Павлик

18

На другой день вечером происходило очередное совещание сотрудников отдела совместно с редакцией «Фронтовой-солдатской». Тихое, скучноватое совещание уже шло к концу, когда Хохлаков предложил рассмотреть вопрос об инструкторе-литераторе Чердынцеве.

— Что вы имеете в виду, товарищ Хохлаков? — щеки Гущина покрылись слабым румянцем.

— Рапорт Елагина, товарищ батальонный комиссар, — вкрадчиво ответил Хохлаков.

— Рапорт передан по начальству…

— Я знаю, товарищ батальонный комиссар, — с твердостью, какую редко обнаруживал, сказал Хохлаков. — Но разве мы имеем право молчать? Мы все — и отдел, и редакция — несем ответственность за Чердынцева, который — что ни говори — предоставил рупор врагу!

Гущин колебался, но, верно не найдя возражений, сказал:

— Вам известны обстоятельства дела, товарищи?

— Да… Известны… Знаем… — послышалось с мест.

Павлик удивился: до этого товарищи ни словом, ни жестом не обнаружили, что знают о происшествии с Рунге. То ли они не придавали этому значения, то ли, полагая, что все обойдется, не хотели будить в нем напрасной тревоги…

— Кто желает выступить? — донесся до него голос Гущина.

Все молчали, Гущин оглядел собравшихся и, видимо, случайно остановился взглядом на Вельше:

— Начинайте хотя бы вы, товарищ Вельш.

— Пожалуйста… — Вельш хмуро, с неохотой поднялся.

Павлика удивил его тон: казалось, Вельш сердился на Павлика, что тот вынудил его решать задачу, которая ему не по силам.

— Зачем было связываться с пленными? Вы без году неделя на фронте, чего было соваться куда не надо? Просто мальчишество, которым вы подвели всех нас!

Затем попросила слово Кульчицкая. Близоруко щурясь и поднося пальцы к виску — верно опять мигрень, — она проговорила безнадежно штатским голосом:

— По-моему, товарищ Чердынцев поступил, как настоящий, благородный советский юноша. Браво, товарищ Чердынцев, браво! — и она беззвучно похлопала в ладоши.

Послышался легкий смешок. Павлик и сам улыбнулся, хотя был глубоко растроган.

Белла поднялась, маленькая, бледная, решительная:

— Я целиком разделяю мнение Любови Ивановны, вот!..

Она хотела еще что-то прибавить, по задохнулась и села на место.

Хохлаков начал свое выступление с того, что «очень переживает» за Павлика, разделяет его вину и просит, чтобы товарищи судили заодно и его, Хохлакова. Ведь под его руководством делал Павлик первые свои шаги на поприще политработы, значит, он, старший политрук Хохлаков, не сумел привить Павлику той высокой сознательности, того тонкого и точного политического чутья, наконец, дисциплины, без которых нет и не может быть политработника… Правда, он давно почуял в юном инструкторе-литераторе некий нездоровый душок. Павлик не любит скромной, незаметной работы, он все время стремится к тому, чтобы выдвинуться, заявить о себе. Отсутствие скромности, переоценка своих возможностей сразу насторожили Хохлакова. Он не раз и не два пытался наставить юношу на правильный путь, но, видимо, этого было мало, недостаточно, и тут он, Хохлаков, виноват…

По мере того как Хохлаков говорил, Павлику казалось, будто его обволакивают вязкой паутиной. Им овладело странное оцепенение. Он слушал его так, словно речь шла не о нем, Павлике, а о ком-то другом, и он вполне был согласен с Хохлаковым в оценке этого другого. Ему стало не то чтобы страшно, а тоскливо и одиноко. Из мягких, округлых слов этого вкрадчивого человека с толстым, огорченным лицом складывался прегадкий образ молодого пролазы, выскочки, вездесуя, готового из мелкого тщеславия навредить делу, погубить не только дорогостоящую машину, но и людей, за чьи жизни он отвечает. Честный и мужественный Лавриненко, отец двух девочек, едва не лишился руки, водитель Худяков чудом сохранил зрение… Спрашивается, за что пострадали эти отважные советские люди?..

