Павлик

8

В недолгом пути до Вишеры Павлик вновь пережил все случившееся с ним за последние часы: полет сквозь ночь, озаряемую вспышками вражеского огня, вздрог сильного тела машины, освобождающейся от бомб, беседу с глазу на глаз с летчиками. В этом радостно-возбуждающем воспоминании была одна червоточина: ведь он обращался к летчикам от лица людей, создающих листовки, а он не создает листовок, только клеит их по альбомам да разносит по папочкам… А как щедро пользовался он в разговоре этим веским, значительным «мы»! Павлик чувствовал, что краснеет, и был рад темноте. Одно лишь оправдывало его: в те минуты он и действительно ощущал себя настоящим политработником. Отстаивая честь своего оружия, он просто позабыл о той жалкой участи, какая выпала на его долю…

«Ну и что же, — трезво и жестко проговорил внутри Павлика какой-то новый, незнакомый голос. — У тебя есть выход: стать тем, за кого ты себя выдаешь. Стать им завтра же, сегодня!»

Когда «виллис» вынесся на окраину городка, Павлик посмотрел на светящийся циферблат ручных часов: четверть двенадцатого. Слишком поздно, чтобы идти в отдел.

А хорошо бы сейчас же довести дело до конца, раз и навсегда покончить с канцелярщиной! «Боишься, что завтра не хватит решимости?» — спросил он себя и радостно услышал в ответ: «Хватит!»

Артур сбросил Павлика у дверей его дома и, круто развернувшись, с ревом исчез в темноте. Павлик взбежал на крыльцо, распахнутая им дверь толкнула какого-то человека.

— Простите, — проговорил Павлик, всматриваясь в незнакомое широкоскулое, монгольское лицо бойца с автоматом на шее. Боец молча посторонился. Павлик ступил в темноту и приоткрыл дверь, ведущую из сеней в черную горницу. В пробившемся оттуда свете он увидел другого бойца-автоматчика с нарукавной повязкой патрульного. Боец был молоденький, лет девятнадцати, с вздернутым носом и пухлыми, телячьими губами.

— Что вы тут делаете? — спросил Павлик.

— Да вот вызвали, — обиженно проговорил курносый боец. — А что мы можем, когда он пистолетом грозится!

— Кто грозится?

— Да вроде из партизанов. Напился, нахулиганничал и еще пистолетом грозится! — повторил, шмыгнув носом, боец. — Убью, говорит, коли подойдете. И убьет, очень даже свободно…

— Стрелят надо! — вдруг жестко отрубил широкоскулый боец. — В голова стрелят!

— За что же человека губить? — сказал курносый. — Отоспится, в ум придет!..

— Хозяйка обидел, девчонка обидел — стрелят надо! — с затаенным бешенством повторил его товарищ.

Из путаных слов автоматчиков Павлик наконец понял, что речь идет об одном из лесгафтовцев, которые наподобие партизан действовали в тылах врага и на отдых приходили в Малую Вишеру. Лесгафтовцы останавливались обычно в их доме, и Павлик от души восхищался мужественной, скромной простотой вчерашних студентов-физкультурников, добровольно избравших самую тяжелую и опасную боевую работу. Поставленные вне законов обычной войны, они не имели иного выбора, кроме смерти или победы. Попадись один из них живым в руки немцев, его ждала бы участь пленного партизана: мучительные пытки и виселица. Понятно, и народ тут был отборный: стройные, атлетически сложенные красавцы, с огромной внутренней дисциплиной, выдержкой, силой воли. Как же мог один из них так разнуздаться, что понадобилось вызвать патруль?

— Подождите, — сказал Павлик бойцам, — сейчас разберемся.

Толкнув дверь, он вошел в комнату.

— Стой! — послышался, негромкий, совсем трезвый, но какой-то пустой, неокрашенный голос. — Предупреждаю: всякого, кто подойдет, пришью на месте.

— Да перестань уж ты! — раздался из-за печи плачущий голос хозяйки. — Это жилец наш, побойся бога!..

— Коль жилец, пусть проходит…

Павлик увидел сидящего на койке плечистого парня в распахнутой телогрейке, со спутанными, слипшимися на лбу волосами, в руке он сжимал «вальтер». Рядом с ним на лавке сидел хозяин в обычной своей драной шапке и таком же ветхом зипунишке, усыпанном пилочной крошкой, он работал пильщиком в станционных мастерских. Встретившись взглядом с Павликом, хозяин застенчиво и жалко улыбнулся. По его напряженной и неудобной позе Павлик догадался, что партизан запретил ему трогаться с места.

«Фу, как гадко!» — подумал Павлик, проходя на свою половину. Тут он застал Ржанова, Вельша и хозяйскую племянницу Люду. Девушка сидела на койке Вельша, лицо ее было мокро от слез, она тихонько промокала их кончиком головного платка. Вельш взволнованно вымеривал шагами комнату, но ступал почти неслышно, на носки. Ржанов жадно затягивался самокруткой.

— Вы попали к осажденным! — нервно пошутил Вельш. — Этот сумасшедший грозится разнести дом!..

