Павлик

17

Вскоре Павлик лишился и Рейнера: его вместе с другими пленными отослали во второй эшелон для последующей эвакуации в тыл. Правда, уже на другой день поступила новая, большая партия пленных, и Павлик отправился к ним в надежде отыскать нового Рейнера. Он шел через вечереющий лес, вдалеке чиликали мины, глухо, будто из-под земли, татакали пулеметы, и эта мелодия передовой была ему ясна и понятна. Теперь Павлик знал, как звучат все инструменты в этом оркестре: он легко различал работу наших и вражеских пулеметов, безошибочно определял по звуку направление полета мины, не раз слышал жужжание и звонкий рикошет о ствол дерева автоматных пуль, побывал под артиллерийским огнем противника и пришел к твердому убеждению, что у человека на фронте существует только один выбор: бояться или не бояться. Он выбрал второе и чувствовал себя отлично. Лишь однажды довелось ему пережить мгновенный, панический страх, заставивший его, как зайца, безотчетно отпрыгнуть с дороги и повалиться лицом в снег. Открытой полянкой шел он в разведроту, вдруг послышалось дьявольское шипение, словно сорвались в полет тучи железокрылых птиц, и вслед за тем земля и небо раскололись на тысячи осколков. И тут Павлик впервые не совладал с собой. Уже лежа в снегу, он сообразил, что то был залп «катюш», накануне прибывших на фронт. Он засмеялся, отряхнул шинель и двинулся дальше…

В блиндаже, битком набитом пленными, все пошло как обычно. Ледок испуганного недоверия быстро растаял, молчание сменилось несколько возбужденной говорливостью. Отвечая на неизменные вопросы: что с нами будет? куда нас отправят? правда ли, что в Сибири стоградусные морозы? можно ли в лагере получить работу по специальности? — Павлик приглядывался к военнопленным, сам выспрашивал их о том о сем, пытаясь понять, кто лучше годится для его целей. И постепенно, как то всегда бывало, пленные, казавшиеся поначалу все на одно лицо, стали приобретать своеобразие личных черт. Сперва эти люди, равно небритые, немытые, с обожженными морозом лицами, в пилотках, натянутых на уши, и грязных, как портянки, шарфах, обрели для Павлика внешнюю индивидуальность: одни были молоды, другие стары, одни бодры и улыбчивы, другие унылы и кислы. Затем — и это всегда так бывало — четко вылепились несколько наиболее характерных фигур: толстяк, похожий на Ламме Гудзака; худой очкарик; рыжий, весноватый и востролицый фельдфебель, разительно схожий с доберман-пинчером. Вслед за ними вырисовывались и остальные пленные, обладавшие меньшей выразительностью. Затем к каждому подтягивалась биография. Уже Павлику становилось известно, что Ламме Гудзак был мастером на фарфоровой фабрике в Мейсене; очкарик — недоучившимся иенским студентом; спокойный, круглолицый обер-ефрейтор Шульц работал такелажником на судоверфи в Ростоке; рыжий, востролицый фельдфебель — оркестрантом дрезденской оперы; а трое молчаливых, державшихся особняком швабов — крестьяне…

Павлик остановил выбор на Шульце: с рабочим человеком, казалось ему, легче найти общий язык. Шульц придерживался, в сущности, тех же взглядов, что и Рейнер, хотя и высказывался более осторожно. Он считал, что победа могла быть одержана только блицем и что сейчас немецкая армия безнадежно завязла в просторах России. Когда же Павлик предложил ему выступить по радио, Шульц стал жаться:

— Не знаю, право, господин капитан, у меня в Ростоке семья, как бы это не отразилось на них…

Уговоры не помогали, Шульц продолжал колебаться, и тут рыжий фельдфебель Рунге сам вызвался выступить перед микрофоном. Павлика смущало лишь, что Рунге был из музыкантской команды, недавно в связи с большими потерями растасованной по стрелковым взводам. Ясно, у него не могло быть тесной связи в боевых частях. Но Рунге его успокоил:

— Не забывайте, господин лейтенант, что мои товарищи по музыкантской команде также услышат меня. А это люди развитые, у них есть кое-что под шапкой, и простые солдаты с ними считаются…

Соображение, что ни говори, основательное. К тому же Рунге был фельдфебелем, а престиж младшего командира стоял у немцев очень высоко. И все же Павлик колебался: Рунге был ему неприятен. С острым, ножевым профилем, рыжими, взбитыми надо лбом волосами, густо усеянный темными веснушками, с пронзительным и в то же время ускользающим взглядом голубых навыкате глаз, Рунге вызывал в Павлике глухое и неприязненное чувство. Павлик не верил в искренность Рунге, видимо, фельдфебель просто хочет выслужиться перед русским «комиссаром» и тем облегчить свою участь в плену. А все же, чем убеждать трусливого Шульца, не лучше ли воспользоваться услугами Рунге? Уж этот наверняка скажет то, что надо…

— К кому вы будете обращаться, Рунге? Назовите имела ваших товарищей.

