Осень по договору: Жена на шесть месяцев

Глава 38. Ника: Встреча с прошлым

Воскресное утро началось с того, что я проснулась раньше будильника от собственной тревоги. За окном моросил мелкий дождь. Я лежала в постели, слушая тихие звуки просыпающегося дома — шорох тапочек Сони в коридоре, негромкое бурчание кофеварки на кухне, далекий шум воды в душе. Глеб уже встал.

Сегодня предстояла встреча с Димой. После всех этих лет, после всех слез и бессонных ночей, мне снова предстояло увидеть человека, который когда-то был центром моей вселенной, а потом исчез, словно его никогда и не было.

Я встала, подошла к окну. Внизу, во дворе, старушка выгуливала маленькую собачку. Обычная картина воскресного утра, ничего особенного. Но почему-то именно эта простая сцена успокоила меня — жизнь продолжается, люди занимаются своими делами, и моя встреча с прошлым не остановит мир.

На кухне Глеб пил кофе и наблюдал за городом через панорамное окно, одетый в домашние джинсы и серую рубашку. Увидев меня, протянул чашку кофе — ароматного, крепкого, именно такого, какой я люблю по утрам.

— Как спала? — спросил он, изучая мое лицо.

— Плохо. Всю ночь крутилась, думала об этой встрече.

— Можешь отменить, — сказал он серьезно. — Никто не заставляет тебя общаться с человеком, который причинил боль.

— Не могу. Это важно для Сони. Она имеет право знать, от чего отказывается или к чему стремится.

Глеб подошел ближе, обнял меня за плечи. От него пахло привычным парфюмом и утренней свежестью, и это обычное тепло заставило расслабиться.

— Тогда помни главное — ты не та наивная девочка, которой была одиннадцать лет назад. Ты сильная женщина, которая прекрасно справилась без него. И ничего, что он скажет, не может этого изменить.

Я прижалась к его груди, слушая ровное биение сердца. Как же хорошо иметь рядом человека, который верит в тебя больше, чем ты сама в себя веришь.

— А если он попытается... ну, знаешь, как он умеет? Говорить красиво, убеждать, что все было не так, как я помню?

— Тогда вспомни, какой ты была все эти годы. Вспомни, как растила Соню одна, как работала на двух работах, как не сломалась, когда было особенно тяжело. — Его голос стал тверже. — И вспомни, что у тебя есть семья, которая тебя любит.

Семья, которая любит. Слова, которые еще месяц назад показались бы нереальными. А теперь они звучали как самая естественная вещь в мире.

Соня появилась на кухне уже одетая, но вид у нее был встревоженный.

— Мам, а что если он окажется... нормальным? — спросила она, усаживаясь рядом со мной. — Что если я пойму, что все эти годы он просто не знал, как ко мне подступиться?

— Тогда решишь, хочешь ли дать ему шанс, — ответила я просто. — Право выбора за тобой.

— А ты не будешь против?

Я посмотрела на дочь — серьезную, взрослую не по годам, которая привыкла принимать решения и нести за них ответственность. Которая за короткое время жизни с Глебом увидела, каким может быть мужчина — надежным, заботливым, готовым взять на себя ответственность.

— Соня, я хочу, чтобы ты была счастлива. Если общение с ним сделает тебя счастливее — я только за. Если причинит боль — я всегда буду рядом, чтобы поддержать.

— А если он захочет... ну, чтобы я иногда у него жила? У него же теперь семья, ребенок...

Вопрос, которого я боялась. Конечно, у Димы теперь есть новая семья, новая жизнь. И возможно, даже найдется место для еще одного ребенка.

— Это твой выбор, — повторила я, хотя внутри все сжалось от одной мысли о возможной разлуке с дочерью. — Ты достаточно взрослая, чтобы решать, где и с кем хочешь проводить время.

Глеб положил руку мне на плечо — теплую, поддерживающую. Напоминание о том, что я не одна в этой ситуации.

— А можно я выскажу свое мнение? — спросил он Соню.

— Конечно.

— Семья — это не только кровь. Это люди, которые рядом в трудные моменты, которые помогают расти и становиться лучше, которые принимают тебя со всеми недостатками. — Он помолчал, подбирая слова. — Твой биологический отец имеет право на знакомство с тобой. Но ты имеешь право выбирать, кого считать настоящей семьей.

Соня кивнула, и я увидела, что его слова ее успокоили.