— Скажи, Павлик, — Хохлаков повернулся к Павлику, в голосе его звучало страдание и горечь, — как бы чувствовал ты себя сейчас, если бы твои товарищи не спаслись случайно от гибели? А ведь погибли бы они не в бою за Родину, а ради того, чтобы немецкий фельдфебель мог поагитировать в пользу Гитлера…

— Товарищ Хохлаков, — строго сказал Гущин, — прошу придерживаться фактов.

— Мне казалось… я так и делаю… — забормотал Хохлаков. — А вообще-то я кончил…

— Товарищ Шатерников, желаете? — предложил Гущин.

Высокий, статный Шатерников неохотно поднялся, красивое, мужественное лицо его залилось румянцем, он не умел и не любил «краснобайничать». Павлик был почти незнаком с ним, но не раз слыхал о его редком бесстрашии и находчивости в бою, о его хозяйственной распорядительности и замечательном практическом умении…

— Я, товарищи, политработник временный, мне проще говорить как боевому командиру…

— Встать! — раздался вдруг громкий голос Гущина.

Из полутемного угла комнаты показались крепкая, плотно сбитая, с крутыми бугристыми плечами фигура начальника Политуправления дивизионного комиссара Шорохова. Павлику почему-то подумалось, что Шорохов вошел раньше, но некоторое время не обнаруживал себя. Но Павлик не только не встревожился, напротив, обрадовался: так сильно хотелось ему знать настоящую и окончательную оценку того, что произошло с ним.

— Здравствуйте, здравствуйте!.. — Шорохов замахал рукой, чтобы люди сели, подошел к Гущину и обменялся с ним несколькими словами. Его смуглое, хмурое — из-за густых, в одну черную полосу бровей — лицо казалось сейчас особенно сумрачным. Он опустился на подвинутый ему Ржановым табурет и выложил на стол тяжелые, костлявые кулаки.

— Пожалуйста, товарищ Шатерников, — сказал Гущин.

— В бою случается всякое, — продолжал Шатерников естественно-ровным голосом. — Как подробно ни разработаешь операцию, а всего не предусмотришь. Противник тоже не лыком шит. Вот тут и проявляются качества настоящего командира — находчивость, умение разбираться в обстановке, быстро принимать решения. Товарищ Чердынцев в сложной, боевой обстановке принял смелое, пусть рискованное, решение и одержал победу. Верно, машина дорогая, стоит сто тысяч… Товарищ Хохлаков, а разве танк или самолет стоят дешевле? Значит, их в бой, что ли, не надо пускать? Тогда и стрелять не надо, пули тоже не даровые. Команда пострадала, одному руку царапнуло, другому щеку. Так это ж солдаты, товарищи, они, коль нужно, и жизнь должны отдать.

— Мы на товарища Чердынцева не в обиде, — послышался густой, медленный голос Лавриненко, и Гущин не стал перебивать его, хотя тот самовольно взял слово. — Зря печалуются за нас, мы солдатскую службу понимаем. Худяков, скажи ты…

Сжимая в руках ушанку, с табурета неловко поднялся водитель.

— У меня немцы все семейство загубили… — проговорил он хмуро, постоял, тронул рукой вспухшую щеку и сел на место. По существу дела водитель ничего не сказал, но Павлику подумалось, что он сказал самое главное.

— Товарищ Алексеев!

Алексеев поднялся и заговорил хриплым от волнения голосом. Видимо, он опасался, что его выступление против Павлика будет ложно истолковано: в отделе уже знали, что составленная им передача подверглась в ПОАРМе большой переделке и что Павлик приложил к этому руку. Между тем Алексеев, человек суховатый и не жалующий молодость, вполне искренне был убежден, что в деле с пленным Павлик «зарвался» и заслуживает серьезного урока, который пойдет ему только на пользу.