Фельдфебель без запинки назвал шесть или семь фамилий, точно обозначив взводы и батальоны, где служили перечисленные им люди.

— Набросайте обращение.

Видно, Рунге уже все обдумал: не прошло и нескольких минут, как страничка блокнота, переданного ему Павликом, была исписана его мелким, четким почерком. Павлик прочел и остался доволен.

— А вы не боитесь за ваших близких? — спросил Павлик.

— Я одинок, господин лейтенант, — с легким вздохом ответил пленный…

Часть, в которой служили друзья Рунге, занимала оборону за сгоревшей ветряной мельницей.

Лавриненко высмотрел посеченный снарядами дубнячок — с десяток толстых коротких деревьев — и приказал водителю подвести туда передвижку. Дубняк был не слишком надежным укрытием, но давал возможность маневрировать. Он находился на взгорке, откуда хорошо просматривался передний край немцев — черные на белом, слепящем снегу извивы ходов сообщения, бугры блиндажей. Павлик надел наушники и кивнул радисту, тот запустил проигрыватель, и над заснеженным, окованным морозом простором полились звуки «Сказок Венского леса». Соловьиные трели, зовущий голос пастушеского рожка, весенний гомон леса нежно и щемяще отзывались в сердце. «Не холодно ли вам, звуки, под нашим суровым небом?» — с улыбкой думал Павлик. На самом разлете мелодии он коротко рубанул рукой, и радист снял мембрану. Павлик придвинул к себе микрофон:

— Дойтше зольдатен, херт унзере Рундфункзендунг! Немецкие солдаты, слушайте нашу радиопередачу!

Зачитав краткую недельную сводку боевых действий Волховского фронта, Павлик сообщил о бомбежках немецких городов авиацией союзников, о громадных разрушениях в Кельне, Эссене, Иене, Дортмунде, о потоплении немецкого крейсера в норвежском порту…

Немцы на этот раз были настроены миролюбиво, и Павлик без помех провел первую часть передачи. Лишь когда он зачитывал недавно утвержденное постановление о режиме лагерей для военнопленных, неподалеку от машины хлопнули две мины.

— Ну, а теперь выдадим гвоздь программы, — сказал себе Павлик, усилил звук поворотом черной пластмассовой ручки и раздельно произнес:

— Прослушайте обращение вашего товарища, бывшего помощника командира взвода четвертой роты, второго батальона, двести шестнадцатого полка дивизии «Орел» фельдфебеля Отто Рунге! — и подвинул микрофон пленному.

Рунге был бледен, крапины веснушек на лбу и хрящеватом носу казались особенно темными, из-под рыжих волос по впалым вискам скользили капли пота. Он хотел притянуть микрофон ближе к себе, но руки его дрожали, тогда он сам просунулся к микрофону, так что губы его почти коснулись металлической решетки.

«Волнуется!» — подумал Павлик, и ему сообщилось вдруг то странное напряжение, какое, видимо, испытывал сейчас пленный. Не в силах совладать один с охватившим его чувством, Павлик чуть приметно кивнул Лавриненко, ответившему ему скупой, понимающей улыбкой, бросил короткий взгляд в окошко, увидел ссутулившуюся за баранкой спину шофера, клочок светлой, тающей голубизны в Стекле — и тут услышал незнакомый, ломкий и высокий голос Рунге.

— Дорогие друзья: Майер, Грюн, Бордин, Генеке, Франц Шмидт, Вилли Шмидт! Слышите ли вы меня, своего старого товарища Отто Рунге?.. Русские дали мне возможность выступить по радио с тем, чтобы я призвал вас к добровольной сдаче в плен. Не верьте русским, друзья, деритесь до последней капли крови за нашу родину! Хайль Гитлер!..

Все это произошло так быстро и неожиданно, что Павлик не успел выключить передатчик, а теперь это уже потеряло смысл, и рука его рванулась к пистолету. Пленный перехватил взглядом его движение.

— Капут! — заорал Рунге в микрофон. — Комиссары расстреливают меня! Прощайте, товарищи!..

