Отморозок 8

Глава 14

Громкая трель звонка настырно прорывается сквозь сон. Уотсон беспокойно ворочается в своей кровати не понимая, что это.

— Да ответь ты наконец, кому там черт возьми, не спится в утро воскресения. — Слышится недовольное ворчание Козловски с соседней кровати.

— Это мне, что ли? — Не понимая бормочет Уотсон.

— Ну, а кому еще могут звонить по этой чертовой звонилке? — Ехидно интересуется Стив, — не мне же. Это ты ее притащил сюда пару дней назад.

— Я думал звонят по стационарному, — недовольно бурчит Уотсон, и откинув одеяло в сторону, кряхтя встает с кровати и неохотно тащится к столу, где тренькая подпрыгивает мобильный телефон.

— Слушаю!

— Ричард, черт возьми! Как это понимать? — Из трубки рвется разъяренный голос Келли.

Уотсон отводит трубку подальше от уха и морщится. Оттуда все еще несется брань. Когда напор стихает, он подносит трубку обратно.

— Да Том! Я тоже очень рад тебя слышать. Чем обязан столь раннему звонку?

— Ты меня еще спрашиваешь? Где ты был вчера вечером?

— Решил немного развлечься и посмотрел на бои крутых парней. Поставил денег на одного. Кстати, выиграл пару сотен. А что? — Невинно отвечает Уотсон.

— Ставил случаем не на нашего русского приятеля? — Внезапно успокаивается Келли.

— Нет, а с чего ты взял?

— С того, что Купер вчера был на этом мероприятии, и ты там был. Ты приказал Харперу не заводить туда своих людей. Как это понимать, Ричард?

— Просто лично хотел кое в чем убедиться, Том

— Ну и как, убедился? — Ехидно спрашивает Келли.

— Да, Том.

— Ну, и чем ты меня обрадуешь?

— Я ухожу в отставку, завтра буду в Вашингтоне и напишу официальный рапорт.

— Да что с вами такое? Сначала Линда, потом ты… Он что, вас гипнотизирует что ли?

— Напрасно ты вспомнил о Линде, Том. — Голос Уотсона становится жестче. — Не думай, что я не понимаю истинной причины ее гибели…

— Ты опять за свое, Ричард. Мы же обсудили с тобой это дело и пришли к пониманию.

— Это ты так считаешь. Ты ведь сам учил меня мыслить логически. Неужели ты думаешь, что я такой плохой ученик.

— Это не телефонный разговор, Ричард. Приезжай и завтра все обсудим. Обещаю быть честным с тобой.

— Поздно, Том. Я для себя уже все решил.

Уотсон нажимает кнопку отбоя, выключает телефон и идет обратно в кровать.

— Кажется, кто-то стал безработным, — приподнявшись в кровати на локте, замечает Козловски, с интересом слушавший разговор.

— Иди ты к черту, Стив. — беззлобно отмахивается от него Уотсон.

— Зря ты так с возможным работодателем, — скалит зубы Козловски. — Я бы взял тебя к себе в агентство. Испытательный срок ты, считай уже пошел.

— И всю жизнь таскаться по таким клоповникам, — морщится Уотсон. — Хватит с меня. Лучше вернусь в семейный бизнес. Мой старик будет рад до чертиков.

— Ну смотри, — качает головой Козловски. — Зачахнешь ты в начальниках. А тут простор, разнообразие, каждый день что-то новое, и опять же, общение с интересными людьми.

— Ну, если зачахну, то тогда попрошусь к тебе. Возьмешь? — Окончательно проснувшийся Уотсон с интересом смотрит на напарника.

— Ну, не знаю, не знаю, — тянет детектив. — Обычно, я два раза таких предложений не делаю…. Но для тебя, так и быть, сделаю исключение.

— Спасибо, друг. — Совершенно искренне говорит Уотсон.

— Слушай, Ричард, а твои бывшие начальники не обидятся на тебя? Не слишком ли ты был жестким? — Интересуется Стив.

— Не переживай. — Машет рукой Уотсон. — Том, он мне во многом как отец. Именно он учил и натаскивал меня, когда я после армии оказался в конторе. Он не станет делать мне ничего плохого. Просто Том, как и многие другие — раб системы, и не может выбраться. Слишком уж много он отдал сил и времени всему этому. А у меня больше нет иллюзий, да и мотивации тоже не осталось. Служить тому, во что больше не верю, просто не хочу. Уж лучше займусь своей жизнью, чем буду тратить ее на то, чтобы таскать для разных обезьян каштаны из огня, подобно лафонтеновскому коту.

