Осень по договору: Жена на шесть месяцев

Глава 44. Ника: Откровения у камина

Проснулась я от непривычной тишины. В городе всегда есть фоновый шум — машины, голоса, лифт. Здесь только ветер в кронах сосен да редкие птичьи голоса.

Глеб спал рядом, откинувшись на спину. Во сне он выглядел моложе — морщинки у глаз разглаживались, лицо становилось мягче. Я лежала и думала о том, что за два месяца совместной жизни так и не поняла, что у него на душе. Знала его привычки — как пьет кофе, как хмурится над документами, как засыпает с книгой. Но что происходит у него в голове, когда он замолкает посреди разговора и смотрит в окно?

Встала тихо, чтобы не разбудить, и спустилась на кухню. Хотелось сделать что-то приятное — приготовить завтрак, пока он спит. В холодильнике пусто, но в кладовой нашлись овсяные хлопья и банка меда.

Пока варилась каша, ходила по дому, рассматривая то, что вчера не заметила. Дом красивый, но холодный. Дорогая мебель, идеальный порядок — и никаких следов жизни. Ни семейных фотографий, ни книг с заложенными страницами, ни забытой чашки. Музей, а не дом.

Только в кабинете отца чувствовался живой человек. Книги с пометками, документы, фотографии на стенах.

— Завтрак готовишь?

Глеб стоял в дверях в домашних штанах и футболке, с взъерошенными волосами.

— Немного соскучилась по готовке.

Он сел за стол, наблюдая, как я раскладываю кашу по тарелкам.

— Странный дом, — сказала я. — Красивый, но какой-то пустой.

— Отец не любил беспорядок.

— Это не беспорядок. Это жизнь. Следы того, что здесь кто-то живет, а не просто ночует.

— Здесь ведь никто и не жил до нашего приезда, помнишь?

После завтрака мы вышли в лес. Воздух был морозный, чистый. Глеб показывал мне тропинки, которые помнил с детства — к старым соснам, к замерзшему ручью, к поляне, где любил играть.

— Один играл?

— В основном да. Отец был занят работой, а других детей сюда не привозили.

— Скучно не было?

— Нет. Мне нравилось придумывать истории, строить шалаши. Можно было часами сидеть у ручья и просто думать.

Мы дошли до поляны, где деревья расступались, открывая зимнее небо. Тихо, красиво, никого вокруг.

— О чем думал? — спросила я.

— О том, каким стану, когда выросту. Казалось, что взрослые знают все ответы, умеют решать любые проблемы.

— А сейчас знаешь ответы?

— Сейчас понимаю, что вопросы оказались сложнее, чем думал в детстве.

Он обнял меня посреди заснеженной поляны. Мы стояли одни в огромном лесу, и это не пугало — наоборот, создавало ощущение защищенности от внешнего мира.

Домой вернулись к обеду, замерзшие, но довольные. Глеб растопил камин, я заварила чай. Устроились в гостиной — я с книгой, он с документами на ноутбуке. Тихо и спокойно.

Во второй половине дня Глеб пошел рубить дрова. Стоял во дворе в одной рубашке, несмотря на мороз, и ритмично махал топором. Движения были точными, сосредоточенными — видно было, что это помогает ему думать, снимать напряжение.

— Давно не работал руками, — сказал он, зайдя в дом. — Забыл, как это расслабляет.

— В детстве часто дрова рубил?

— Отец так голову проветривал. И меня приучил.

Вечером позвонили Соне. Связь была плохая, но дозвонились.

— Мам! Как дела в лесу?

— Хорошо. Тихо здесь. А у тебя?

— Отлично! Контрольную по математике написала на четверку. А еще нас в планетарий возили — так интересно было! И с Валей из параллели подружилась, она меня в гости на выходные приглашает.

Соня рассказывала о школе, друзьях, планах. Было слышно, что она счастлива — учится в хорошем лицее, заводит друзей, строит планы на будущее.

— Передавай Глебу, что я решила ту задачку! Сама, без подсказок!

— Передам, — пообещала я.

— А когда вы вернетесь?

— Скоро, милая. Неделя, может, две.

— Хорошо. Не то чтобы я скучала, конечно...

После разговора с Соней настроение поднялось. У нее все хорошо, учеба идет, никто не доставляет хлопот.

Глеб достал из погреба бутылку вина — старую, с пыльной этикеткой.

— Отцовские запасы, — пояснил он. — Хорошее вино, выдержанное. Жалко было его одному пить.

Мы устроились у камина с бокалами. Вино было плотное, терпкое, согревающее.

— Расскажи мне об отце, — попросила я. — Каким он был человеком, не как руководитель, а как отец.

Глеб долго молчал, глядя на огонь в камине.

— Сложным. После смерти мамы стал еще сложнее.

— Как именно?

— Замкнулся. Раньше мы хотя бы разговаривали — о школе, о планах, о всякой ерунде. После ее смерти говорили только о деле. Как будто все остальное потеряло смысл.

— А ты пытался с ним говорить о личном?

— Пытался. Но он отмахивался. Говорил, что работа важнее, что нужно думать о будущем компании, а не о прошлом.

Глеб покрутил бокал в руках, наблюдая, как вино стекает по стенкам.

— Он очень любил маму. Когда она заболела, возил ее по лучшим клиникам мира, тратил безумные деньги. Но ничего не помогло.

— И как он это перенес?

— Плохо. Первый год почти не работал, сидел дома. А потом как будто что-то сломалось внутри. Стал работать по восемнадцать часов в сутки, требовать от всех максимальной отдачи. И от меня в том числе.

