Отродье мрака

Мрак выходит из пещер

«…и будет жертва сия нашим даром тебе, дабы заслужили

мы благосклонность твою и отвратили разрушительный гнев твой»,

— древняя молитва поклонников Асваргота.

Вьющийся тракт дрожал от одновременной поступи нескольких десятков ног. Длинной вереницей тянулись колонны закованных в кольчугу солдат, прорва облачённых в шелка лакеев и нескончаемый обоз с продовольствием. Во главе, следом за гвардией Норбиуса, катилась обитая железом и запряжённая четырьмя свинокрысами карета баронессы. Рядом шагал личный камергер правительницы, а внутри, помимо самой Эддеркоп, ехали две фрейлины, присутствие которых было сочтено ей необходимым даже в отъезде.

Из Хальрума отбыли почти неделю назад. Путешествуя со Служителями, Вирл покрывал примерно то же расстояние за три или четыре дня, но видно, монаршие особы к скорой ходьбе не привыкли — хоть бы их несли в паланкине или везли в карете.

Впрочем, кое-кто другой точно не побрезговал бы сейчас пешей прогулкой. В самом конце обоза свинокрыс тащил за собой ржавую металлическую клетку на колёсах, внутри которой, согнувшись в три погибели, сидел прикованный к прутьям Набб. По расчётам баронессы, остальных правителей наверняка заинтересует его кинжал — и то, чем оправдывал он свои злодейства.

Во время изучения хальрумской библиотеки Вирл сумел многое узнать о Мойнерфьорде. Когда-то давно в нём располагались крупнейшие в Тартарии цвергские копи, богатые золотом, ртутью и драгоценными каменьями. Даже после вымирания цвергов Мойнерфьорд оставался почти неиссякаемым источником богатства, за который бароны несколько веков грызли друг другу глотки. Последняя крупная свара в тех краях завершилась незадолго после начала Изгарного Раздора. По итогам резни между Хальрумом, Гроттхулем и Железными Норами многие рудники были завалены или истощены, и когда драться было уже не за что, бароны прибыли в Мойнерфьорд, чтобы договориться о мире.

Мойнерфьорд был причиной нескончаемой резни между правителями Тартарии — и он же стал отправной точкой для долгих лет перемирия. Имелся какой-то недобрый символизм в том, что теперь бароны будут обсуждать в нём совместное наступление на неведомого врага, который ни разу ещё не явил себя открыто.

Да ещё тот разговор с Джошуа…

Старый адепт прибыл в Хальрум перед самым отбытием баронессы. Из всего отряда с ним были только Селвин, Зетар и несколько слуг — а ведь Служителей было девять, когда они уходили из Хальрума! Все трое отказались отвечать на вопросы; Джошуа заявил, что отчитается о случившемся только в Цитадели, перед Гэллуэем и Великим магистром. Тень ужаса, отпечатавшаяся на их лицах, без всяких объяснений дала архивариусу понять: случилось нечто непоправимое.

Но куда делся наставник Грегори? Удалось ли Шествию склонить к переговорам других баронов? Что произошло — и почему Джошуа так резко отзывался на вопросы об Арли? Вирл пребывал в мучительном неведении, которое, он надеялся, хотя бы частично развеется на переговорах.

Остановились на очередную стоянку. Из разговора двух солдат Вирл узнал, что до Мойнерфьорда оставалось всего ничего. Когда он получал свою порцию грибной бурды, главного походного блюда хальрумских солдат, к нему, морща нос от запаха, подошёл камергер баронессы.

Придорожный покой Эддеркоп охранял десяток стражников. Правительница сидела за переносным деревянным столом, уставленным серебряной посудой. Набор блюд был таков, что и не подумаешь, будто большинство из них были приготовлены прямо в дороге. Возле Эддеркоп были две её фрейлины: одна, по имени Джули, раньше проявляла к Вирлу интерес, но когда архивариус лишился уха, стала его побаиваться. Ханна была постарше и поумнее. Если внешний вид Вирла и смущал её, она этого не показывала.

Вирл поклонился. Жизнь в замке значительно улучшила его навыки этикета, что было особенно заметно по улыбкам фрейлин.

— Не трать время. — С дороги Эддеркоп выглядела раздражённой. — Я тебя позвала, чтобы кое-что передать.

— Передать? — удивился Вирл. — Мне? Если эта вещь представляет ценность, ваша стража куда лучше справится с её сохранностью…

— Я достаточно наблюдала за тобой, чтобы увериться в твоей честности, — оборвала его Эддеркоп. — И учитывая природу этой вещи, не сомневаюсь, что она представляет для тебя интерес. Понимаешь ли, есть ещё одна реликвия, издавна принадлежащая моей семье. Она не столь эпатажна, как меч, которым мужчины моей фамилии рубили врагов, но не менее загадочна. Вот она.

В руке у Эддеркоп оказался маленький кулон овальной формы. Как и Дитя Сдвига, он был сделан из неизвестного материала, но внешне напоминал отшлифованный нефрит. Прежде чем Вирл успел сказать хоть слово, баронесса взяла его руку и положила реликвию ему в ладонь. Поверхность камня была гладкой, приятной на ощупь, а на лицевой стороне виднелись глубокие борозды, образующие чёткий, но на первый взгляд бессмысленный узор.

Вирл удивлённо посмотрел на Эддеркоп.

— Но почему вы отдаёте его сейчас?