— Потеря бдительности — вот в чем вина Чердынцева. Это по его легкомыслию или близорукости пострадали люди и дорогостоящая машина, получил наш рупор враг! Правда, Чердынцеву удалось нейтрализовать причиненный вред, но ведь это случайность, товарищи. А разве можно такое ответственное задание пускать на произвол случайности? Ведь достаточно было, чтобы вышли из строя приборы, и ошибка осталась бы непоправленной! Я предлагаю вынести товарищу Чердынцеву серьезное предупреждение…

После Алексеева выступил новый, недавно прибывший инструктор Роженков. Это был спокойный, подтянутый человек, с круглой, крепкой головой и гладко выбритым, неизменно серьезным лицом. Говорили, что до войны он работал в одном из ленинградских райкомов.

— Я внимательно познакомился с делом, которое мы обсуждаем, — сказал он неторопливо и рассудительно. — Что же, товарищ Чердынцев попал в трудное положение, но вышел из него хорошо, умно, по-боевому. Ничего не скажешь — по-боевому! — повторил он, будто гвоздь вколотил, и сел на место.

Странно, эта коротенькая и не очень выразительная речь произвела на Павлика неожиданно сильное впечатление. Он понял вдруг, что независимо от того, чем кончится для него лично это собрание, дни Хохлакова в отделе сочтены. Не может этот дешевый мистификатор существовать рядом с таким вот ясным, простым и точно мыслящим человеком…

Из задумчивости Павлика вывел голос Ржанова:

— Разрешите мне сказать!

— Говорите!

— Мы не чиновники, а политработники. Чем правильнее, чем активнее будет наша работа, чем теснее мы свяжемся с повседневной жизнью фронта, тем чаще нам придется принимать мгновенные и ответственные решения, проявлять инициативу, гибкость, мужество, находчивость. Положение, в каком оказался товарищ Чердынцев, может повториться с каждым из нас, и хорошо, если мы выкажем столько же присутствия духа, выдержки и бесстрашия! Все!

И Ржанов опустился на стул.

— Товарищ Чердынцев, ваше слово!

— Я вижу свою вину совсем не в том, о чем тут говорили некоторые товарищи. Пленных надо непременно привлекать к радиопередачам, живой голос пленного стоит многих наших обращений и разъяснений. Но должен сознаться, что пленный Рунге сразу не понравился мне. Рыжий, тонкогубый, остроносый, смесь крысы с лягушкой, он внушал невольную антипатию, и мне не верилось в его искренность…

— Видите, вы сами признаетесь в этом! — прервал его Хохлаков.

— Я не признаюсь, а говорю о том, что никому, кроме меня, не может быть известно… Помню, я подумал, что Рунге в отличие от своего предшественника, принявшего нашу правду, хочет выслужиться, авось это облегчит ему плен. Конечно, полной уверенности в его двурушничестве у меня не было, да и не могло быть. Но раз уж возникло такое подозрение, не следовало допускать его к микрофону. Я это к тому говорю, чтобы товарищи, которым придется вести такие передачи, ближе присматривались к пленным, старались глубже проникнуть в их внутренний мир, чем это сделал я. Конечно, обмануться можно и тут, но тогда это уж подлинно несчастный случай…

Из-за стола медленно поднялся Гущин. Он должен был подвести итог, дать оценку всему, что говорилось. Почему-то ему казалось, что Шорохов осудит Павлика в назидание другим, ради утверждения идеи бдительности. Но он, Гущин, не приложит к этому своей руки. Он слишком хорошо знает, что случайности на войне неизбежны, важно лишь обратить случайность на пользу дела. Зеленый, неопытный юнец Чердынцев проявил завидное хладнокровие и находчивость. Гущин не мог даже с уверенностью сказать, нашел бы он сам подобный выход, а ведь он бывал во многих переделках! Нет, положа руку на сердце, он не считает Павлика в чем-либо виновным. И зачем только полез Павлик с этими своими признаниями: ведь все это ненужные тонкости — будто бы фриц был ему подозрителен. Но какие бы там ни были у Шорохова намерения и высокие соображения, он, Гущин, прежде всего коммунист и скажет то, что думает…

Голос Гущина звучал несколько глухо, но слова выходили прямые и твердые:

— Конечно, желательно, чтобы каждый политработник был хорошим физиономистом, обладал, как выражаются охотники, верхним чутьем, но вряд ли можно требовать от молодого, впервые попавшего на фронт работника проницательности старого особиста. Пленных мы будем и впредь использовать, и Чердынцев не только не повредил этой идее, а доказал ее жизнеспособность. Он попал в трудное положение, но вышел из него с честью. Это хороший пример для всех наших работников!