И вновь, как в Афгане у майора Быкова, я выполняю «уборку». Правда, здесь наследила не целая диверсионная группа, а только я один, поэтому работки не в пример меньше. Но мне, все же, пришлось здорово потрудиться, пока с помощью «Chevrolet Suburban» Фредо, я подтащил все четыре тела к провалу шахты и с трудом скинул их вниз. Во время «уборки» боль в раненной ноге отдавалась пульсацией во всем теле, особенно в голове. На меня, то и дело, накатывали приступы слабости, а временами казалось, что глаза просто выпадут из орбит. Повязка снова напиталась кровью, которая проступила сквозь ткань и так запачканных штанов. Но выхода не было, надо было прятать и уничтожать улики. После того как разобрался с телами, настало время заметать следы в прямом смысле слова, закапывая ямы и заравнивая сухой веткой полосы от волочения тел по песку.

К тому моменту, как я все закончил, прошло не менее часа. Хорошо, что местом укрытия для денег, я выбрал именно заброшенный рудник, находящийся вдалеке от дороги и жилых мест. Никто не примчался сюда на выстрелы, и не помешал мне скрывать улики. Хоть в этом повезло. Два раза попасться за один вечер, это прямо чересчур, ну а третий был бы просто фатальным невезением…

Ну ладно Уотсон, на стороне которого вся мощь американского государства. А как меня нашла мафия? Думаю, что Фредо сотоварищи, висели на хвосте у Ричарда. Как они на него вышли, убей не пойму, но для меня это и неважно. Главное, чтобы босс Фредо — Дино Марчелло, не понял куда делись его посланники, и еще важней самому не попасться к нему в руки. Судя по Фредо, этот Дино — еще та сволочь. Недооценил я, однако, мстительность итальянской мафии. И вроде сумма то для них не сказать, что большая, а гляди-ка, как они разобиделись…

Еще раз осматриваю площадку, на которой все разыгралось. Вроде все чисто. Несколько дней, и ветер с солнцем, окончательно скроют все следы произошедшего. Не думаю, что кто-то полезет в шахту, а если и полезут, то кроме четырех мертвых тел, там ничего не найдут. Все приметное с трупов я снял, оставив только одежду. Наличку, чуть более трех с половиной тысяч долларов и оружие: три ствола, бывшие на вооружении людей из мафии, я оставил себе, положив все это в сумку с вещами, которую Фредо, так любезно для меня, прихватил в машину. А все остальное: документы, кредитки и прочее, зарыл в яме, выкопанной бедолагой Джулио. Так идентифицировать трупы будет сложнее. А если до этого и дойдет, я уже буду далеко отсюда. Да, толстую золотую цепочку Джулио и дорогой перстень с большим камнем, принадлежавший Фредо, я тоже зарыл в яме, вместе с остальным барахлом. Слишком уж они приметные, так что, пусть себе лежат в пустыне, может лет через сто найдут кладоискатели.

Теперь, нужно определяться, что делать дальше. Выполняя «уборку», я одновременно обдумывал разные варианты дальнейших действий, и пришел к выводу, что альтернативы, кроме как обратиться за помощью к Габриэлю у меня нет. Придется поставить все именно на него. Нужно где-то немного отлежаться, достать пулю, засевшую в ноге и, самое главное, получить от него документы. С деньгами у меня сейчас проблем нет. На руках находится: сорок тысяч взятых из тайников, потом шесть с небольшим — призовые за бой и доля со ставок, и еще три с половиной тысячи — трофеи, снятые с мафиозо. Всего около полтинника, плюс заначка в сорок тысяч, зарытая в каньоне «Los Padres National Forest». Этого мне с лихвой хватит на несколько лет. Вот только бы смыться побыстрей из Штатов и осесть где-нибудь в тихом уголке Латинской Америки. Значит, решено еду до Барстоу, оттуда с уличного автомата позвоню бабуле «abuelita santa» («божий одуванчик»), чей номер я помню наизусть, и передам информацию для Габриэля. Пока доберусь до Лос-Анджелеса, он уже найдет все, что нужно.