— Будь я глупее, чем есть, я бы оставила его у себя, несмотря на то что не знаю, как этот кулон использовать и предназначен ли он для чего-то вообще. — Эддеркоп не без гордости улыбнулась. — Но, поскольку у меня есть основания полагать, что предназначен, а я ещё капелька осмотрительности, я лучше отдам его тому, кто имеет знания и усердие достучаться до его настоящей природы.

Вирл покрутил кулон в руках, чувствуя на себе любопытные взгляды фрейлин. Обычно он смущался, находясь под пристальным женским вниманием, но подарок баронессы до того удивил его, что он совсем перестал замечать их присутствие.

— А что до того, почему я отдаю его сейчас… — Эддеркоп задумалась. — Мне не достаёт уверенности, что представится другая возможность. Мы вот-вот прибудем в Мойнерфьорд — уж я на это надеюсь! — а исход переговоров нельзя предугадать заранее. Хочу сказать, всякое может случиться… Просто сделай как я велю: сохрани кулон у себя, береги его. А уж в том, что он сможет тебя заинтриговать, я не сомневаюсь.

ㅤ

В обычном своём состоянии Мойнерфьорд напоминал уснувшего мёртвым сном земляного дракона. Там, где несколько веков назад не замолкали стук кирок и заступов, где от жара плавилен на теле выступал пот, а золотые прожилки мозолили алчный глаз, ныне царствовало затишье. Только безумные отшельники да отчаянные искатели драгоценностей порой забредали сюда, а помимо них жили в этих рудниках одни только зубатые черви, компанию которым составляли призраки давно ушедшего прошлого. Обманувшись, можно было заключить, что Мойнерфьорд ожил в предвкушении совета, который должен был пройти в его стенах. Одна за другой армии баронов прибывали в покинутые шахты и располагались в трёх огромных гротах, уцелевших за века упадка, — предпочтительно подальше от соседей. Однако стоило присмотреться, как наружу выступала вся суть сего заблуждения. Ржавеющие в грудах щебня вагонетки, надтреснутые крепи и истощившиеся жилы ясно давали понять, что земляной дракон был всё же мёртв, — просто кто-то решил справить пир в его грандиозных останках.

Торговцы, перекупщики и разного рода коммерсанты, сохранившие достаточно смелости для путешествий по тракту, быстро почувствовали запах прибыли. Ещё до прибытия первых солдат они наводнили Мойнерьфорд, в результате чего центральный грот копей превратился в импровизированную ярмарку и встречал войска пёстрой кучей торговых ларьков.

Прибывший с войсками барона Грзуба Арли поначалу решил, что вся армия Фаар-Толи ошиблась поворотом. Он-то готовился увидеть кучу покрошенных от времени камней — а тут такое!

Вскоре стало ясно, что прежде Грзуба прибыли армии Эддеркоп и Крылана. Фелинн почти сразу отправился на поиски отца, а Друзи решил заменить наконечники на дротиках. Несса и Арли разглядели вдалеке вооруженный кортеж — и леди Эддеркоп, которой помогал выбраться из кареты камергер.

— Иди же, — сказал Арли, видя возбуждённое выражение Нессы. — Мы теперь предоставлены сами себе.

— А ты что делать собрался?

Адепт пожал плечами. Девушка прощально взглянула на него и направилась к баронессе. Арли показалось, она хотела сделать что-то ещё, но видно, не решилась. А потом он увидел шагавшего к нему Вирла — и не сдержал улыбки, хотя всеми силами пытался.

Вирл крепко обнял друга и рассмеялся, точно не веря, что вот он, стоит перед ним, живой и здоровый. Вблизи зрение позволяло Арли как следует рассмотреть друга. И первоначальная радость сменилась остолбенением, а затем и гневом, когда он увидел, что на месте левого уха архивариуса красовалось неровное отверстие, обрамлённое свежим шрамом.

— Я же просил тебя! — взревел он. — Просил ни во что не лезть!

— Знаю, знаю, что просил, — оправдывался Вирл со стыдом и теплотой в голосе. Он осторожно похлопал Арли по плечу и чуть улыбнулся. — Но теперь ведь ничего уже не поделаешь, правда? Знал бы ты, что я получил за это ухо, отдал бы даже два.

Арли вдруг рассмеялся с его слов, хотя от вида увечья Вирла ему хотелось плакать. И ведь нельзя же было так, а он всё-таки злился на архивариуса. Злился, потому что искренне дорожил им, а теперь ещё и проникся к нему такой горькой смесью жалости и уважения, что едва сдержал слёзы.

Так они и стояли одно время, не зная, что друг другу сказать. Возле кареты Эддеркоп что-то энергично объясняла Нессе, осматривала её, иногда трепала за пряди волос и за щёки, как дитя треплет разодетую не по её вкусу куклу.

Возле главного тоннеля раздался лязг. Арли с Вирлом обернулись и увидели, как ярмарку один за другим заполняют солдаты в тяжёлой шипастой броне, расталкивая и запугивая зевак. Устрашающего вида слуги внесли в пещеру огромный паланкин, вершину которого венчало резное кресло. В нём, облачённый в свой чёрный балахон, неподвижным бугром восседал барон Ротте, взиравший на округу сквозь прорези в равнодушной серебряной маске.

Арли ожидал увидеть того жуткого телохранителя с двуручным мечом, но почему-то так не разглядел его.

