Павлик

16

Долго ехали санной дорогой, потом большаком, миновали Селищево, полуразрушенный немцами военный городок аракчеевских времен, и по деревянному мосту переехали широкий, в черных полыньях Волхов. Присадистые берега реки поросли соснами и елями, справа Волхов делал мощный поворот, и берег там вздымался кручей, словно река плечом оттолкнула сдерживающую ее твердь.

Когда достигли правого берега, Лавриненко пересел к водителю. Дорога шла сперва по-над рекой, затем лесом, деревья то подступали вплотную к дороге, то отбегали назад, пуская впереди себя мелкий кустарник или высокие сухие, метельчатые травы.

Павлик, представлявший себе горловину чем-то вроде огненного коридора, был порядком разочарован. Если бы не валявшиеся по обочинам трупы лошадей со вздувшимися животами и опрокинувшиеся вверх колесами грузовики, Павлик решил бы, что все слышанное им про горловину просто враки. С любопытством глядел он на голубевшую вдали, по левую руку, зубчатку елей, где, по уверениям очевидцев, скрывались немецкие «кукушки». Но если вражеские снайперы и находились там, то ничем не выдавали своего присутствия: видимо, они считали бессмысленным тратить пули на машину, издали похожую на броневик. Еще некоторое время Павлик с интересом наблюдал различные приметы военной дороги: пустые ящики из-под мин, ржавые ракетницы, поверженные верстовые столбы, исковерканные снарядами деревья; затем валкое покачивание машины сморило его, и он задремал.

Проснулся Павлик от сильных толчков: машину подбрасывало, словно она мчалась по шпалам. Несколько секунд он не открывал глаз, стараясь понять, что же случилось, не проспал ли он какого несчастья. Машина мчалась во весь дух, и все, что было в ней непригнанного намертво, гремело, дребезжало, ухало, скрежетало.

Павлик открыл глаза.

— Что случилось? — спросил он, скрывая зевком тревогу.

— Под минный обстрел попали! — возбужденно ответил Шальнов. — Ох, и дали ж они жизни, товарищ техник-интендант!

— Не преувеличивайте, Шальнов, — сказал Павлик тоном бывалого воина, — если б по-настоящему дали, я бы проснулся…

Машина сбавила ход, наполнявший ее грохот утишился. Теперь Павлик был начеку, но хотя бы одна мина разорвалась на дороге! Так, без всяких приключений, добрались они до места назначения.

Дубково было занято нашими частями перед самым прибытием передвижки. У окраины деревни еще звучали выстрелы — там вышибали немцев, засевших в подвале разрушенной школы. Острый, селитряный дух — запах боя — плотно стоял в воздухе. Среди развалин на почерневшем снегу валялись трупы в зеленых шинелях. У Павлика разбегались глаза от обилия новых впечатлений. Вон пробежали два бойца, таща за собой пулемет «максим», за ними — девушка-санитарка с большой сумкой, колотящей ее по ногам; проскакал на коне очень картинный, какой-то ненастоящий командир в черной мохнатой бурке; маленький боец узбек в грязном маскхалате, с автоматом под мышкой, провел группу испуганно жмущихся друг к другу пленных; связисты тянули нитку; какие-то пожилые люди собирали среди развалин немецкие автоматы, пистолеты и другие трофеи; прошел раненый в руку сержант, он поддерживал простреленную руку здоровой и крыл фрицев в мать, в бога и душу; грохоча, промчалась полевая кухня, обдав Павлика вкусным запахом борща.

Неподалеку, возле большого блиндажа, толпились бойцы. Павлик, заинтересованный, подошел, протиснулся вперед. Дверь блиндажа распахнулась, и оттуда, размахивая листовкой, выбежал красивый белокурый обер-лейтенант, без фуражки, в щеголеватом голубом мундире, на котором поблескивал железный крест. Сердце Павлика сладко замерло: он сразу узнал листовку, которую делал вместе с Шидловским. Эта листовка, в серии фотографий с подписями, изображала путь немецкого солдата Ганса Мюллера от перрона Берлинского вокзала, в момент его прощания с женой и дочерью, до околицы Спасской Полести, где Шатерников заснял его распростертый на снегу труп. Дело было не в том, что он, Павлик, имел какое-то отношение к этой листовке. Нет, наконец-то увидел он своими глазами то, что было венцом их работы, ее оправданием, ее смыслом: немца, добровольно перешедшего на нашу сторону!