Студия звукозаписи встретила меня знакомым запахом пыли, старого дерева и въевшегося за годы сигаретного дыма. В центре, под единственным работающим софитом, стояло то самое кресло, в котором я сижу, когда Элвис творит свою магию. Сейчас здесь было пусто, если не считать медицинских инструментов, аккуратно разложенных на столике стоящим рядом с креслом.

Габриэль стоит, прислонившись к стене, и лениво крутит в пальцах сигарету, не зажигая ее. Рядом с креслом возится невысокий, коренастый мексиканец лет пятидесяти, с аккуратно подстриженными седыми усами и внимательными, чуть уставшими глазами. Он одет в простую серую рубашку с закатанными рукавами и темные брюки с наглаженными стрелками. В руках он держит металлический зажим, который деловито протирает ватным тампоном. Резкий запах медицинского спирта перебивает даже застарелую вонь табака.

— Sí, hermano (Да, братишка), — Габриэль усмехнулся, разглядывая мои испачканные проступившей через повязку кровью штаны. — Выглядишь так, будто переспал с женой el Patrón (большого человека), и тот тебя за этим делом поймал за яйца.

Габриэль, все так же усмехаясь, кивает на кресло предлагая мне туда сесть. Прихрамывая, ковыляю туда, кладу сумку со своими пожитками рядом и тяжело опускаюсь на мягкую сидушку, придерживаясь обеими руками за ручки, и немного морщась от боли. Мексиканец в серой рубашке даже не взглянул на меня. Он молча взял ножницы и начал разрезать штанину, обнажая почерневшую от запекшейся крови повязку, потом ловко содрал ее, и я невольно зашипел сквозь зубы. Рана выглядела некрасиво: входное отверстие аккуратное, но вокруг все распухло и налилось синевой. Врач цокнул языком, но промолчал.

— Можно выразиться и так, — наконец отвечаю Габриэлю, стараясь говорить ровно, хотя каждый удар сердца, кажется, отдается пульсирующей болью в бедре. — Только муж был не совсем мужем, а скорее… очень ревнивым родственником.

— ¿Ah, sí? (Ах, вот как?) — Габриэль оживился, его глаза заблестели. — ¿Y quién era ese pariente con tan malos modales de disparar a los invitados? (И кто же этот родственник, у которого такие плохие манеры стрелять в дорогих гостей?) Надеюсь, ты его как следует наказал, братан.

Он кивнул на мексиканца, который возился с моей ногой.

— Habla tranquilo, es Manuel, un buen doctor y mi amigo de confianza (Говори спокойно, это Мануэль, отличный врач и мой проверенный друг). Él remienda a mis carnales de vez en cuando (Он латает моих братишек время от времени). От него не уйдет ни слова.

— Будем считать, — я попытался устроиться поудобнее в кресле, — что я не остался в долгу и заплатил за все с лихвой.

Габриэль хмыкнул, зажигая наконец сигарету и выпуская струю дыма в потолок.

— Думаю, что тот, кто это сделал, уже жарится в аду. ¿O me equivoco? (Или, я ошибаюсь?)

Ну, что-то вроде того, — соглашаясь, киваю я. — Если рассматривать это… с теологической точки зрения.

Мануэль усмехнулся одними уголками губ и взял в руки шприц. Я напрягся, но он покачал головой.

— Только местная анестезия, — впервые подал он голос, низкий и спокойный. — Стрелять в ногу легко, а вытаскивать пулю больно. Терпи.

— Я привык, — ответил я, хотя внутри все равно пробежал небольшой холодок. Ну, не люблю я уколы.

Укол был резким и неприятным, но через пару минут нога онемела, и врач приступил к делу. Габриэль, затягиваясь сигаретой, подошел ближе, но держался так, чтобы не мешать свету. Мануэль работал быстро и уверенно. Короткий звон металла — и он извлек зажимом небольшой деформированный кусок свинца, бросив его в лоток с характерным стуком.

— Вот такая мелочь, — сказал он, кивая на пулю. — Ничего страшного, жить будешь. Но побереги эту ногу пару недель.

Габриэль присвистнул, глядя на пулю в лотке.

— Две недели? Esto es demasiado, carnal (Это слишком много, братан). Я хотел решить все наши вопросы уже на этой неделе.