— Что-то маловато войск, — сказал Вирл, когда немногочисленная процессия проходила мимо. — Идём, а то они сейчас наткнутся на людей Эддеркоп; так и до драки дойти может.

Они удалились в лагерь Грзуба, где Вирл с интересом глазел на закованных в хитин солдат, на их поросшие плесенью латы и странное узловатое телосложение. И тогда Арли поведал ему всё. О Гроттхуле, о гибели Грегори, о живущей в его плаще саламандре и Грибных Топях. Арли говорил и говорил, потоком подробностей извергая из себя всё пережитое. Умолчал он лишь о своей связи с Нессой, — уж слишком непознанной и личной казалась ему эта часть себя. К тому же Арли не знал, как Вирл воспримет совершённое им убийство Махо.

— Значит, тень… — сказал архивариус, прискорбно склонив голову. — Мне будет не хватать старика. Он был хорошим наставником. Уж точно не самым худшим…

— Это так, — кивнул Арли.

— Последним цвергским королём был Родерик Скалорождённый, — задумчиво произнёс Вирл. — Ты должен рассказать на совете о том, что видел! Пускай бароны знают своего врага в лицо!

— Расскажу. Но едва ли они послушают орденского изгнанника.

Вирл поспешил его утешить:

— Если Джошуа и намеревается тебя обвинить, он ещё не добрался до Цитадели. А здесь я других Служителей не вижу — выходит, Гэллуэй решил отсидеться.

Пока беседовали, время текло незаметно. Арли насыщался возможностью наконец забыть о правилах приличия, недоверии и разных других экивоках, которые преследовали его в разговорах с людьми последнее время. Задним числом Вирл поинтересовался, почему Несса не ушла в Цитадель вместе с Джошуа, но поняв, что Арли не горит желанием отвечать, оставил расспросы.

То было ещё одно качество, которое Арли ценил в нём. В обыденных делах Вирл никогда не проявлял настойчивости, при том что в вопросах познания умел быть до смешного настырным.

— О Жерло! — удивлённо воскликнул Вирл. — Интересно, баронесса вообще знала, что спит со Служителем?

— Я бы не удивился, — пожал плечами Арли. — Она женщина своеобразная.

— Значит, саламандра появлялась всякий раз, когда тебе грозила опасность? — донимал его архивариус.

Арли кивнул:

— У меня пока не получалось призвать её иначе. Думаешь, это возможно? Я ведь отлично помню все эти легенды…

— О Служителях, что седлают Пламенных ящеров в походах против врагов Жерла? — догадался Вирл. — Теперь и не скажешь, сколько в этих легендах правды. Но в хальрумской библиотеке мне попадался один труд… — вспомнил он. — В нём наставник дораздорной эпохи говорил о каком-то «языке Пламени», который, похоже, практиковался в ордене давным-давно и позволял Служителям общаться с саламандрами.

— Язык Пламени? — усмехнулся Арли. — Никогда о таком не слышал.

— Потому что нынешние Служители им не пользуются. Исходя из написанного, язык рождался из Пламени, которое было в некотором роде противоположностью нашему. Возникая из чувственных побуждений, а не из желания навредить, оно принимало формы, способные воздействовать на саламандр. По крайней мере, так это понимаю я — а у меня с Пламенем история трудная, ты сам знаешь…

Арли задумался. Стараниями Грегори он таки узрел, что Пламя можно использовать во благо. Уничтожив гнездо рудомолов в Гроттхуле, Арли фактически предотвратил кровавый переворот, который мог привести к многочисленным смертям. Дважды сохранив жизнь Фелинну, он позволил последнему повлиять на решение Грзуба в Фаар-Толи, благодаря чему была достигнута цель всего Шествия. Близ Цвергова моста спас Нессу от надругательств Махо…

Безусловно, Пламя можно было использовать ради чего-то значительного — но как обратить его в метод воздействия на саламандру? Возможность чего-то подобного представлялась Арли сказочной и довольно нелепой.

В соседнем гроте забили барабаны. Глашатаи объявляли о скором начале совета, стража оцепляла пещеру, где будут совещаться бароны. Пришёл в движение и лагерь Грзуба. Арли кивнул Вирлу в сторону ярмарки и хотел было пойти сам, но архивариус остановил его.

— Арли… В чём бы не обвинял тебя Джошуа, ты ведь ничего такого не сделал, правда? Он это всё только из личной неприязни, да?

Арли посмотрел на него с каким-то бессмысленным выражением, помолчал. Потом, придя в себя, нахмурился и наскоро ответил:

— Он всегда видел во мне дикаря. Ему лишь нужен был повод, чтоб от меня избавиться.

ㅤ

Ставка князя Крылана раскинулась в заброшенных плавильнях Мойнерфьорда. Облачённые в твёрдую кожу солдаты жгли костры из вьюноствола, точили топоры, резались в кости — и всё под отборную мужицкую брань. Многих солдат, пришедших вместе с князем, Фелинн знал ещё с детства. Они искоса поглядывали на него, пока Фелинн огибал костры, отыскивая княжескую дружину.

Князь совещался с офицерами, приспособив под стол древнюю, наполовину ушедшую под землю наковальню. Фелинн заметил, что на ней лежит карта Тартарии, расставлены свечи и валяются куски пергамента.

И тогда путь ему преградил Хекл.

— Фелинн, — без какого-либо намёка на братскую радость прогудел он. — Чего здесь забыл?