Люда беззвучно, словно стыдясь своих слез, заплакала, склонив голову к коленям, ее худенькие плечи вздрагивали.

— В чем дело? — спросил Павлик, кивнув на Люду.

— Приставал, хамил, она прибежала сюда, — недовольно проговорил Ржанов. — Что там делают патрульные?

— Ничего, мнутся в сенях…

— Их привел Шидловский, — сказал Ржанов. — Сейчас он побежал разыскивать Скибу, может, этот его уймет.

Иван Скиба был одним из партизан, которые останавливались у них в доме, секретарь комсомольской организации отряда. Павлик успел с ним коротко сойтись за время совместного житья:

— Вот хорошо! Кого-кого, а Скибу он послушается!

Ржанов молча пожал плечами.

— А куда девались наши старшины? — спросил Павлик.

— Ушли с обозом…

Павлик повесил полушубок на гвоздь и сел на койку.

— Заткнись! — послышался из-за тонкой перегородки пустой, медленный голос пьяного. — Сказал тебе, чтоб была водка!..

— Да где взять-то! — жалобно отозвалась хозяйка. — Нешто мы ее делаем? Ты вон сколько принял, и все тебе мало!..

— Заткнись, говорю! Небось для немцев нашла бы. Все вы тут, сволочи, немцев ждали! Честные граждане все эвакуировались…

— Да кто нас вкуировать-то будет? — с болью сказала хозяйка. — Кому мы нужны?..

«Какая омерзительная история, — думал Павлик. — Трое взрослых мужчин допускают, чтобы пьяный хулиган терроризировал целый дом, оскорблял честных людей, приставал к девушке. Да, но этот пьяный хулиган — боец самого отважного, самого отчаянного отряда на фронте, он ежечасно рискует жизнью и делает для победы неизмеримо больше, чем когда-либо сделают трое трезвых мужчин, затаившихся в комнате… Возьми они над ним верх — не очень-то привлекательная картина: трое тыловиков отдают в руки патрульных настоящего боевого парня… Но, с другой стороны, как мог дойти до такого состояния настоящий боевой парень? — Павлик вспомнил Скибу и его друзей. — Нет, тут что-то не то! Может, парень вовсе не настоящий и не очень-то боевой? И почему он один, а не в кругу товарищей? Почему Скиба не остановился на этот раз в их доме? Все это странно!..»

Павликом овладело жгучее и странное чувство. То, что творилось сейчас в доме, перестало быть случайным происшествием, намертво связалось с его дальнейшей судьбой. Между ним, Павликом, и принятым сегодня решением встал этот разнуздавшийся человек с «вальтером». Его необходимо убрать с пути, убрать самому, не прибегая к чьей-либо помощи…

Неподалеку от того места, где сидел партизан, находилось окно. Что, если высадить раму и накинуться сзади? Нет, не годится, тот десять раз успеет разрядить пистолет…

В это время партизан, не получив водки, вспомнил о Люде и стал приставать к хозяйке, чтобы она ее привела.

— Тоже мне невинность! — слышалось из-за перегородки. — А ну, зови ее сюда, не то сам приведу!

— Да ведь люди там!..

— А что мне люди, я их не трогаю. Пусть идет сюда и на гитаре играет!..

Короткая тишина, затем лавка скрипнула, послышались тяжелые шаги. Со слабым криком Люда кинулась в дальний угол комнаты. Павлик одним прыжком достиг двери, распахнул ее и преградил партизану дорогу. Тот остановился и неспешно потянул вверх руку с пистолетом.

— Оставьте девушку в покое, — сказал Павлик, — и уберите оружие, вы стоите перед командиром!

— Командиром? — усмехнулся партизан. — Вы кто — лейтенант?

— Можете называть меня лейтенантом.

— Ах, называть!.. Небось воентехник?.. Я, если захочу, этих кубарей сколько хочешь на себя навешаю… Отойди, воентехник, ты мне не требуешься.

Павлик стремительно прыгнул вперед, нагнулся — пуля просвистела над его головой — и снизу, «крюком», ударил партизана в челюсть. Тот рухнул на пол, выронив пистолет. Павлик подобрал пистолет, тяжелый, теплый и чуть влажный от долго сжимавшей его ладони. Выпрямившись, он увидел, что оба патрульных уже в горнице — они ворвались в тот момент, когда раздался выстрел, — а хозяин с радостным видом ощупывает пальцем дырку, проделанную пулей в стене…

Когда явился Шидловский в сопровождении Ивана Скибы, партизана уже увели. Комсомольский секретарь лесгафтовцев выглядел до крайности смущенным и огорченным. Он долго тряс руку Павлика своими большими, шершавыми руками и все твердил: «Бить меня надо, да некому!» Оказалось, что Гурьянов — фамилия партизана — проштрафился во время последней операции: оставленный в секрете, он самовольно покинул пост. Правда, он нашел довольно убедительное объяснение своему поступку, но товарищи поняли, что Гурьянов, на людях отличавшийся храбростью, не выдержал испытания одиночеством. Его дезертирство должны были обсуждать на комсомольском собрании, а покамест никто не пожелал делить с ним компании. Это был первый случай проявления трусости в отряде, и партизаны реагировали на него особенно остро. Но никто не подумал, что может натворить в одиночестве человек, ощутивший на себе общее презрение…

— А что с ним теперь будет? — спросил Павлик у Скибы.

