Громко сигналя, медленно прочесывали толпу приземистые скоростные автомобили. На крышах автомобилей были укреплены вверх колесами велосипеды. От свежего утреннего ветра колеса легонько вращались, и спицы блестели, точно серебряные. Следом за машинами появились первые разноцветные фуфайки гонщиков.

И вдруг вся Королевская площадь пришла в неистовство. Из машин сопровождения выскочили молодые, в большинстве своем выше средней упитанности, парни и принялись разыскивать выезд на автостраду. Гонщики сгрудились пестрой толпой у палатки, где им выдавали пакеты с едой и лимонад. Радиокомментатор весело трещал в микрофон, интервьюируя героев предыдущих воскресных гонок.

Королевская площадь была вся запружена публикой. Бесцеремонные юнцы, да и мужчины постарше, успевшие заключить пари за кружкой пива, протискивались с фотоаппаратами к самому секретариату, где гонщики расписывались в списках участников. По радио объявляли фамилии и номера. Человек в болотных сапогах, протопавший сюда, видимо, прямо с ночной рыбалки, размахивал своим довоенным «кодаком» и что-то громко кричал, пока гигантского роста полицейский не взял рыболова за шиворот и не потащил безжалостно в боковую улочку, нанося непоправимый урон его престижу в глазах собутыльников.

Окруженный техниками и репортерами, стоял сдержанно улыбающийся Велонавт, кто-то протягивал ему бутылку «Красного аперитива», а фотограф увековечивал этот торжественный акт, целя объектив аппарата на этикетку. Появился Император, слегка потирая колено, так что каждому стало ясно, что ушиб он не выдумал. Какой-то малец, случившийся рядом, вдруг высоко подпрыгнул, сорвал с его головы жокейскую кепочку и тут же исчез в толпе.

Я от души наслаждался пестрыми красками и даже невнятным хрипом громкоговорителей, из которых неслось что-то вроде бессвязной молитвы. Плывя по волнам этой ярмарочной толчеи, я достиг Велонавта и уже собирался попросить у него автограф, но был довольно невежливо оттеснен его тренером. Вдруг кто-то схватил меня за рукав и потащил за собою. Это был шофер редакционной машины.

— Скорее! — кричал он. — Я вас уже давно ищу. Если мы сейчас же не поедем, то не выберемся отсюда.

Мы бросились к машине. Там уже сидел, нетерпеливо ерзая, репортер из нашей газеты. Тигриным прыжком машина рванулась вперед и вклинилась в длинную вереницу автомобилей, ехавших в двухстах метрах впереди гонщиков. Подъезды стоявших вдоль улицы домов были черны от народа, люди тянули шеи, пытаясь высмотреть внутри машин известного киноартиста или телезвезду. На поворотах дороги можно было увидеть далеко впереди целый караван рекламных машин, оставлявших за собой пестрый след из красочных проспектов, листовок и картонных коробок.

Репортер поставил себе на колени миниатюрную плоскую пишущую машинку и принялся стучать по клавишам, как пианист-виртуоз.

— Репортаж с места событий по горячим следам, — объяснил он. — К концу соревнований все должно быть готово. Вы мне не поможете? Нужно записывать имена, которые будет передавать радиомашина.

Я вооружился блокнотом и карандашом. В тот день я записал множество имен, но тех, кому они принадлежали, мне так и не довелось увидеть.

Наша процессий упорно продолжала двигаться впереди гонки, все время выдерживая дистанцию в несколько сот метров. Сквозь треск и писк автомобильного радио я пытался разобрать репортаж теолога о развитии событий. На шестидесятом километре Питу. Янсен-су пришлось сойти с велосипеда. На семидесятом километре у Императора снова начались неприятности с коленом. На восьмидесятом километре Пит Янсенс догнал лидеров и снова включился в гонку. На восемьдесят втором километре Велонавт «высунул было голову, но потом опять спрятался в раковину». Лидеры «пришпорили коней».

Я записывал, а сам поглядывал на одетых по-воскресному зрителей, наблюдавших за нами с обочин. На Хиндербергенскую стену мы взобрались между плотными шеренгами почетного караула болельщиков, которые пили кока-колу, ели мороженое и громко кричали нам: «Кто сейчас впереди?»

На стопятидесятом километре наша машина взяла в сторону и выскочила вперед. Там нашего репортера ждал мотоцикл. Репортер занял место на заднем сиденье, мотоциклист пропустил мимо все машины и оказался в самой голове гонки. Минут через пятнадцать он достарил репортера обратно. Едва усевшись в машину, молодой человек тут же снова принялся как безумный молотить по клавишам.

— Ну, как там дела? — спросил я его.

— Затишье перед бурей, — пробурчал он. — Они следят друг за другом как смертельные враги.

— О, — сказал я.

— Обещаю вам резню на финише, — проговорил репортер. — Если Император не сунет всем нож в спину.

— Нож в спину?

— Это для него пара пустяков. Так он выиграл в гонке Париж — Кортрейк. А как по-вашему, почему Велонавт побил его затем на целое колесо?

Репортер вновь обрушился на свое пианино, а я стал ломать себе голову над его диковинными речами.

На двухсотом километре теолог возвестил из радиомашины: «Пит Янсенс вырвался вперед. Он оторвался на сто метров. На двести. Император пускается в погоню...»

— Гони! — закричал репортер шоферу. — Мы должны это увидеть по телевизору!