— Хочу видеть отца. — Тон Фелинна тоже не блистал теплотой. Если Альм всегда выбирал самые изящные способы продемонстрировать своё превосходство, то Хекл даже не пытался — и просто лупил Фелинна при любой возможности. — Мне кажется, у меня на это столько же права, сколько у тебя.

— Права? — не обременённые умом глаза Хеккла расширились от гнева. — Я те щас покажу право, мышь летучий!

— Пропусти его, Хекл, — крикнул Крылан. — Как-никак, он у нас теперь герой священного похода!

Хекл насупил мясистые губы и отпрянул. Крылан сделал знак своим офицерам, и те один за другим рассеялись по лагерю.

Фелинн бросил ещё один неприязненный взгляд на Хекла и подошёл к отцу. Лицо Крылана светилось бодростью, под длинным плащом виднелась свободная кольчуга. Возвышаясь над Фелинном, своими острыми чертами и удивительной худобой он напоминал нетопыря, готового сцапать беспомощного мышура или кудлохвоста.

Фелинн однажды задумался, сумеет ли он взглянуть на отца под каким-то иным углом, если длительное время проведёт вдали от семейства. И вот он стоял перед князем, с безусловным пониманием того, что без его, Фелинна, помощи совет в Мойнерфьорде мог и не состояться, — но видел всё того же коварного, заносчивого, беспощадного владыку, от которого ни разу в жизни не слышал слов любви или хотя бы похвалы. Который запирал его в самом глубокой комнатушке Гроттхуля, пряча от всего мира, и никогда не произносил его имени вслух.

— Выглядишь грозно, — с насмешливой ухмылкой заметил Крылан, убирая за спину длинные руки. — С чем пожаловал?

— Вместе с одним Служителем я был в Железных Норах и Фаар-Толи, отец, — прямо сообщил Фелинн. — Бароны Ротте и Грзуб согласились прибыть на переговоры.

— Восхитительно! — Крылан улыбнулся ещё шире и ещё притворнее. — Признаться, мне показалось, что поход монахов потерпел неудачу, когда несколько уцелевших приползли назад в Гроттхуль. Им надлежит благодарить своё Жерло за то, что в их стан затесался ты… Это всё?

Последняя фраза, брошенная столь обыденным тоном, вонзилась в сердце Фелинна лезвием зазубренного, да ещё подмазанного ядом ножа. Он действительно не понимает или намеренно вынуждает Фелинна выложить всё как есть? Зная отца, Фелинн скорее верил во второй вариант, и оттого ему стало ещё больнее.

— Всё? — изумлённо переспросил он. — Ты спрашиваешь, всё ли это, отец? Нет, разумеется не всё! Я рисковал жизнью ради будущего семьи! На Цверговом мосту я видел такое, чего и в самом жутком кошмаре не встретишь! Зная, что опасен для остальных, я всё же покинул дом, и невинный человек в Железных Норах поплатился за это жизнью! Такое объяснение тебя устраивает!?

— Не смей повышать на меня голос! — зашипел Крылан и подался вперед, точно собирался вцепиться сыну в глотку. Он злобно прищурился: — Не первый раз по твоей вине гибнут люди. Разве ты забыл слуг, похороненных после твоего первого припадка? Забыл сапожника, который пытался защитить от тебя свою дочь, когда ты сбежал из заперти и обратился?

— Это не моя вина! — крикнул Фелинн, чувствуя, как мир размывается из-за подступивших к глазам слёз. — Ты разве не видишь, что я хотел бы быть другим?! Не видишь, что я готов отдать за тебя жизнь, пусть ты никогда не дорожил мной так, как дорожишь Альмом и Хеклом?! Мне лишь нужно, чтобы ты перестал ожидать от меня невозможного и без угрызений совести назвал сыном гроттхульского князя Крылана! Своим сыном!

Нижняя челюсть правителя выдвинулась вперёд. Он весь побледнел, выпучив глаза, и вдруг резко отвернулся, словно вид проржавевшего куска железа был ему милее полного слёз сыновнего взгляда.

— Никогда, — брызжа слюной, выдавил он. — Никогда не бывать этому! Если бы не твоя мать, я бы приказал сбросить тебя с верхних этажей Гроттхуля ещё ребёнком! Ждёшь, что я признаю тебя сыном? Тебя — ублюдка, что позорит нашу кровь одним своим существованием!? Никогда!

Крылан подошёл к обездвиженному от горя и обиды Фелинну и заглянул ему в лицо, встав так близко, что тому пришлось отшатнуться. Скрупулёзно отделяя каждое слово, он очень медленно протянул:

— Сейчас же проваливай с глаз моих, выродок. Либо я прикажу дружине зарубить тебя на месте, забыв о том, как неловко это будет выглядеть со стороны.

ㅤ

Пока Фелинн — ни живой, ни мёртвый, совершенно разбитый — плёлся по лагерю отца, за многие мили от Мойнерфьорда, у главных ворот Гроттхуля, стали появляться облачённые в мантии люди.

Их головы и лица были скрыты капюшонами, когда они подходили к городу врознь, чтобы не вызвать подозрений у стражи. Немногочисленный гарнизон Гроттхуля, оставленный в городе по уходе князя, заволновался, лишь когда у главного тоннеля скопились два десятка подозрительных чужаков. Своим видом они напоминали отряд странствующих монахов, но совсем скоро это предположение развеялось — и развеялось ужасающе.