— Не переживай, — успокаиваю его. — У меня смена только через день. До этого времени я буду уже в порядке.

Врач, уже обрабатывавший рану антисептиком и накладывавший швы, недоверчиво хмыкнул, но ничего не сказал. Габриэль же расплылся в широкой, одобрительной ухмылке.

— ¡Eso es, güey! (Вот это по-нашему, чувак!) Дело прежде всего. Ты настоящий мужик.

— Я закончил, — подает голос Мануэль, собирая со столика свои инструменты в кожаный саквояж. Потом он поворачивается ко мне. — Здесь на столике оставляю антибиотики. Попей их недельку. Y cuida la pierna, en serio (И побереги ногу, серьезно).

— Спасибо, — искренне благодарю его.

— Espérame en el coche, Manuel (Подожди меня в машине, Мануэль), — обращается к врачу Габриэль. — Еще хочу перемолвиться парой слов с моим приятелем, сейчас приду.

Мануэль молча кивает, подхватывает свой саквояж и выходит из студии. Габриэль смотрит на меня вопросительно, ожидая продолжения.

— Ты подготовил бумаги для склада? — Спрашиваю его, не желая особо вдаваться в детали произошедшего.

— Sí, ya todo está listo, hermano (Да, уже всё готово, брат), — кивает Габриэль. — Бумаги для склада и твои тоже. Все сделано так, что ни одна полицейская ищейка не учует, сколько бы ни нюхала.

— Отлично, — говорю ему. — У меня к тебе просьба. Могу я пока перекантоваться здесь? К себе мне теперь нельзя, меня могут искать друзья того самого ревнивца.

— Claro que sí, carnal (Конечно, братан), — кивает Габриэль. — Я скажу Карлосу, чтобы он тебе закинул сюда матрас, жратву и воду. Будешь тут совсем как дома.

— Спасибо, Габриэль.

— No hay problema, hermano (Без проблем, братишка). — Он отмахивается. — Но скажи мне, за тобой сюда хвоста не было? Какой-нибудь дурак к тебе не прицепился?

— Нет, я закрыл там вопрос. Но вот машину, на которой я приехал — белый «Chevrolet Suburban», что стоит рядом со входом, желательно отогнать подальше и сжечь. У ревнивца очень влиятельные друзья, которые могут начать его искать, а машина весьма приметная.

— ¡Hecho! (Сделаем!) — кивает Габриэль и как бы невзначай интересуется: — ¿Traes fusca? (У тебя есть ствол?)

— Да, забрал у ревнивца, — отвечаю правду. Габриэль далеко не дурак, и незачем врать и подрывать доверие, установившееся, между нами.

— ¡Qué chingón! (Круто!) — одобрительно цокает он. — А то я хотел тебе свою пушку оставить. Bueno (хорошо). Я, доверяю тебе.

Он направляется к выходу, но на секунду задерживается.

— Оставайся здесь. Скоро приедет Карлос и привезет все необходимое. Только постарайся быть в форме к послезавтрашнему дню. ¿Me oíste? (Ты меня слышишь?)

— Слышу, — отвечаю ему.

Габриэль удовлетворенно кивает и исчезает за дверью, оставляя меня в одиночестве.

Дверь открылась без стука. Майор Мартин, сидевший за столом над картой, поднял голову и мгновенно выпрямился. В дверном проеме стоял Томас Келли собственной персоной — без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, с дорожной сумкой через плечо. Лицо усталое, но глаза — холодные, цепкие, как у человека, который не спал двое суток и не собирается жаловаться. Сзади него стоял невыразительный малый с не запоминающимся лицом, одетый в джинсы и футболку поло серого цвета.

— Майор. — Кивнул Келли.

— Сэр. — ответил кивком майор.

Келли вошел, небрежно бросил сумку на пол, окинул взглядом помещение: спальники, снаряжение, карту с пометками. Кивнул сам себе, словно проверяя, все ли на месте.

— Познакомься, Джон. Это мистер Джек Харпер. Он отвечает за бригаду наружного наблюдения — кивнул Келли на вошедшего следом за ним мужчину.

— Мистер Харпер. — кивнул майор, протягивая руку руководителю бригады наружки.