Бывают минуты, когда напряжение жизни в человеке вдруг достигает какой-то высшей точки, кровь с необычайной быстротой начинает обращаться в жилах, учащается ритм сердца, и мысли, четкие, короткие, рубленые, со скоростью света проносятся в мозгу. Павлик мгновенно представил себе, какое значение будет иметь подлая выходка Рунге для всей дальнейшей работы радиопередвижки, для такой счастливой, казалось, идеи использовать живые голоса пленных. И эти мысли, совсем не сумбурные, а цельные, ощутимо ясные, пронеслись в нем в то короткие секунды, пока он отнимал руку от пистолета.

Выключив передатчик, Павлик взглянул на Лавриненко и его помощников. Они не знали немецкого языка, но слова «Хайль Гитлер!» и не нуждались в переводе. Сузившиеся зрачки командира машины настороженно перебегали с Павлика на пленного, радист недоуменно открыл мягкий, мальчишеский рот, механик испуганно таращил глаза.

Не спуская с пленного ненавидящего взгляда, Лавриненко тянул на живот ремень с кобурой.

— Отставить! — резко крикнул Павлик, и Лавриненко, чуть помедлив, убрал руку.

Пленный сидел все в той же позе, вытянув шею к микрофону и странно клацая горлом, отчего его хрящеватый кадык подскакивал кверху. Но, верно, он спиной чувствовал происходящее в машине: после окрика Павлика он выпрямился на стуле, и к лицу его медленно прилила кровь.

Знакомо, будто вылетела пробка из бутылки, в дубняке-разорвалась мина, за ней другая. «Теперь они дадут нам за своего „расстрелянного“ товарища», — подумалось Павлику, и странная усмешка, будто поднявшаяся из самих глубин его существа, тронула уголки губ.

— Товарищ Лавриненко, медленно вперед! — и вслед за тем Павлик неприметно для пленного включил передатчик.

Пленный грязным носовым платком утирал лицо, шею и кадык, похожий на застрявший в горле мосол. Когда он почувствовал движение машины, что-то отпустило его внутри, и на лице возникло спокойное удовлетворение.

— А вы наглый человек, Рунге, — громко заметил Павлик. — Жаль, что наш закон запрещает нам расстреливать пленных.

Рунге не ответил.

Павлик подал Лавриненко знак остановить машину. В наступившей тишине отчетливо просвистел над машиной снаряд. Перелет. Пленный вздрогнул и вскинул глаза на Павлика. Второй снаряд разорвался впереди машины. «Вилка», — решил Павлик. Та же мысль, верно, пришла и водителю, — не дожидаясь команды, он рванул машину в сторону. Как в металлический барабан, гулко и звонко ударили осколки в жестяную обшивку передвижки.

Теперь в дело вступили спаренные минометы. Каша заваривалась круто. Снег и земля охлестывали тело машины. Стрелки приборов лихорадочно дрожали. Потом что-то зазвенело, видимо вылетело стекло в кабине.

— Почему вы не удираете? — проговорил пленный. — Они же изрешетят нас…

— Я не могу показаться на глаза командованию после той шутки, которую вы со мной сыграли, — отозвался Павлик. — Мне, как и вам, остается только умереть…

Павлик не договорил, машину так тряхнуло, что он упал грудью на стол. Выпрямившись, он увидел белое, помертвевшее, потное лицо пленного, его горящие злобой глаза и плотно сжатые, посиневшие губы.

Бам-м! Казалось, небесный свод обрушился на крышу передвижки, на деле же то рухнул на машину молодой дубок, вырванный из земли снарядом.

— Вы не имеете права! — истошно закричал Рунге. — Прикажите вывести машину из-под огня! Вы отвечаете за мою жизнь! Вас разжалуют! Отдадут под суд!..

Только бы уцелели приборы! Передатчик давно уже был включен на полную мощность. Здесь, вокруг них, шипели и лопались мины, а над немецкими позициями громко звучали голоса Рунге и Павлика.

— О чем вы говорите, Рунге! — спокойно произнес Павлик. — Вы же сказали вашим товарищам, что я расстрелял вас! А мертвым терять нечего!..

Машина, подброшенная какой-то неведомой силой, едва не опрокинулась кверху колесами.

— Прикажите вывести машину из-под огня, господин лейтенант! — захныкал Рунге. — Я раскаиваюсь, это была мальчишеская выходка, мне всего двадцать лет, господин лейтенант. У меня старушка мать и сестренки, я боялся, что им будет худо за то, что я сдался в плен!..

— Вы же говорили, что одиноки.