На просьбу командира стражи представиться в руках незнакомцев один за другим стали вспыхивать яркие сгустки огня. Гроттхульцы не сразу поняли, что этот огонь имел мало общего с тем, который они привыкли использовать в быту.

То было Пламя из Раскалённой Цитадели.

ㅤ

Все выработки Мойнерфьорда, все его шахты, гроты и тоннели так или иначе сходились к одной центральной пещере, где и должен был состояться совет. Пещера была широкой и куполообразной; тяжело было поверить, что к её сотворению не приложили руку ни цверги, ни пришедшие им на смену люди, а одни только ветры Тартарии. Потолок её отличался удивительной гладкостью и словно нарочно был исчерчен щербинами, побуждавшими сознание самостоятельно собирать из них всевозможные волнующие образы. Внизу, на такой же гладкой, как бы срезанной, земле цверги много веков назад выложили мозаику с изображением рушащегося Бростенгарда. Никто из учёных умов так и не смог однозначно выяснить, какой смысл вкладывал древний народ в эту инкрустацию.

Пока били барабаны, владыки Тартарии, в сопровождении своих ближайших гвардейцев, занимали места. Слуги разворачивали штандарты и подбрасывали трут в жаровни.

Стуча каблуками по камню, появилась леди Эддеркоп. Обёрнутая в меха, гордая, удивительно грациозная для своих лет, она шагала с капитаном Норбиусом по правую руку и с Вирлом — по левую. Позади стражник подталкивал вперёд закованного в кандалы Набба. Эддеркоп остановилась рядом с подвешенным на шест полотном, изображавшим белого паука на голубом фоне, и надменно огляделась вокруг.

Крылана сопровождали его сын Хекл и два дружинника. Гармонично позвякивая кольчугами, они заступили на мозаику и заняли место у штандарта с изображением зелёной летучей мыши на чёрном фоне. При виде Эддеркоп Крылан бросил на неё увеселительный взгляд, каким обычно одаряют кабачную шлюху — будучи снисходительным к кабачным шлюхам, отчего выглядело это ещё оскорбительнее. Эддеркоп ответила ему не менее испепеляющей улыбкой человека, привыкшего выносить смертные приговоры таким, как он.

Следующим явился барон Ротте. Сгорбленным чёрным облаком проскользил он к своему штандарту, выцветшему и рваному, с грубо вышитой на нём чёрной крысой, вставшей на задние лапы. Всего два стражника сопровождали Ротте; зато впечатление они производили поистине жуткое. Шипастые латы и серебрянные маски, выкованные по образу маски барона, источали тупую, прямолинейную угрозу.

Последним прибыл барон Грзуб. На нём был тот же самый мешковатый костюм, в котором он встречал Арли и его спутников в Фаар-Толи. Безопасность Грзуба блюли два тощих телохранителя в хитиновых латах. Остановившись подле штандарта с изображением голубого гриба на сером фоне, Грзуб тряхнул теми грибами, что росли у него на голове, и простодушно улыбнулся остальным владыкам. Те пытались скрыть своё изумление его обликом — но даже для таких отпетых мастеров интриги, как они, это оказалось нелегко.

— Что ж, — с ноткой торжественности начал Крылан. — Вот мы и встретились! Вижу, время не щадит никого из нас.

С этими словами он почему-то покосился на Эддеркоп, хотя, очевидно, адресованы они были Грзубу. Та слегка покривила губами — из опыта Вирла, так выглядела крайняя степень её ярости — и парировала:

— Думаю, всё дело в сквозняках. Слышала, в Гроттхуле с одеяниями нынче тяжело: Фаар-Толийский шёлк в большом дефиците…

Теперь уже князь сцепил зубы и хотел было нанести ответный удар, но его перебил Грзуб:

— Милые мои! Не будет ли это глупостью, если мы, преодолев столько трудностей и сомнений ради этой встречи, растратим её на мелочные ссоры? У нас есть дела поважнее!

— Цвергский король, — прохрипел Ротте.

— Тебе что-то известно о нём? — спросил Крылан.

— Немногое, — ответил Ротте. — Слух там, небылица здесь… Но слишком уж часто я стал слышать их от крестьян, да ещё после бесчинств людей-без-огня и массовых исчезновений.

— Один из Служителей ордена выжил при столкновении с этим существом и готов рассказать нам больше, — сообщила Эддеркоп.

Она несколько раз хлопнула в ладоши, и в пещеру ввели Арлинга. Арли никогда не был человеком пугливым, но оказавшись в окружении самых влиятельных людей Тартарии, неслабо заволновался. Всю хронологию боя на Цверговом мосту он пересказал сухо и обстоятельно — ровно до момента, когда Фелинн оглушил его и отнёс в пещеры.

— Вот как, — прогудел под маской барон Ротте. — Но этот юноша, помнится, учинил мне в Норах некоторые… неудобства. А если говорить прямо, учинил мне их сынишка Крылана. — Проницательные, равнодушные глаза Ротте устремились на князя. — К чему я это… Героизм княжеского сына, его появление в моём городе и этот рассказ… Простите, но я не верю. Чтобы узнать больше о нашем враге, понадобится источник понадёжнее.

Арли сделал над собой усилие, чтобы удержать язык за зубами. Крылан насупился и растерянно грыз губу — видно, упоминание нелюбимого сына было для него своего рода слабостью.

Эддеркоп, вдоволь насладившись его состоянием, громко произнесла:

— У меня такой источник имеется.