— Мистер Мартин — в ответ кивнул тот, осторожно отвечая на рукопожатие мощной ладони майора…

— К делу, господа. — Прервал их Келли. — К сожалению, Ричард Уотсон покинул нашу организацию, и теперь руководство операцией по поимке русского агента я беру лично на себя. Уход Ричарда случился совершенно внезапно для меня, посреди весьма важного процесса, поэтому прошу вас Харпер доложить о состоянии дел на этот момент. Без протокола, и без купюр. Что у нас есть?

Харпер докладывал сухо, и емко. Наблюдение за Купером — без изменений. Тот живет своей жизнью, ипподром, зал, бары. Никаких контактов с объектом. Уотсон был на турнире, после — вернулся в отель. Наружка по приказанию Уотсона на турнире не присутствовала. Установить был ли там Юрий и встречался ли он с Купером или Уотсоном не представилось возможности.

— Еще есть значимая информация, Джек? — Келли нервно дёрнул щекой.

— Нет, сэр. — Покачал головой Харпер.

— Тогда вопросы? — Келли обвел глазами присутствующих.

— У меня, сэр, — Мартин подал голос первым. Его голос был спокойным и ровным — Если мистер Уотсон принял такое внезапное решение, значит, у него были на это какие то основания. Не могли бы вы прояснить — что именно?

Келли посмотрел на него долгим взглядом.

— Хороший вопрос, Джон. И ответ на него прост: я не знаю. Уотсон сказал, что его решение вызвано общей усталостью и разочарованием. Ты ведь знаешь о его личной трагедии. Возможно дело в этом…. В разговоре со мной, он сказал только, что «убедился». В чем он убедился — его личное дело. Наше дело — закончить начатое.

— Так точно, сэр! — Вытянулся майор.

— Отлично! — кивнул ему Келли и продолжил. — Нам нужно сейчас полностью сосредоточится на Купере.

— Сэр, — взял слово Харпер. Он говорил спокойно, без тени эмоций, — Я думаю, что на турнире между Уотсоном и русским что-то произошло. Наш объект, скорее всего, понял, что Купер под колпаком. Если он профессионал, а мы знаем, что он профессионал, то он больше никогда не выйдет на связь с промоутером. Продолжать слежку за Купером — пустая трата времени и ресурсов.

Келли слушал, не перебивая. Когда Харпер закончил, он медленно кивнул.

— Логично. И тем не менее, Джек, я не спрашиваю твоего мнения. Я ставлю задачу. Активизируй наружку. Купер должен быть под колпаком двадцать четыре на семь. Если Юрий не выйдет на связь сам — может, он оставил закладку, может, передаст через третьих лиц, может, просто будет маячить где-то поблизости, проверяя, чисто ли. Твои люди должны это засечь. Усиль наблюдение. Добавь людей, если нужно. Я даю «добро» на все, что потребуется.

Харпер молча кивнул. Его лицо не выражало ни согласия, ни несогласия — только холодную готовность выполнить приказ. Келли перевел взгляд на Мартина.

— Майор. Джек прав: вероятность, что объект сам придет к Куперу, исчезающе мала. Значит, Купера нужно будет брать и проводить экспресс допрос.

Мартин подобрался. В его глазах мелькнуло что-то — не радость, но предвкушение.

— Когда, сэр?

— Думаю, мы дадим день-два Харперу. Пусть его люди посмотрят за Купером. Ты будешь на прямой связи с Джеком. Если Юрий появится, будем брать его. — Келли усмехнулся уголком рта, — А если нет, ты с твоими людьми берете промоутера. Аккуратно, тихо, без шума. Привозите в тихое местечко. И вытряхиваете из него все, что он знает. Как его нашел объект. Где они встречались. Какие договоренности. Что обещано. Имена, адреса. Все, до последней мелочи.

— Он может не сказать ничего путного, сэр. Русский очень осторожен. Не думаю, что Купер много знает о нем. Возможно даже, что Юрий заказал документы у Купера не на прямую, а через посредников.

— Значит, вытрясете из него то, что он знает, о том, кто заказывал. Опиcание, привычки, манеру речи, любые детали. Мне нужно, чтобы мы составили портрет и вышли на заказчика. Пойдем по цепочке и, все равно, выйдем на Юрия.

Мартин кивнул. В его глазах горел холодный огонь. Харпер бесшумно отделился от стены.

— Я начинаю, сэр.

— Действуй, Джек, — кивнул Келли. — Не дай себя провести этому русскому.