В невольном порыве Павлик устремился навстречу молодому офицеру, но бешеный окрик: «Назад! Вон из кадра!» — пригвоздил его к месту. Павлик растерянно оглянулся. Нацелившись ручной камерой «Аймо» на блиндаж, какой-то не в меру длинный, худой политрук, видимо оператор кинохроники, снимал эту инсценированную сдачу в плен…

Павлик одним прыжком подскочил к нему.

— Послушайте… вы!.. — проговорил он задыхаясь. — Кто позволил вам издеваться над нашей работой?..

Кинооператор не ответил.

— Снято! — крикнул он и опустил камеру. Затем с насмешливым видом обернулся к Павлику:

— Вам что-то не понравилось?

— Это профанация… — начал Павлик.

— Да неужто?.. Моя фамилия Ханов. Можете жаловаться, — и оператор вразвалку зашагал прочь.

Павлик подошел к пленному, взял у него из рук листовку и, скомкав, бросил в снег.

— Где ваша шинель и шапка? — спросил он по-немецки.

Пленный кивнул на блиндаж. По его красивому, осмугленному зимним солнцем лицу катились слезы. Он пытался удержать их, жмурился, порой быстро проводил рукавом по глазам, но ничего не помогало: старший лейтенант немецкой армии, как сопливый щенок, обливался слезами под насмешливыми взглядами советских бойцов.

Павлик думал: старший лейтенант оскорблен тем, что его заставили разыграть добровольную сдачу в плен, но оказалось, то было лишь каплей, переполнившей чашу страданий обер-лейтенанта Скузы, «самого неудачливого человека в мире», по собственным его словам.

Около трех часов провел Павлик в блиндаже с пленным, выслушивая его необычную повесть.

Большие связи и нежная дружба родовитой баронессы фон Шуленберг долгое время удерживали обер-лейтенанта фон Скуза вдали от фронта. Но внезапное и резкое охлаждение баронессы привело к тому, что обер-лейтенанта отправили на Восточный фронт. После трех месяцев адского существования на Волхове Скуза понял, что либо сойдет с ума, либо наложит на себя руки, и стал засыпать свою бывшую возлюбленную мольбами о помощи. В конце концов ее сердце дрогнуло, она откликнулась на этот страстный вопль самосохранения и обещала вызволить Скузу. И вот два дня назад пришел долгожданный вызов. Обер-лейтенанту сразу бы умчаться отсюда без оглядки, но его начальник, капитан Фрелих, из подлой зависти под всякими предлогами затягивал его отъезд. Он продержал его в Дубкове до самого боя, кончившегося для Скузы так печально. Единственным, слабым утешением послужило обер-лейтенанту то, что он своими глазами увидел, как осколком снаряда раскроило через капитану Фрелиху…

Скуза говорил о своих бедах с злобным цинизмом вконец отчаявшегося человека. Он винил в своей неудаче и капитана Фрелиха, и баронессу Шуленберг, и ее высокопоставленного мужа, и имперскую канцелярию с ее продажностью и волокитой, и весь гитлеровский государственный строй, прогнивший сверху донизу.

— Как я их всех ненавижу! — говорил пленный, сжав голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону. — Жаль, что сорвалась съемка. Хорошая была бы им всем пилюля: Герберт фон Скуза добровольно сдался в плен!..

— Что же, мы дадим вам возможность выступить по радио.

Бледные губы обер-лейтенанта дернулись усмешкой.

— Я прекрасно понимаю, — сказал он, — что вы делаете это предложение отнюдь не из любезности.

— Отнюдь.

— Но я согласен, господин лейтенант. Мне все так омерзело, что я с наслаждением выведу на чистую воду всю эту сволочь!

— Похоже, вы не очень-то верите в победу Германии?