Баронесса кивнула Вирлу. Архивариус прокашлялся и робко вышел на середину мозаик. Из-под одежды он вытащил толстый кожаный свёрток, который положил на землю, аккуратно развернул и сразу отпрянул.

— Это оружие — цвергский кинжал, — сказал он. — Им пользовался хальрумский преступник Набб, замысливший восстание против леди Эддеркоп.

— Мэлвэ! — удивился князь, взглянув на баронессу. — Неужели твоему народу так осточертело твоё паучье правление?

Вирл продолжил, пользуясь данным ему словом, чтобы предупредить дальнейшую склоку:

— Кинжалом Набб оставил мне это, — он приподнял рукой свои белесые волосы и крутанулся на месте, давая баронам рассмотреть уродливое отверстие на месте левого уха. — Я до сей поры просыпаюсь в холодном поту, когда мне снится прикосновение этой проклятой стали.

— Не припомню, чтобы цвергские артефакты обладали магическими свойствами, — заметил Крылан. — Обычно это просто старые железяки, не пригодные для современной войны.

— От этого исходит магия… — признал Ротте, — очень древняя и зловещая магия…

— Это ещё не всё, — заявила Эддеркоп. — Мы привезли того, кто этим кинжалом владел.

Она обернулась и сделал знак стражнику. Тот вытолкал пленника на середину мозаичного изображения, где по-прежнему стояли Арли и Вирл. Набб сокрушённо рухнул на колени возле них, опустив голову почти до самой земли.

При виде мерзавца, изувечившего Вирла, Арли с трудом удержал тягу сжечь его на месте.

— Что ты можешь поведать нам, порочная душа? — вкрадчиво поинтересовался Грзуб. — Уж не заставили ли тебя говорить под пытками?

— Нет… нет… — не поднимая головы забормотал Набб. — Фангекаэльдер… Я был там… Видел, как тьма ползёт через разрушенные врата… Нашёл там кинжал, этот самый… О, вы даже не представляете, какие ужасные видения являлись мне! — Он вдруг закинул голову вверх и с выражением полнейшего безумца посмотрел в потолок. — Тень говорила со мной, пророча будущее без единого проблеска света! Она пророчила мне города, обращённые в руины, и подземные воды, что несут мёртвые тела! Я только желал спасти от неё остальных! Желал предотвратить её появление! Я не хотел, не хотел никому вредить…

Поэт свалился ничком, тоскливо завывая, и уткнулся лицом в ветхую смальту. Вирлу вдруг стало его жаль, хотя из всех присутствующих ему пуще остальных пристало ненавидеть Набба.

А вот в лицах баронов жалости не было — только озадаченность и недолгое раздумье.

— Фангекаэльдер — врата в Глубинные ярусы Тартариии и место гибели последнего цвергского короля, — загадочно прохрипел Ротте. — Правители живут, правители умирают. А на их костях другие строят свои царства. Так было и так будет.

Грзуб удручённо кивнул, качнув грибами на своей макушке:

— Как я и опасался. Однажды тьма должна была прийти с Глубинных ярусов и сойтись в вечной битве со всем светлым, что есть в мире. Это было предрешено. Хотел бы я оказаться подальше от всего этого; видит Черногриб, затем я и присягнул ему на верность! Но делать нечего: я принял решение помочь вам, и сим словом не поступлюсь.

— Теперь мы знаем, куда и против кого направлять войска, — с удовлетворённой улыбкой обобщила Эддеркоп. — Что скажешь, Крылан?

— Скажу, что половину из вас я ненавижу, а другая половина мне просто противна. Вдобавок мы не знаем, на что способен противник и явил ли он всю свою мощь — знаем только, что он способен доставить нам неприятности. С другой стороны — Крылан горделиво улыбнулся. — Здесь собрались самые влиятельные люди Тартарии. А когда те, кто большую часть времени грызутся между собой, объединяются ради общих стремлений — о, их не удержит ничто!

Пока Крылан бахвалился, Набб перевернулся на спину и горько засмеялся. Его нос был расквашен от удара о землю.

— Чего смешного? — спросил его Вирл.

— Вы не понимаете! — Набб сел и с умалишённой гримасой покрутил головой. — Вы не видите! Тьма уже победила! Ей не нужно громить вас в бою, чтобы одержать верх! Ей не нужно насылать на вас орды людей-без-огня, не нужно брать приступом города! Она отыщет обходной путь, найдёт лазейку и проникнет в ваши души, так что вы и не заметите! Как она уже проникла в мою!

— Кто-нибудь, уведите уже отсюда этого юродивого, — брезгливо потребовал Крылан.

— Этот юноша прав, — прохрипел Ротте.

— Что-что? — переспросил Крылан.

— Объяснись, — с оттенком раздражения потребовала Эддеркоп.

— Тьма всегда возьмёт своё, — покашливая произнёс Ротте. — Таков порядок вещей. Раньше ли, позже ли, все и каждый окажутся в её власти.

— Твои слова не лишены смысла, — согласился Грзуб, — однако что же теперь, не противиться тьме? Позволить ей беспрепятственно вторгнуться в наши владения?

— Тьма всегда возьмёт своё, — повторил Ротте. — Тяжкие времена отразятся на облике Тартарии. Они свергнут с трона одних и проложат дорогу другим. Так было и так будет.

Вздох баронессы эхом прокатился по пещере.