Харпер молча кивнул и исчез за дверью. Мартин проводил его взглядом, потом повернулся к Келли.

— Сэр, я насчет Ричарда… Разве он сейчас не стал слабым звеном?

Келли долго молчал. Подошел к окну, за которым сильный ветер гнал пыль по улице.

— Уотсон — лучший из тех, кто у меня был. Он не предаст. Он просто… устал. Имеет право. — Келли повернулся, и в его глазах Мартин увидел то, чего не ожидал — боль. — Но дело есть дело. И мы его закончим. Без него. Вопросы, майор?

— Никак нет, сэр.

— Тогда готовь людей. Джек даст сигнал — и дальше работаешь ты и твои люди.

Мартин молча козырнул. Келли кивнул, подошел к сумке, достал папку с бумагами и разложил на столе. Карта, схемы, фотографии. Рабочий день только начинался.

Лежу на матрасе, который привез мне два часа назад Карлос. Он еще завез продукты, воду и лекарства. Об этом месте знают только Габриэль, Карлос, гример Элвис и врач Мануэль. Конечно, то что знают двое, знает и свинья, а тут целых четверо, но в данном случае, то, что все они мексиканцы, люди Габриэля и главное — хорошо ко мне относятся, снижает риск обнаружения. По большому счету, в том состоянии, в котором я сейчас нахожусь, у меня не было другого выхода, кроме того как обратиться к Габриэлю. Он заинтересован во мне. Пропадет ли этот интерес, после того как наше общее дело будет завершено, вопрос открытый. Но, надеюсь к тому времени достаточно оклематься, чтобы суметь справиться с ситуацией в которую попал и без посторонней помощи. Хотя, с помощью, все таки лучше.

У меня есть почти двое суток, чтобы максимально восстановить организм, потрепанный боем с Отчаянным Джо и раной полученной от Фредо. Хорошо еще, что ранение пришлось в мышцу и не была задета кость. Вовремя оказанная медицинская помощь и антибиотики позволяют надеяться, что заживление пойдет правильно, но организму нужно помочь. Именно этим я сейчас и занимаюсь. Собирая плотный шар «ци» у себя в животе.

Потратив значительное время, чтобы растворить все отвлекающие мысли и устремления, я сейчас полностью сосредоточен на дыхании, ощущая, как с каждым вдохом, в животе растет теплый пульсирующий шар, а с каждым выдохом большие воображаемые ладони уплотняют его. Три недели в Саурленде, проведенные в пещере, позволили мне достичь некоторых интересных результатов. Теперь, я гораздо отчетливей «вижу», а может воображаю, внутренним взором каналы меридианов, проходящие сквозь тело.

По представлениям китайской медицины, есть двенадцать основных меридианов, вдоль которых проходят активные точки. Например это меридианы: легких, толстого кишечника, сердца и другие. Но кроме основных есть дополнительные меридианы, которые позволяют перегонять «ци» к костям, мышцам и сухожилиям. Китайцы считают, что «ци» течет по этим невидимым каналам — меридианам. Каждый из них связан с определенным органом и частью тела. Мне сейчас важнее всего те, что питают мышцы и кости правой ноги, где перед внутренним взором пульсирует ярко красная даже не точка, а целая огромная безобразная клякса. Именно туда я сейчас гоню свою «ци», буквально вымывая оттуда красноту. Сейчас поток «ци» нейтрально голубой, напоминает чистую воду. «Клякса» не сдается и ручейки «ци» начинают обтекать ее, заключая в окружение. «Клякса» неритмично пульсирует и ее отростки, время от времени, словно копья пронизывают тонкую голубую пленочку, которая окружает ее. И тогда приходится начинать все заново, окружая уже отростки и «загоняя» их обратно в «кляксу».

Гоню и гоню «ци» из плотного пульсирующего шара, собравшегося в нижнем дань-тяне в правую ногу, давая возможность голубой пленке стать толще, и начать сжимать противную красную «кляксу». Ее попытки прорвать окружение становятся все реже и реже, и мне даже кажется, что сама «клякса» начинает уменьшаться в размере, стягиваемая толстыми синими жгутами, которые наросли поверх не такой уж и тонкой голубой пленочки, окружающей «кляксу».