— Наверное, в штрафняк отправят. Он же весь отряд опозорил. Но если и выслужится, к нам ему путь навсегда заказан… Ребята многое могут простить, но то, что он дал обезоружить себя один на один, ему никогда не простят. Надо же — разрядник по тяжелой атлетике! Не прими в обиду, Павлик, я тебя вот как уважаю, но тяжело сознавать, — произнес Скиба с горечью, — что лесгафтовец спасовал перед техник-интендантом!..

А утром, готовясь к решительному объяснению в отделе, Павлик обнаружил, что у него есть верный и надежный союзник в лице Ржанова. Около недели назад Ржанов неожиданно для себя и для других был назначен исполняющим обязанности редактора «Soldaten-Front-Zeitung». Пора было выпускать газету, а Москва не торопилась с присылкой редактора, и Гущин представил Шорохову кандидатуру Ржанова. Он рассудил здраво и смело: Ржанов был членом партии, кончил Институт иностранных языков и в совершенстве владел немецким, до войны работал младшим научным сотрудником в ИМЭЛе, а перед назначением в газету командовал стрелковым взводом, участвовал в боях. Что же касается газетного дела, то он равно не был знаком ни с корректорскими, ни с редакторскими обязанностями. Дивизионный комиссар Шорохов после полуторачасовой беседы с Ржановым одобрил выбор начальника отдела, и Ржанов возглавил боевую часть, именуемую «Фронтовой-солдатской». Сам он принял столь внезапную перемену в своей судьбе с философским спокойствием. «На войне и не такое случается!» — шутил он.

Узнав, что Павлик намерен отстаивать перед Гущиным свое право работать в газете, Ржанов сказал:

— До минувшей ночи я, признаться, думал, что вы вполне удовлетворены работой с Хохлаковым. Да и не я один! Но раз это не так, давайте драться вместе. Мы должны делать газету, и притом хорошую. А использовать литератора для оформления папочек — это то же, что головой гвозди забивать…

В отделе они застали Гущина и Хохлакова.

— Говорят, вы славно навоевались, Павлик, за вчерашнюю ночь: и в воздухе, и на земле, — шутливо приветствовал их появление Гущин.

— Чердынцев навоевался, но не отвоевался, товарищ батальонный комиссар! — сказал Ржанов.

— Что вы имеете в виду? — сразу насторожился Гущин, он и сам-то шутил редко и уж совсем не любил, когда шутили подчиненные.

— Я имею в виду, — подчеркнуто серьезно ответил Ржанов, — что Чердынцев числится на должности, которая соответствует званию батальонного комиссара, а используется на писарской работе.

— Это же временно, — проговорил Гущин и бросил взгляд на Хохлакова, но тот, погруженный в чтение какой-то бумажки, словно не слышал разговора. — Вы же видите, ему поручают ответственные задания…

— Также не имеющие отношения к работе, на которую он назначен, — отпарировал Ржанов. — Если Чердынцев так необходим в отделе, товарищ батальонный комиссар, пусть Москва пришлет другого инструктора-литератора.

— Ну, это лишнее! — уже сердито сказал Гущин. — Все останется как есть, пока мы не найдем замены Чердынцеву.

— Нет, товарищ батальонный комиссар! — произнес Павлик чужим, хрипло-звонким голосом. — Делайте со мной что хотите, а к папкам я больше не вернусь!..

Неизвестно, как отозвался бы Гущин на это дерзкое заявление, но тут послышался вкрадчивый голос Хохлакова:

— Батальный, разреши сказать?..

Гущин кивнул.

— Если не возражаешь, батальный, пусть забирают Чердынцева, а мне дадут Шапиро.

— Дело хозяйское! — пожал плечами Гущин. — Полагаю, без Шапиро вы сможете выпускать газету? — обратился он к Ржанову.

— Сможем, товарищ батальонный комиссар!

— Вот и отлично, — заключил Гущин. — А теперь, Павлик, доложите, как справились с заданием.

Павлик начал скупо, но Гущин прервал его, потребовав, чтобы он рассказывал со всеми подробностями. Павлик не отказал себе в удовольствии передать крепкие выражения летчиков по адресу того, кому взбрело в голову установить за ними слежку. Под конец он рассказал о предложении комсорга полка. Гущину идея понравилась.

— Выходит, не зря слетали! — произнес он ласково. — Товарищ Хохлаков, сегодня же свяжитесь с Подивами.

— Слушаюсь, товарищ батальонный комиссар! — вытянулся Хохлаков.

— Прекрасная возможность завести еще один альбомчик, — словно про себя, сказал Павлик и получил в ответ такой взгляд, что ему стало жутко и весело…