— Я устала это слушать, — сказала она. — Если все мы заинтересованы в военном походе и понимаем, что стоит на кону, почему бы нам не прекратить сотрясать воздух и не заняться делом?

Но тут стала сотрясаться земля. Сперва все ощутили лёгкую вибрацию подошвами сапог, затем колебания стали сильнее и превратились в точки. Где-то вдалеке застучали камни, послышались крики солдат.

— Землетрясение! — воскликнул Норбиус, закрывая собой Эддеркоп. — Сейчас будет обвал!

— Что всё это значит!? — взвизгнул Грзуб.

Своды пещеры пошли трещинами, на мозаику полетели камни — сперва совсем маленькие, редкие, затем больше, чаще и тяжелее. Рыдал Набб, стража баронов суетилась, не зная, откуда ожидать удара. Одному из стражников Грзуба по голове угодил острый кусок породы. Арли и Вирл бросились к Эддеркоп и её страже, а дружинники Крылана уже вели его по направлению к выходу.

— Никто не уйдёт отсюда! — прокричал Ротте удивительно здоровым и как будто не своим голосом. — Никто не сумеет спастись от гнева Асваргота! Никто не укроется от его могучих ударов!

Гвардейцы Ротте, очевидно смекнув, что к чему, уже в страхе неслись прочь. Барон залился глухим, но странно мелодичным смехом, воздев голову к осыпавшемуся потолку пещеры. Услышав упоминание Асваргота, Арли вышел из себя и швырнул в него пламенный шар, слепо надеясь хоть как-то исправить этим положение.

И тут, неожиданно для всех, барон выскочил из своего балахона, увернулся от броска и скинул маску. Под ней оказался никакой не барон Ротте — а его придворный шут Хрящик. Теперь он ликующе вопил и дико выплясывал на дрожащей земле.

— Надули! Надули! — орал он. — Как вы надули этих увальней, о ваша неброскость, о ваша милость, о ваша светлость! Как вы…

Кусок скалы не меньше тележного колеса в диаметре рухнул на шута и размозжил ему голову. Поодаль, уже у самого выхода из пещеры, завопили дружинники Крылана, накрытые смертоносным дождём из обломков. Раздавленный Набб лежал в луже собственной крови. Ещё мгновение назад Арли видел Грзуба, которого закрывали собой телохранители, но вот рухнули с потолка несколько огромных глыб, подняв облако серой пыли, и правитель Фаар-Толи исчез под завалом. Через два или три сильных толчка потолок пещеры не выдержал и обрушился на цвергскую мозаику, утопив всё вокруг в чёрной мгле и оглушительном грохоте.

ㅤ

Малочисленный гарнизон Гротттхуля оказался бессилен, когда деревянные подпорки нижних этажей были сожжены, и улицы города стали оседать, проваливаться вниз, сбрасывая в озеро дома вместе с перепуганными жителями. Гроттхульцы умели справляться с огнём — но не с Пламенем. Когда от города осталась лишь груда торчащей из Паэна древесины, и кровь мертвецов окрасила студёную воду, атакующие двинулись в Путаную рощу.

Не прошло и получаса, как вспыхнули густые заросли вьюноствола, и самый страшный пожар из всех, что знала Тартария, ознаменовал конец гроттхульского господства…

ㅤ

Откашливаясь и утирая глаза, Арли возжёг Пламя. Его свет пронизал витающие в воздухе пылинки и разлился по поверхности нескольких монолитных глыб, нависших у адепта над головой. Сверху сыпались мелкие крошки щебня. Слишком низко, слишком тесно, никак не разогнуться. Арли огляделся, прислушиваясь к глухим ударам камней вдали — последним аккордам прогремевшего обвала.

В трёх ярдах от него лежала без сознания баронесса Эддеркоп. Её лоб был разбит, на нём виднелся алый кровоподтёк, но правительница дышала. Капитан Норбиус склонился над своей госпожой и отчаянно пытался привести её в чувства. Рядом, зажмурив глаза от яркого света, сидел Вирл.

— Арли! — архивариус на четвереньках подполз к нему. — Ты цел?

— Цел, — всё ещё кашляя, ответил Арлинг. — И до сих пор не понимаю, по чьей прихоти.

— Саламандра, Арли! — Даже в таких условиях воодушевлению Вирла можно было позавидовать. — Я видел её! Прямо перед тем, как нас накрыло камнями, я на кратчайший миг разглядел её!

— Видать, она снова спасла мне жизнь, — без особой радости догадался Арли. — Надо отсюда выбираться, а то дышать всё тяжелее.

— Вроде вон в той стороне есть лаз, — указал Вирл. — Я боялся сдвинуться с места, пока у нас не было света… Арли, ты бы знал, каково было сидеть в кромешной темноте, пока ты не очнулся!

— Расскажешь, когда окажемся на воле, — раздражённо прервал адепт. — Во имя Жерла, что вообще произошло?

Где-то сверху трахнуло, зашатались камни. На мгновение оба вжались в землю, ожидая вот-вот быть похороненными под скалой, но всё успокоилось.

— Похоже на работу вихта, — предположил архивариус. — Теперь я понимаю, почему вместе с фальшивым Ротте пришло так мало войск! Да его здесь отродясь не было! Но откуда у него власть над столь могущественными силами?

— Нет у него власти, — с презрением сказал Арлинг. — Есть только поклонение. Поклонение вихту Асварготу. Когда мы были в Норах, он ясно дал это понять. Ну, хватит болтовни, полезли!