Затем Гущин повернулся к Павлику:

— Почему вы умолчали, товарищ Чердынцев, что у вас там был немецкий перебежчик? Это же прямо доказывает, как действенно живое обращение немецких солдат к своим товарищам…

Поднялся легкий шум, сообщение Гущина явилось для всех новостью.

— Этот пленный перешел к нам потому, что услышал голос своего друга, звавшего его по имени, — сказал Павлик. — Случай исключительный, поэтому я и не стал ссылаться на него.

— Напрасно, это же прямой результат вашей работы…

И только теперь, когда Гущин кончил свое выступление, сложность его положения сказалась в том вопрошающем взгляде, какой он бросил на Шорохова.

Дивизионный комиссар раскрыл небольшой кожаный портфель, извлек оттуда листок бумаги, надел на нос очки в роговой оправе.

— Встать! — произнес он отрывисто и сам поднялся, затем, после паузы, приблизил листок к глазам: — Приказ по Политическому управлению Волховского фронта номер сто шестьдесят семь. За образцовое выполнение боевого задания и проявленные при этом мужество и находчивость техник-интенданту второго ранга Чердынцеву объявить благодарность с занесением в личное дело!..

В наступившей тишине прозвенел взволнованный голос Павлика:

— Служу Советскому Союзу!..

Шорохов зашел в отдел для того, чтобы зачитать приказ о вынесении благодарности Чердынцеву; он и всегда, ради большей торжественности, делал это сам. Но он понятия не имел, что его приход окажется так кстати. Все обстоятельства дела были ему известны не только из рапорта, но также из подробного телефонного разговора с Елагиным. Он не стал прерывать совещания, ему хотелось услышать, какую оценку происшедшему дадут работники отдела. Он прочел приказ без всякого вступления. Он ценил красивый, броский, пусть бьющий на эффект, жест, если только этот жест внутренне оправдан. Сотни самых лучших слов неспособны убедить людей так, как одно короткое и выразительное действие. Дивизионный комиссар видел, что большинство сотрудников правильно разобралось в деле и ни к чему было вразумлять их, тянуть резину. Но Чердынцев должен был сполна получить за то, что ему пришлось пережить, а иных следовало щелкнуть по носу. И все это отлично уместилось в одном коротком и вовремя прочитанном приказе…

Шорохов вспомнил, как несколько месяцев назад Павлик подошел к нему на дороге между Неболчами и Малой Вишерой, пьяный от первой выпитой в жизни водки, жалкий, бессмысленный и чем-то все равно симпатичный. Как разительно изменился он за это время! Собранный и притом внутренне свободный, с ясным и твердым взглядом, с хорошо подсушившимся, обветренным, посмуглевшим лицом. В таких юношах нет ни позы, ни тщеславия, ничего показного, мутного; смелые, честные, решительные, преданные делу и — черт возьми! — как-то органически талантливые в совсем новой для них деятельности. «Прекрасное растет поколение!..» — с нежностью подумал дивизионный комиссар и негромко произнес:

— Вольно!.. — и когда все уселись: — Курс взят правильный, товарищи. Больше инициативы, выдумки, больше ярости в работе, дело у нас пойдет!

Шорохов прикоснулся к околышу фуражки и вышел.

Павлика поздравляли, жали ему руки, хлопали по плечу. Лавриненко обнял Павлика, поцеловал и шепнул ему на ухо: «От нашей команды». Кульчицкая, промокая подглазные мешки кружевным платочком, восхищенно повторяла: «До чего же мил этот Шорохов!».

— Поздравляю, Пэвлик! — прозвучало в хоре радостных, взволнованных голосов, и Павлик машинально, опередив движением мысль, ответил на пожатие толстой, неприятно тепловатой руки Хохлакова…