— Я лгал, господин лейтенант, у меня мать, старая, бедная мать. У вас тоже есть мать, господин лейтенант! — по лицу пленного градом катились слезы.

Огонь немцев несколько утих, видимо, они прислушивались к тому, что происходит в машине. Но пленный этого не замечал, он почти сполз на пол и ломал свои худые веснушчатые руки. Он не заметил даже, как Павлик наклонил к нему микрофон.

— Будьте великодушны, выведите машину, господин лейтенант, они же убьют нас… — лепетал пленный. — Я ненавижу войну, я добровольно сдался в плен… Я больше не буду, господин лейтенант!.. — закричал он вдруг. — Хотите, я все скажу нм… всю правду!

— Вы уже сказали всю правду, Рунге, и ваши товарищи слышали вас!.. — громко произнес Павлик в самый микрофон. — Немецкие солдаты, на этом мы кончаем передачу! — он прикрыл микрофон рукой и крикнул Лавриненко: — Давайте назад!

В наушниках царил полный хаос: немцы, опомнившись, лупцевали вдогон машине из спаренных минометов, легких орудий, пулеметов, автоматов. Уже за дубняком их нагнал шальной осколок и перебил заднюю покрышку. Машину сильно занесло, но водитель справился с ней и осторожно свел под бугор. Лавриненко, радист и механик выскочили наружу, чтобы помочь водителю сменить колесо. Теперь, под прикрытием склона, радиосолдаты были почти в безопасности. На лице Рунге подсыхали грязноватые полоски слез.

— Так как же все-таки, — обратился к пленному Павлик, — есть у вас мама и сестренки?

Пленный хмуро молчал.

— Говорите, Рунге, или я поверну машину назад!

— Нет у меня никого, — с трудом разжимая зубы, выдавил из себя пленный.

— Зачем же вам понадобилась эта выходка?

— Сам не знаю…

— Знаете, Рунге, отлично знаете — на случай, если Гитлер все-таки победит. А жаль, что у нас не разрешено расстреливать пленных, даже таких, как вы. Я с наслаждением всадил бы в вас пулю!

— Не надо так жестоко шутить, господин лейтенант! — с какой-то противной, болтающейся усмешкой отозвался Рунге.

— А впрочем, — раздумчиво, словно самому себе, сказал Павлик, — вдруг свершится чудо, и вы еще станете человеком…

Вернулся Лавриненко, зажимая обтирочными концами кровавую ссадину на тыльной стороне кисти. За ним поднялись в машину радист и механик.

— Задело осколком? — спросил Павлик.

— Да нет, — отводя глаза, ответил Лавриненко. — Домкратом прищемило…

— А у Волкова, — заметил механик, — все лицо стеклянной крошкой посечено.

— Ладно тебе! — сердито обрезал его Лавриненко, и Павлика поразила тонкая и трогательная деликатность этого хмурого, молчаливого человека. — Иной раз при бритье больше порежешься.

Машина дернулась и пошла, набирая скорость. Павлик поглядел в окошко — обращенная к нему щека водителя была словно охлестнута репьевой метелкой.

— Вы объяснили товарищам, что произошло? — тихо спросил он Лавриненко.

— Они и без меня понимают, грамотные…

— А с машиной что?

— Левое крыло с фарой сорвано, бампер погнуло, пробоина в кожухе, маленько крышу смяло. Жестянщику на день работы…

И верно, на следующий день к вечеру машина была отремонтирована, а еще через два дня истек срок их командировки, и радиосолдаты двинулись знакомой дорогой в обратный путь. На этот раз Павлик бодрствовал, и ему привелось испытать все прелести горловины: жестокий минный обстрел и бомбежку, не причинившие им, впрочем, никакого вреда. Да и не в новинку уже было это для Павлика…

Когда он переступил порог знакомого блиндажа и прозвучал обычный вопрос: «Как съездили?» — с его губ против воли едва не сорвались противные, исполненные хвастливого молодечества слова: «И дали же нам жизни!»

К истории с фельдфебелем Рунге Елагин неожиданно для Павлика отнесся очень серьезно.

— Какая досада, — сказал он с глубоким огорчением, — так хорошо все шло у вас!

— А в чем же моя вина? — удивился Павлик. — При использовании пленных в радиопередачах никак нельзя гарантировать себя от подобных случайностей.

— Все это так, но ведь тут же чепе! И хотя вы отлично вышли из положения, я все равно должен писать рапорт… Надо же было такому случиться!