— Понятно. Значит, просто познакомлюсь и посмотрю, что за человек.

Мы позавтракали в относительной тишине, каждый думая о своем. Я чувствовала, как нарастает нервозность — скоро нужно будет ехать в кафе "Монпарнас", то самое место, где когда-то я впервые попробовала латте с корицей, и куда Дима водил меня в качестве извинений за ночи, что я проводила одна, укачивая Соню, пока он развлекался — сейчас, спустя много лет, я прекрасно понимаю, как “находчиво” было использовать мою любовь к Франции.

— А что ты будешь делать? — спросила Соня у Глеба, когда мы собирались.

— Придумаю что-нибудь, — ответил он с легкой улыбкой.

В половине третьего мы с Соней оделись и вышли к машине. Глеб довез нас до кафе молча, изредка поглядывая на меня в зеркало заднего вида.

— Помните — вы всегда можете уйти, если что-то пойдет не так, — сказал он серьезно, когда мы остановились. — Никто не может заставить вас выслушивать то, что не хотите слышать.

— Ты будешь ждать? — спросила Соня.

— Буду неподалеку. И телефон всегда со мной.

Кафе "Монпарнас" встретило нас знакомым теплом и запахом кофе. За окном моросил дождь, превращая день в уютную акварель, но внутри было светло и спокойно. Мы выбрали столик у окна, заказали кофе и пирожные и стали ждать.

Дима появился ровно в половине четвертого. Я узнала его сразу — та же походка, тот же способ оглядывать помещение при входе, та же привычка поправлять волосы. Он почти не изменился за одиннадцать лет — все те же четкие черты лица, темные волосы, стройная фигура. Время словно пощадило его, оставив лишь едва заметную взрослость в чертах.

Он увидел нас и направился к столику с той самой улыбкой, которую я помнила еще с подросткового возраста — обаятельной, чуть виноватой, умоляющей о снисхождении. Той самой, которой он когда-то добивался прощения за опоздания, забытые обещания, исчезновения на дни и недели.

— Привет, — сказал он, останавливаясь возле нашего столика. — Ника, ты почти не изменилась.

— Привет, Дима, — ответила я ровно, стараясь держать голос под контролем.

Он перевел взгляд на Соню, и я увидела, как его лицо меняется — в глазах мелькнуло удивление, смешанное с чем-то похожим на гордость.

— А ты... ты красавица. Совсем взрослая.

Соня молча кивнула, изучая его с профессиональным интересом антрополога. В ее взгляде не было ни враждебности, ни особого любопытства — только холодная оценка образца, которого она видела впервые в сознательном возрасте.

— Можно сесть? — спросил Дима, указывая на свободный стул.

— Конечно, — разрешила я.

Он сел напротив нас, и на несколько секунд за столиком повисла неловкая тишина. Потом Дима улыбнулся — той самой обезоруживающей улыбкой, которая когда-то заставляла меня забывать о всех обидах.

— Ну что ж... — он посмотрел на официантку, которая подошла принять заказ. — Кофе, пожалуйста. И... можно меню посмотреть?

Пока он выбирал, что заказать, я украдкой изучала его. Костюм хороший, но не новый — видимо, лучшее, что есть в гардеробе. Часы дорогие, но потертые. Обручальное кольцо на пальце — простое, золотое, без излишеств. В целом он выглядел как человек, который стремится произвести впечатление, но ограничен в средствах.

— Спасибо, что согласились встретиться, — сказал он, когда официантка ушла. — Я... честно говоря, не был уверен, что вы захотите меня видеть.

— А почему решили найти нас именно сейчас? — прямо спросила Соня. — Одиннадцать лет молчания, а потом вдруг звонок.

Дима слегка растерялся от прямолинейности вопроса. Видимо, ожидал более постепенного разговора, с плавным переходом к сложным темам.

— Потому что... — он помолчал, подбирая слова, — потому что сам стал отцом. И понял, что натворил.

— То есть мне вы не отец, выходит?

— Да нет же, просто… У меня родился сын. Сашка. И когда я смотрю на него, думаю — а что, если бы я исчез из его жизни? Что, если бы он вырос, не зная отца?

— Но вы же не исчезнете, — заметила Соня. — Или исчезнете? Я вот прекрасно выросла, значит и этого ребенка можно бросить?