Сейчас, опутанная синими жгутами, та уже больше похожа на безобразную красную колбасу, плотно перевязанную веревками. Бока этой своеобразной колбасы еще пытаются вывалиться из сдерживающих ее веревок, но тонкая пленка голубой оболочки держит всю эту массу, а жгуты стягиваются еще сильнее, заставляя уменьшить объем.

Пульсация в кляксе нарастает, она становится нестерпимо горячей, но прохладные голубые жгуты не дают этому жару вырваться наружу. Синие жгуты давят и давят, но больше не могут заставить кляксу стать меньше. Устанавливается равновесие.

Теперь представляю что цвет ци идущий в ногу становится золотистым. Формирую золотистый кокон, вокруг стянутой голубыми жгутами «кляксы». Представляю как из золотистого облака, окутавшего собой очаг воспаления, внутрь кляксы поникают золотистые искры, разбавляющие красноту. Та не сдается и искры быстро гаснут. Гоню и гоню новые порции «ци», заставляя золотистое облако становиться гуще и испускать искры чаще. Краснота начинает подаваться, а синие жгуты сжимаются немного еще, отвоевывая чуть-чуть пространства у «кляксы».

Сейчас я сосредоточен на меридиане желудка — он проходит как раз по передней поверхности бедра, там, где пуля разорвала ткани. В китайской медицине этот канал отвечает за питание мышц и движение крови. Неудивительно, что воспаление перекрыло его почти полностью — «ци» упирается в красную «кляксу», как в плотину.

Посылаю волну за волной из дань-тяня, стараясь не просто окружить очаг, а пробить в нем брешь. Голубые жгуты, которыми я стягиваю красноту, — это не только моя воля, но и энергия, идущая по меридиану селезенки, который помогает заживлять ткани. Когда равновесие установилось, переключаюсь на золотистый поток, представляя, как он выпаривает жар, а остатки уходят вниз, через меридиан почек, к стопе и дальше — в землю.

Заканчиваю работу с раной. Чувствую, что весь взмок. Глянув на свои часы, лежащие на стуле, который стоит возле матраса, вижу, что вся процедура самолечения заняла около двух часов. Не знаю, насколько это помогло, но чисто субъективно чувствую себя очень уставшим. Нужно поспать, а потом подкрепиться и еще раз попробовать поработать с раной.

Санаторий Министерства обороны. Палата Виктора Петровича Смирнова.

За окном — серое, но уже по-весеннему высокое небо. Ветки старого клена, голые, но набухшие почками, царапают стекло. В палате пахнет хвоей — Надежда Степановна, медсестра, принесла свежую ветку в кувшин, «для воздуха».

Виктор Петрович сидит в кресле у окна, укрыв ноги пледом. Рядом на низком столике — шахматная доска, партия с самим собой застыла на середине. Костыль прислонён к подлокотнику. Он выглядит лучше, чем месяц назад: морщины вроде стали мягче, в глазах — не прежняя сталь, но уже спокойная, осмысленная ясность.

Вика влетает в палату с легкого морозца — щеки румяные, глаза блестят, из-под пуховой шапки выбивается тёмная прядь. В руках — большой пакет с яблоками и свёрток с бабушкиными пирожками, до которых дед большой охотник.

— Деда! — Звонко чмокает его в щёку, плюхается на табуретку рядом и тут же начинает разматывать шарф. — Ну ты как? Скучал? Я сегодня без опозданий. Прихожу на перрон, а двери электрички прямо перед носом закрываются. А следующая только через час… Представляешь? Думала, машинист не откроет, а он наверное увидел в зеркало, и открыл…

— Ладно, егоза, зачет тебе, за то, что без опозданий. — Смеется дед. Его взгляд теплеет от положительных эмоций внучки. Но потом в его голосе появляется та самая, старая командирская интонация, от которой у Вики что-то екает внутри. — Однако, погоди тарахтеть. Садись ровно. Разговор есть.

Вика замирает, даже рука с яблоком, которое она уже достала из пакета, застывает в воздухе. Она знает этот тон. В прошлый раз, когда дед так сказал, она узнала, что Юра жив.

— Ты про Юру? — Голос у нее садится до шепота.

— Про него, внучка. — Виктор Петрович тяжело опирается на палочку, привстает, делает шаг к столу, где лежит газета. Вика вскакивает, хочет помочь, но он жестом останавливает. Берет газету, садится обратно, переводит дыхание. — Ты ему, если свяжетесь… Передай, что все закончилось.