Вирл подполз к капитану Норбиусу и довольно быстро убедил его в необходимости забрать отсюда баронессу. В любой момент стихийно образовавшаяся пещера могла обрушиться, а в столь замкнутом пространстве даже помощь саламандры скорее обернётся для них гибелью, чем спасеньем.

Арли полз первым, освещая узкий проход и пригибая голову, чтобы не приложиться об острые камни. За ним следовал Норбиус, который держал под мышки баронессу и аккуратно придерживал голову женщины в стремлении уберечь её от случайных ушибов. Лаз был до того узкий, что капитану пришлось скинуть с себя доспех, оставшись только в кожаной подкладке. По большей части двигался он спиной вперёд, но всеми силами старался не показать, как сильно его это выматывает. Замыкал колонну Вирл, то и дело кашлявший от пыли, которую поднимали его предшественники.

Впереди лаз перекрывал здоровенный кусок гранита. На секунду Вирла пробрал страх: что если эта глыба орезала единственный выход? На мгновение страх перерос в леденящий ужас, когда потухло пламя в ладони Арлинга.

Но почти тотчас Пламя занялось вновь. Голос Арли донёсся сверху, а вместе с ним Вирл расслышал и другие голоса.

— Полезайте сюда, — сказал адепт. — Похоже, выбрались.

Вирл помог Норбиусу поднять на булыжник баронессу. Следом валялся ещё один камень, на которой также пришлось взобраться, и только тогда Вирл наконец смог почувствовать себя в относительной безопасности.

Вокруг бегали люди, вопили раненые, кто-то без толку пытался раскапывать завалы. По цвергской мозаике, почти целиком скрытой под грудами камней, струились ручейки крови; Вирлу на глаза попались с десяток людей, в безжизненности которых не приходилось сомневаться. Он вдруг разглядел какую-то извращённую художественность во всём произошедшем: картина разрушения выглядела так, словно цвергова Первичная Твердь и правда обрушилась сегодня в старинных залах Мойнерфьорда.

И посреди всех этих отголосков катастрофы, среди десятков мёртвых тел и сплошного разрушения Вирл увидел, как Несса со слезами на глазах прижала к себе угрюмо замершего Арлинга.

ㅤ

Подтвердились худшее. Основная часть обвала пришлась не на центральный зал Мойнерфьорда, где совещались бароны, а на места квартирования войск. Армии Грзуба, Крылана и Эддеркоп были уничтожены почти без остатка. Вскоре к Норбиусу прибежал кудлохвост с письмом, и когда капитан прочёл его, то ещё долго стоял с совершенно пустым выражением лица, не находя в себе сил произнести хоть слово.

Армия Ротте брала приступом Хальрум. Весь этот спектакль был затеян ради того, чтобы собрать баронов в одном месте и разом избавиться от их армий, а если повезёт — и от них самих.

Насколько можно было судить, план Ротте сработал превосходно. Грзуб был похоронен под завалом настолько глубоко, что его тело так и не нашли. Скрюченная рука Крылана в импозантной кольчужной перчатке торчала из-под обломков, и сын князя Фелинн долго неподвижно стоял, смотря на неё.

— Я убил Махо, — посредственным тоном произнёс Арли. — Сжёг его лицо, когда он попытался сделать кое-что омерзительное.

— Махо? — Вирл изумлённо уставился на него, не находя слов. — Но… как… почему…

— Не спрашивай, — отрезал Арли. — Я не смогу дать ответ. Я только хотел сказать… я благодарен тебе за всё, что ты сделал. За то, что был рядом все эти годы

Вирл по-прежнему смотрел на него широко распахнутыми глазами. Одна его часть отказывалась верить в услышанное, другая пыталась с этим свыкнуться. Арли только что признался ему, что совершил одно из самых караемых в ордене Служителей преступление.

— Я ухожу на Глубинные ярусы, — продолжал адепт. — В Раскалённую Цитадель мне возвращения нет. А там, внизу, я чувствую, есть что-то, что зовёт меня… Мне это стало ясно ещё в Грибных Топях, и вот теперь я уже не могу противиться. Не до конца понимаю, что я там найду, но знаю, что должен это сделать. Позаботься о леди Эддеркоп… — он взглянул на медленно приходящую в сознание баронессу. — И вернись в Раскалённую Цитадель. С теми знаниями, что ты обрёл, у тебя есть все шансы сменить наставника Пиппа на должности смотрителя библиотеки.

Архивариус опустил голову и долго молчал. Слова Арли, хотя доносили вещи совершенно безумные, в то же время казались ему до крайности естественными, как записи о событиях, уже свершившихся, в пыльных исторических фолиантах. Вирл не знал, откуда взялись эта уверенность, но понимал всем своим существом, что отговаривать Арли было бессмысленно.

А ещё понимал, что видит друга в последний раз.

Он грустно улыбнулся.

— Всё-таки странно в жизни бывает, а?

— О чём ты? — нахмурился Арли.

Вирл кивнул в сторону Нессы, которая наклонилась к пришедшей в себя Эддеркоп и с видом тёплой участливости хлопотала над ней.

— Хоть что-то хорошее этот поход принёс тебе, — сказал архивариус. И добавил: — Удачи, Арли. Что бы ты ни совершил и что бы ни ждало тебя внизу, знай: ничто в этом мире не помешает мне называть тебя другом.