— Нет! Конечно, нет. Но... — Дима запнулся, понимая, что попал в ловушку собственной логики. — Я хочу сказать, что теперь понимаю, каково это — быть ответственным за ребенка.

— А раньше не понимали?

— Раньше был молодым, глупым… Я не был готов.

— Маме тоже было восемнадцать. Она была готова?

Вопрос повис в воздухе. Дима посмотрел на меня, словно ища поддержки, но я молчала. Это их разговор, их попытка найти общий язык.

— Это... это другое дело, — сказал он наконец. — Женщины по природе более приспособлены к материнству. А мужчинам нужно время, чтобы созреть.

Я поперхнулась чаем. Боже мой, он действительно это сказал. Та же самая логика, которой он объяснял свои исчезновения одиннадцать лет назад — женщины "созданы для семьи", а мужчинам нужна "свобода для самореализации".

— Приспособлены? — переспросила Соня тоном, от которого должно было похолодеть в кафе. — То есть мама в восемнадцать лет была биологически готова растить ребенка одна, а вы в девятнадцать — нет?

— Ну... не в том смысле... — Дима начал краснеть. — Я имел в виду, что у женщин есть материнский инстинкт...

— А у мужчин нет отцовского?

— Есть, но он развивается позже. С возрастом.

— Понятно. — Соня откинулась на спинку стула и скрестила руки. — То есть одиннадцать лет — достаточный срок для развития отцовского инстинкта?

Дима понял, что загнан в угол, и попытался сменить тактику. Включил обаяние на полную мощность — ту самую улыбку, которая когда-то действовала безотказно.

— Соня, я понимаю, что ты злишься. И имеешь полное право. Но давайте без агрессии, хорошо? Я пришел с открытым сердцем, хочу наладить отношения.

— Зачем? — отрезала Соня. — Зачем вам это нужно сейчас?

— Потому что ты моя дочь. У тебя есть брат, бабушка и дедушка, которые хотели бы тебя знать.

Впервые за разговор я почувствовала укол тревоги. Соня всегда мечтала о большой семье — о дедушках, бабушках, двоюродных братьях. А я не могла ей этого дать. И вот теперь Дима размахивал этой мечтой как приманкой.

— И где они были все эти годы? — спросила Соня, но в голосе появилась неуверенность.

— Не знали о тебе. Я... я не рассказывал. Думал, Ника не захочет, чтобы вы общались.

Ложь. Наглая, циничная ложь. Его родители знали о Соне с самого рождения — я сама водила к ним двухлетнюю девочку, показывала фотографии, рассказывала о первых словах, первых шагах. Они смотрели на внучку как на досадную помеху, как на напоминание о "ошибке молодости" их сына.

— Это неправда, — сказала я тихо, не выдержав. — Они знали.

— Ника, ну зачем так? — Дима наклонился ко мне, и в его глазах появилось то выражение, которое когда-то заставляло меня чувствовать себя виноватой. Легкая укоризна, снисходительная жалость, намек на то, что я веду себя как истеричка. — Понимаю, ты обижена, но не нужно настраивать Соню против моей семьи.

— Я не настраиваю. Я говорю правду.

— Твою версию правды. А правда в том, что мы оба были молодыми, оба наделали ошибок.

Я почувствовала, как почва уходит из-под ног. Вот оно — то самое переписывание истории, которого я боялась. Дима начинал свой старый номер: размывание границ между жертвой и агрессором, между ответственным и безответственным, между тем, кто остался, и тем, кто ушел.

— Какие ошибки я наделала? — спросила я, и голос прозвучал неуверенно.

— Ну... не дала мне времени на размышления. Поставила ультиматум — или мы остаемся вместе и растим ребенка, или расстаемся навсегда.

— Но ты хотел ребенка! Выставлял меня виноватой в том, что я сомневалась. Я должна была согласиться на будущее одинокой матери? Без гарантий?

— Какие гарантии в девятнадцать лет? Ника, это же абсурд. В девятнадцать лет никто не может принимать решения на всю жизнь.

Соня смотрела на меня с возрастающей тревогой. Она видела, как я начинаю сомневаться в собственной правоте под напором дымовой завесы Димы. Видела, как старая боль поднимается из глубин памяти, заставляя снова чувствовать себя восемнадцатилетней девочкой, которая не знает, права она или виновата.

— Мам, — сказала она твердо, — не слушай его.