У первой же развилки мы свернули и со скоростью сто сорок километров в час полетели в редакцию, куда поспели как раз к заключительному эпизоду телерепортажа.

Пионеры велоспорта в этой стране, дорогой декан, были выходцами из родственной нам Западной Фландрии. Они вошли в легенду. Лет шестьдесят — семьдесят тому назад велосипед проник на территорию королевства и тотчас же нашел приверженцев среди народа, единственным занятием которого был труд до седьмого пота. В то время люди не особенно хорошо разбирались в значении слова «спорт». Футбол им был известен только понаслышке, а другие английские игры были привилегией богачей и чужеземцев. Но велосипед раздразнил воображение этих простых людей, живших в эпоху, когда не любили спешить. Постепенно все поняли, что он по плечу только двужильном, и тогда появились велосипедисты. Они-то знали толк в черной работе!

Шарль Дюбуа рассказывал мне про них часами. С иронией и в то же время с восхищением.

— Обрати внимание, — говорил он, — из каких наций вышли лучшие велосипедисты Итальянцы, бретонцы, фламандцы — люди эти издавна привыкли батрачить ради куска хлеба да помалкивать.

И мой друг пустился в пространные рассуждения о социальной ситуации в Европе, объясняя, почему велосипедный спорт культивируется главным образом в тех краях, куда еще не дошли другие виды спорта, со стадионами и прочими элементами материальной и духовной «инфраструктуры».

— Зачинатели нашего велоспорта, — рассказывал Шарль Дюбуа, — сперва отправлялись на заработки за границу, чаще всего во Францию. Домой они привозили чемпионские титулы, и это, пожалуй, было единственным, чему наш народ мог тогда радоваться. А радовался он беспредельно. Эти первые велосипедисты перестали быть простыми крестьянскими парнями, делавшими необычную, ни на что не похожую работу на чудной машине. Их называли Посланниками отечества, Вестниками восстания. Так величала их тогдашняя спортивная пресса. Возникла целая спортивная литература — героический эпос велоспорта, понятный народу и вдохновляемый им. Слагался он высоким стилем наших древних предков. Гонщика именовали «гонцом». Он теперь не просто падал, а «припадал к земле, взыскуя сил». Если он валился на дорогу от боли или отчаяния, то «меч изнурения подрубал ему корни». Когда он, пыхтя, колесил на своем тяжелом велосипеде по Пиренеям — он «высекал монументы велосипедного подвижничества». Все круги Дантова ада заново возникали каждое воскресенье на равнинах Фландрии.

В жизни бельгийского общества чемпионы велогонок мало-помалу начали соперничать в авторитете с королевским домом. К тому же они были единственными, кому народ поклонялся по доброй воле. Если что-нибудь и роднило их с королями, так это прозвище.

Король, которого не называли Великим, Смелым, Красивым или Добрым, обречен затеряться в анналах истории. Так происходит и с королевскими рыцарями велосипеда, чьи имена не увековечены прозвищем. На заре Героической эпохи велосипеда поэты воспевали их как Титанов Дороги. Однако если в ходе войны богов и титанов одному из них приходилось пахать носом землю, его тут же низводили до Каторжанина. Вскоре почетные титулы стали присуждаться персонально, заимствовались они у легендарных зверей и птиц. Темноволосый гонщик, который «широкими взмахами крыльев победил высоту гор», стал Черным Орлом. Отчаянный малый, который «летел, пришпоривая Железного Коня», и ликующе прогорланил: «Victoirel» — по-французски «Победа!» — стал Валлонским Петухом. Крепыша из-под Брюгге, который «поверг соперников ударами педалей», назвали Львом Фландрии. Потом настала очередь художников. Покоритель гор вырастал до Рубенса, «рисующего могучие фрески, на альпийских вершинах». Специалист по спринту, «этому бельканто велосипеда», удостаивался звания «Карузо велоспорта».

О, велодрёмы[17] независимой нации! Они живы и по сей день, потому что коренятся в глубине бельгийской души. Уж на что телевидение мастер развенчивать старые легенды и создавать новые мифы, но и ему пока мало что удалось изменить в этом отношении.

Бельгийская нация стала теперь богаче или движется к этому, но она упорно цепляется за старую романтику. Прежде спорт был героической сагой газет, смысл которой не всегда доходил до простых смертных. Вместо стадиона они собирались и спорили в деревенских кафе, где формировались и первые спортивные клубы. Там рождались идеи новых состязаний, на всеобщее обозрение выставлялись боевые трофеи местных спортивных кумиров. Во время гонок кафе превращались в раздевалки, а после — в храмы, где чествовали чемпионов и устраивали банкеты с пивом и рагу из кролика.

Прошли годы, и миннезингеры велосипеда отступили перед всемогуществом телевидения. Отныне болельщик может заказать себе любой чемпионат с доставкой на дом. Спортивная борьба развертывается в его собственной квартире, гонщики сыплются с велосипедов на его ковер. Шаг за шагом человек превратился в абсолютного свидетеля. И все же старый эпос пьянит ему голову. Каждый вечер любители спорта включают телевизор, и каждое утро они проверяют по газетам, что именно они вчера вечером смотрели и как это следует понимать. Спортивные газеты — вот нынче подлинная Национальная литература. А велосипед — не более чем вышедший из моды экипаж, которого уже не встретишь на современных автострадах.