— Ты его понимал?

— Нет. Мне было пятнадцать, я сам горевал по маме. А он вдруг стал чужим, холодным. Я думал, что он меня разлюбил.

— А потом понял, что это не так?

— Потом понял, что он просто не знал, как справляться с болью. Работа была единственным способом не думать о потере.

Глеб отставил бокал, посмотрел на меня.

— Знаешь, что самое странное? Он всю жизнь говорил мне о важности семьи, о том, что мужчина должен быть не только успешным, но и счастливым. А сам после смерти мамы так и остался один.

— Может, боялся снова потерять?

— Наверное. Но в итоге лишил себя того, о чем мечтал для меня.

— А ты? Ты боялся повторить его судьбу?

— Боялся. И повторял. До встречи с тобой жил точно так же — работа, деньги, полный контроль над ситуацией. И никого рядом.

— Что изменилось?

— Ты. — Он наклонился ко мне ближе. — Заставила понять, что контроль — это иллюзия. Что жизнь без риска — это не жизнь.

— А ты рискуешь со мной? — прошептала я.

— Каждый день. Рискую полюбить так сильно, что потеря станет невыносимой.

Слова простые, но от них перехватило дыхание. Глеб не умел говорить красиво, зато умел говорить честно.

— Не жалеешь, что согласилась на мой контракт? — спросил он.

— Лучшая сделка в моей жизни.

— Даже несмотря на все проблемы, которые из-за нее возникли?

— Особенно из-за них. Проблемы показали, что ты действительно чувствуешь.

Он наклонился ко мне, поцеловал. Медленно, глубоко, со вкусом вина на губах. От его поцелуя голова закружилась — не от алкоголя, а от близости, от тепла его рук на моем лице.

— Ника, — прошептал он, отрываясь от моих губ, — Не знаю, что сильнее нуждается в тебе, разум или тело…

Желание в его голосе было таким откровенным, что внутри все сжалось от предвкушения. Я видела, как он смотрит на меня — голодно, жадно, как мужчина смотрит на женщину, которую не может перестать хотеть.

— А зачем выбирать? — прошептала я.

Он стянул с меня свитер одним движением, и я почувствовала, как кожу обжигает тепло от камина. Его руки скользили по моему телу, оставляя за собой след огня. Каждое прикосновение отзывалось дрожью в самой глубине живота.

Мы целовались отчаянно, жадно, как будто пытались насытиться друг другом. Его губы на моей шее, его дыхание на коже — от этого ноги подкашивались, а дыхание сбивалось.

— Я схожу с ума от тебя, — хрипло сказал он, прижимая меня к себе. — Не могу думать ни о чем, кроме тебя.

Его слова обжигали не хуже прикосновений. Я чувствовала, как тело отвечает на каждое его движение, как разливается жар от его рук, от его губ.

Мы опустились на ковер перед камином. Огонь играл на наших телах, превращая кожу в золото и медь. Я теряла остатки самоконтроля под его ласками, забывая обо всем на свете.

Мы двигались в ритме, который знали только мы двое, теряясь друг в друге, в тепле камина и собственной страсти.

Потом лежали в объятиях на ковре, укрывшись пледом. Огонь в камине потрескивал, за окном выл ветер, а мы были в тепле, в безопасности, вместе.

— О чем думаешь? — спросил Глеб, поглаживая мои волосы.

— О том, что не хочу, чтобы это кончалось.

— Что именно?

— Вот это. Мы вдвоем, вдали от всего мира. Никаких обязательств, никого, кроме нас.

— Но рано или поздно придется возвращаться.

— Знаю. Просто не хочется думать о завтра.

— Тогда не думай. Думай о сейчас.

Сейчас было идеальным. Его руки на моей коже, его дыхание в волосах, тепло его тела рядом с моим.

Так начались наши дни в лесном доме. Дни без планов, без спешки, без масок. Мы завтракали допоздна, гуляли по заснеженному лесу, читали у камина, занимались любовью в разное время дня и ночи — то страстно и отчаянно, то нежно и медленно.

Каждый вечер звонили Соне. Она рассказывала о школе — про новых друзей, про интересные уроки, про планы на каникулы. Все у нее шло хорошо, даже лучше, чем мы ожидали.

— А вы там не скучаете? — спросила она как-то вечером.

— Нет, — честно ответила я. — Совсем не скучаем.

— Хорошо. Значит, отдыхаете по-настоящему.

Мы и правда отдыхали — от городской суеты, от необходимости играть роли, от взглядов посторонних людей. Здесь можно было быть собой, не думая о том, как это выглядит со стороны.

Но идиллия не могла длиться вечно.

Через две недели Глебу позвонил адвокат. Я видела, как изменилось его лицо во время разговора.

— Да, понял... Когда?... Хорошо, завтра утром выезжаем.

— Что случилось? — спросила я, когда он повесил трубку.

— Собрание совета директоров. Северов требует моей отставки. Удивлен, что так тянули. Пора возвращаться и давать отпор.

Реальность ворвалась в наш мирный мир. Завтра — город, проблемы, борьба за будущее.

— Готов?

— Готов. — Он обнял меня. — Теперь я точно знаю, за что борюсь.

Последнюю ночь в лесном доме мы провели в объятиях друг друга, слушая ветер в соснах и зная, что завтра начнется новая глава нашей жизни. Может быть, самая сложная, но мы встретим ее вместе.