— Что закончилось? — Вика бледнеет. — Дед, ну давай же, говори дальше… не пугай!

— Да не пугаю я, глупая. — Генерал кривит губы в подобии улыбки. — Кончилась его командировка. Слышишь? Он больше никто. Не секретоноситель, не свидетель, не… ну, в общем, обычный парень, попавший в сложные обстоятельства.

Вика растерянно моргает, не понимая деда.

— То есть как — никто? Он же…

— Он, — перебивает ее дед, поднимая палец. — Молодец. Большой молодец. Такое провернул, что… — он замолкает, подбирая слова, и вдруг усмехается. — В общем, вышло так, что его главная тайна, про которую он мне в прошлом году рассказывал… про «сны» свои… — Виктор Петрович делает паузу, внимательно глядя на внучку. — Она теперь не тайна. Она — легенда. Официальная. Часть операции. Документы подшиты, все засекречено, но для всех, кому надо знать, он работал под прикрытием. Внедрялся. Понимаешь?

Вика смотрит на деда широко раскрытыми глазами. До нее медленно доходит.

— То есть… Теперь ему уже ничего не грозит?

Виктор Петрович молчит долгую минуту. Потом качает головой.

— Я тебе этого не говорил, внучка. Никогда. Заруби себе на носу. Но для него… для Юры… все, что было до армии, до Афгана — это был вчерашний день. Вымышленная биография. Легенда, по которой он работал. И эта легенда… — он щелкает пальцами, с трудом, но щелкает, — … закрыта. Сдана в архив. Нет ее больше.

— Деда, — голос у нее дрожит, — а он… он сам знает, что это теперь легенда?

— Нет. — Генерал смотрит на нее устало, но в глазах — тепло. — Не знает. Потому и говорю через тебя. Если свяжетесь — передай. Скажи: что теперь все чисто. Темы про «сны» больше нет. Он может возвращаться. Куда хочет. Как хочет. Жить обычной жизнью. Никто его не тронет. Ни наши, ни… — он машет рукой куда-то в сторону запада, — те, другие. Мы вопрос закрыли.

— Но как? — выдыхает Вика. — Как вы могли…

— Вика. — Дед накрывает ее руку своей, сухой и теплой. — Он герой. Самый настоящий. Без кавычек. То, что он сделал в Бадабере, то, как он… там, у них… — голос генерала на секунду срывается, он прокашливается. — Он заслужил право на тишину. И мы ему этот тихий уголок… обеспечим. Слышишь? Это не моя прихоть. Это — решение. На самом верху. Ему дали «добро». Вольному — воля. Спасенному — рай. Или как там у вас, у молодых, говорят.

Вика смотрит на деда, и в глазах у нее сначала недоверие, потом робкая, боящаяся самой себя надежда, а потом — слезы. Она не плачет — слезы просто текут сами, по щекам, она их не замечает.

— То есть… он может вернуться? Домой? Ко мне? — Еще не веря спрашивает она.

— Может, Вика. — Виктор Петрович сжимает ее пальцы. — Если сам захочет. Если ты его позовешь. Но… — он поднимает палец, — если он вернется, то вернется как Юра Костылев. Обычный парень. Никаких там… «снов». Никакой другой жизни. Поняла? Прошлое — оно прошло. Осталось только настоящее и будущее.

Вика молча кивает, глотая слёзы.

— А теперь, — дед хлопает ладонью по пледy, — давай-ка сюда эти свои яблоки. И пирожки тащи. А то я тут с тобой разговоры разговариваю, а сам с утра крошки во рту не держал. И чаю. Чтоб горячий. Идет?

Вика вскакивает, суетится, роняет пакет, поднимает, снова роняет. И вдруг, на секунду замерев, бросается к деду, обнимает его за шею, прижимается щекой к его колючей щеке.

— Спасибо, деда…

— Ну будет, будет. — Он ласково гладит ее по голове, прямо как в детстве. — Беги давай, а то я сейчас без чая точно умру, и тогда твой Юра уже наверняка никого не застанет.

Вика выбегает в коридор, чуть не сбив с ног медсестру, и только за дверью, в пустом холле, останавливается, прижимается лбом к холодной стене и позволяет себе выплакаться — наконец-то, первый раз за многие месяцы, не от горя, а от огромной, распирающей грудь надежды.