— Тот, кому наша кухня известна так хорошо, как мне, понимает, что о победе не может быть и речи. Сегодняшняя Германия похожа на орех с рождественской елки: снаружи позолота, внутри гниль. Гитлера все боятся и все обманывают. Обман и ложь, ложь и обман во всех звеньях государственной жизни! Каждый думает лишь о том, как бы спасти свою шкуру при окончательной катастрофе. Возможно, нас хватит еще на одно-другое усилие, на какой-нибудь наступательный рывок, но после этого неизбежно начнется развал…

Павлик с интересом смотрел на Скузу: похоже, этот обер-лейтенант действительно имел представление о вещах, скрытых от рядового боевого офицера.

— А этот, как вы выразились, рывок не может быть попыткой овладеть Ленинградом? — спросил Павлик.

— Ну, нет! — с полной убежденностью проговорил Скуза. — Сомневаюсь, сможем ли мы взять Ленинград, но за то, что мы не станем его брать, ручаюсь. Настолько у них еще хватает ума…

Это было что-то новое.

— Поясните вашу мысль, — сказал Павлик.

— Начать штурм Ленинграда — значит увязнуть окончательно…

— Но ведь ваша пропаганда без конца кричит, что вы вот-вот захватите Ленинград!

— Так это же для поддержания боевого духа, — усмехнулся Скуза.

— Вы и об этом можете сказать вашим солдатам?

— Пожалуйста! — Скуза пожал плечами.

Павлик протянул пленному блокнот и вечное перо:

— Я попрошу вас набросать вашу речь.

На Волховском фронте пленных еще не использовали в радиопередачах, и Павлик счел нужным запросить Елагина о предстоящем выступлении Скузы. Вскоре пришла ответная телеграмма: начальник ПОАРМа одобрил начинание Павлика.

Последующие дни бывший обер-лейтенант Герберт фон Скуза разъезжал в передвижке в качестве пятого члена экипажа. Его нервный, резкий голос широко разносился над немецкими позициями. Напрасно опасался Павлик, что с утратой первого острого чувства обиды на судьбу, досады и злобы на людей, которых Скуза считал виновниками своего плена, он потеряет вкус к разоблачениям. Ничуть не бывало: с каждым новым выступлением он все более раскалялся, вспоминал все новые примеры распада и разложения гитлеровской верхушки, лжи, обмана, честолюбивых происков, карьеристских ухищрений генералитета, оплачиваемых потоками крови немецкой молодежи, издевался над промахами и нелепостями геббельсовской пропаганды, над лживым туманом, которым задуривают мозги немецких солдат…

К сожалению, Скузу вскоре затребовал разведотдел армии, и Павлику пришлось с ним расстаться. Впрочем, он без труда нашел ему замену. Наступление продолжалось, каждый день прибывали новые пленные. В одной из партий оказался старший ефрейтор Рейнер, бывший рабочий-металлист. Рейнер работал на военном заводе и мобилизации не подлежал. Однажды он выразил сомнение в быстром и успешном окончании войны на Восточном фронте, кто-то донес на него, и Рейнера отправили на Волхов.

Рейнер охотно согласился выступить с обращением к своим товарищам по части.

— Победить мы не можем, — говорил он Павлику. — Продолжение войны ничего не даст Германии, кроме неисчислимых и бессмысленных жертв. Теперь уже многие из нас понимают, что Гитлер ведет страну к гибели.

— Так почему же вы сами не перешли на нашу сторону?

Большая рука Рейнера зарылась в светлый загривок.

— Нам говорили, что в русской армии отсутствует понятие плена. Вы будто считаете своих пленных изменниками и расстреливаете пленных немцев…

— И вы этому верили?