— А вы не огорчайтесь так, Алексей Петрович, — улыбнулся Павлик. — Ну, влетит мне…

Больше они этой темы не касались. Когда пришло время возвращаться в Вишеру, Павлик почувствовал вдруг, как трудно ему расставаться с Елагиным. Вблизи этого человека им владело ощущение удивительной ясности, чистой и твердой силы. И Елагин казался взволнованным. Его высокие залысины порозовели, глаза излучали ласковый, чуть грустный свет.

— Пишите мне, Павлик, — сказал он. — Пишите все про вашу жизнь!

— Я скоро приеду, Алексей Петрович! — крикнул Павлик уже из машины, твердо веря, что это обязательно сбудется.

К вечеру они были дома. В редакции Павлик застал Кульчицкую, Беллу и шофера Тищенко, сжигавшего в печи бумажную «лохматуру». Белла вскинула на Павлика свои горячие глаза и сразу потупила; смуглые ее щеки порозовели, она низко склонилась над столом. Кульчицкая, сняв пенсне и близоруко щурясь, сказала:

— Вы приехали с передовой, милый Павлик? Что говорят там о ходе войны?

Павлик засмеялся:

— Там знают об этом еще меньше, чем здесь!

Толкнув дверь, Павлик прошел в другую комнату, где находилась типография.

— А, начальник — с боку чайник! — знакомо приветствовал его Енютин, он небрежно-точными движениями раскидывал по кассам использованный набор.

Петров чистил набор листовки на верстальной доске, у резальной машины возился незнакомый, черный, как жук, боец в гимнастерке без ремня и в разношенных кирзовых сапогах.

— А Самохина почему не работает? — спросил Павлик.

— Муж у нее в госпитале объявился, — ответил Петров. — К нему поехала в Сызрань или в Саранск. Вам кланяться велела.

— Спасибо… — с теплым чувством сказал Павлик. — Над чем трудитесь?

— Листовку для Любани верстаем.

— Когда дадите оттиск?

— Через полчаса.

— Ладно… Я к этому времени вернусь, только забегу домой.

Когда Павлик проходил через комнату редакции, он подметил быстрый, острый взгляд Беллы, словно в лицо ему полыхнуло темным огоньком.

Дома он никого не застал, разгрузил свой вещмешок и вернулся обратно в редакцию. Там оставались теперь только Петров и шофер Тищенко. Павлик подписал вычитанный Беллой оттиск, и Петров начал уже упаковывать набор для отправки в поезд-типографию, когда позвонили из отдела и велели переменить заголовок листовки. Это потребовало небольших изменений и в тексте. Павлик быстро внес нужные поправки, вручил текст Петрову и вдруг неожиданно для себя решил послать Тищенко за Беллой.

— Вы меня вызывали? — спросила Белла входя.

— Да, отдел внес в листовку изменения, и надо будет заново считать гранки.

Павлик был удивлен каким-то сияющим видом Беллы, ее блестящие синие глаза сверкали торжеством.

— Вы вызывали меня только для этого? — спросила Белла.

— Да.

— А я думала, просто от скуки, от одиночества!

Белла засмеялась и прошла к своему столу.

Эта издевка не обидела, а смутила Павлика. Не потому ли, в самом деле, вызвал он Беллу, что у него не было больше Кати? Да нет же, он вовсе не думал об этом. Белла отличный корректор, а он пропустил однажды ошибку в таком простом слове, как «Зольдатен», и его долго потом преследовали смешным словом «солдакен». Но, быть может, где-то в глубине им действительно руководила тоска одиночества? Тогда не надо было делать этого…

— Вы не думайте, я не от обиды так сказала, — заговорила Белла, и в голосе ее уже не было издевки, а какая-то теплота, даже нежность. — Ведь я ждала вас, Павлик. Я все время ждала вас, — она улыбнулась жалкой улыбкой. — Рядом с вами научишься и терпению, и смирению, и всем христианским добродетелям…

Эта девушка, и правда, любила его — по-детски или по-взрослому, он не мог об этом судить, — любила преданно и терпеливо, вопреки своему гордому и вспыльчивому характеру. Ему снова открывался этот чистый, юный, свежий мир, и он был волен вступить в него, но в какой-то странной нерешительности молчал.

— Еще настанет время, увидите, — добавила Белла с бессильной угрозой, — когда вам захочется прийти ко мне, только уже будет поздно…

Она низко склонила голову, светлая дорожка трогательно делила разобранные на два крыла иссиня-черные волосы, стянутые на затылке в тугой пучок.

«Милая, бедная голова», — шептал про себя Павлик.