— Соня, пожалуйста, — Дима повернулся к ней с самой обворожительной улыбкой. — Дай нам поговорить спокойно. Без обвинений и взаимных упреков.

— Без обвинений? — Соня поднялась со стула. — Вы бросили жену и трехлетнего ребенка, не появлялись одиннадцать лет, а теперь хотите разговаривать без обвинений?

— Я не бросал. Я просто... не был готов. И Ника это понимала. Правда, Ника?

Он смотрел на меня с той же просящей улыбкой, которой когда-то добивался прощения. И я почувствовала, как старые рефлексы включаются помимо воли — желание не расстраивать, не конфликтовать, найти компромисс даже там, где его быть не может.

— Мама, — Соня повернулась ко мне, и в ее голосе зазвучала паника, — скажи ему правду. Скажи, как ты плакала по ночам, когда он исчезал на недели. Как работала на двух работах, чтобы меня прокормить. Как экономила на всем, чтобы купить мне игрушки и одежду.

— Соня, не надо, — я чувствовала, как щеки горят от стыда. Не хотелось выставлять напоказ те годы боли и унижения.

— Надо! — Она смотрела на Диму с нескрываемой яростью. — Пока вы "созревали для отцовства", мама в одиночку растила меня. Водила к врачам, сидела у постели, когда я болела, помогала с уроками, работала как проклятая, чтобы у меня было все необходимое. А где были вы?

— Соня, я не отрицаю, что Ника большая молодец...

— Молодец? — Соня усмехнулась с горечью взрослого человека. — Она героиня! А вы... вы просто трус, который бросил семью и теперь пытается выставить это как "незрелость".

— Хватит! — Дима тоже встал, и маска обаяния слетела с его лица. — Я пришел сюда с открытым сердцем, хотел наладить отношения, а ты устраиваешь судилище!

— Потому что вы этого заслуживаете! — крикнула Соня, и несколько посетителей обернулись на нас. — До сих пор думаете только о себе! "Хочу наладить отношения", "хочу познакомиться" — а что хочу я? А что хотела мама все эти годы?

В кафе воцарилась напряженная тишина. Дима стоял красный от злости, Соня — бледная, но решительная. А я сидела между ними, чувствуя себя восемнадцатилетней девочкой, которая не знает, как защитить себя от красивых слов и ложной логики.

— Знаете что? — сказала Соня, садясь обратно и глядя на Диму холодным взглядом. — Спасибо за встречу. Теперь я точно знаю, от чего не отказалась.

— Что ты имеешь в виду?

— У меня есть семья. Настоящая семья. Есть мама, которая никогда меня не бросит. И есть Глеб, который за месяц стал мне ближе, чем вы за всю жизнь.

— Глеб? — Дима посмотрел на меня с удивлением. — Кто такой Глеб?

— Мой муж, — сказала я спокойно.

— Муж? — лицо Димы изменилось. — То есть ты... быстро же ты утешилась.

Вот оно. Истинное лицо за маской раскаяния. Собственничество по отношению к женщине, которую сам бросил одиннадцать лет назад.

— Утешилась? — Я встала, чувствуя, как внутри поднимается давно забытая ярость. — Одиннадцать лет — это "быстро"?

— Ну... я не это имел в виду...

— А что имели? — Соня тоже встала, и мы с ней стояли рядом — мать и дочь, команда, которая научилась выживать без чужой помощи. — Что мама должна была ждать вас вечно? Хранить верность человеку, который исчез из нашей жизни?

Дима понял, что проиграл. В его глазах мелькнула растерянность человека, который привык, что обаяние решает все проблемы, а тут столкнулся с теми, кто видит его насквозь.

— Ты... ты манипулируешь ребенком против меня! — выпалил он, указывая на меня пальцем. — Настраиваешь дочь, рассказываешь односторонние истории!

— А что мне рассказывать? — Я почувствовала, как голос становится твердым. — Правду о том, как ты исчезал, когда Соне было плохо? Как обещал приехать на день рождения и не приезжал? Как...

— Хватит! — Дима схватил меня за запястье. — Ты все извращаешь! Я был молодой, я не мог...

— Уберите руки от моей жены.

Голос прозвучал за спиной Димы — тихий, ледяной, от которого у меня мурашки побежали по коже. Дима резко обернулся и увидел Глеба, который стоял рядом со столиком. Высокий, широкоплечий, в черном пальто, с лицом, обещающим очень большие неприятности.