— И да, и нет, господин капитан…

— Вот и скажите своим товарищам: плен — это плен. Режим в плену, конечно, не санаторный: много работы, более или менее достаточная еда, немного теплой одежды. Зато это жизнь, а когда придет срок — возвращение на родину к своим близким…

Выступления Рейнера имели характер простого дружеского разговора с товарищами по части. Когда передвижка работала в районе Черного Яра, Рейнер называл этих товарищей по именам, среди них были и его земляки, а двое работали некогда на одном с ним заводе… По интонации Рейнера, серьезной и глубокой, Павлик чувствовал, что тот говорит искренне, от души. Когда немцы в ответ открывали огонь и водитель отводил машину в безопасное место, на лице Рейнера отчетливо читалась досада, что его прервали. Но обычно ему удавалось высказаться до конца. Программа, как правило, начиналась с музыки, немцы слушали ее и не стреляли. На самом разлете мелодии Павлик придумал выключать музыку и давать гвоздь программы: последнюю сводку боевых действий и выступление Рейнера. Когда немецкие мины начинали ложиться в опасной близости от машины, все главное уже было сказано. Машина, маневрируя, выбиралась из-под огня, и Павлик успевал еще передать какое-нибудь новое сообщение или призыв немецких антифашистов.

Однажды среди ночи, когда Павлик крепко спал в штабе дивизии, за ним явился связной от командира дивизионной разведки. К ним доставили перебежчика. «Чудной какой-то фриц, — смеясь, говорил боец, — вроде трехнутый. О чем его ни спросишь, все одно вякает: „Куле! Куле!“ Что это еще за „Куле“ такая, товарищ лейтенант?»

— Не знаю, — пожал плечами Павлик, и вдруг сердце его забилось, он вспомнил, что имя Рейнера было Кюле. Неужели?..

Когда Павлик вошел в блиндаж разведчиков, один из бойцов ставил перед немцем миску с дымящейся гороховой похлебкой. Ребята знали, что пленный — перебежчик, и относились к нему доброжелательно.

Немец, пожилой ефрейтор, с маленькими чаплиновскими усиками и выцветшими голубыми глазами, посмотрел на похлебку, потом на бойца и жалобно произнес: «Во ист Кюле, мейн фройнд Кюле? Эр хат мих геруфен, одер бин их феррюкт?»

— Вы говорите о Кюле Рейнере? — обратился к нему Павлик.

— О да! Где он? Отведите меня к нему!.. — взмолился пленный.

— Успокойтесь, ваш друг Рейнер тут поблизости, и вы сейчас увидитесь с ним. Но советую вам сперва поесть.

— Дайте мне увидеться с Кюле, господин офицер! — вскричал пленный. — Я, право, не голоден!

— Хорошо, — сказал Павлик. — Послушайте, вы не Фридрих Штосс? — вспомнил он одну из фамилий, какие называл Рейнер.

На испуганном лице пленного мелькнул словно бы слабый лучик, верно, он только сейчас поверил в счастливый исход своего отчаянного поступка, на который решился по зову друга:

— Нет, господин офицер, Фриц Штосс еще там… Я Вилли…

— Хольц! Вилли Хольц! — осенило Павлика.

Пленный с такой радостью закивал головой, что окружавшие его бойцы рассмеялись.

— Идемте, Хольц, идемте к Рейнеру!

Один из бойцов, прихватив автомат, хотел было последовать за пленным, но Павлик остановил его:

— Не надо, этот не убежит.

Рейнер вместе с командой передвижки ночевал в большом блиндаже на окраине Дубкова, там и состоялась встреча пленных. Хольц плакал, вытирая слезы грязнейшим носовым платком, и все пожимал руку Рейнера. Оказывается, после того как Рейнер попал в плен, Хольц получил известие о гибели своей жены во время бомбежки, а тут еще ранили Штосса, и он почувствовал себя в полном и безнадежном одиночестве. И вдруг однажды он услышал голос Рейнера, называющий его по имени. Он решил бежать при первой возможности. Такая возможность представилась сегодняшней ночью, когда он стоял в карауле. По нему стреляли свои, шинель оказалась пробитой в нескольких местах. Попав в руки наших бойцов, он первым делом стал просить, чтобы его отвели к «Кюле». Но бойцы не понимали, чего он хочет, и Хольц решил, что стал жертвой слухового обмана, что голос Кюле ему пригрезился. Рассказывая об этом, пленный снова заплакал, а Рейнер сказал ласково, но строго:

— Перестань, мы ж вместе!..