Пепел на языке

Глава 3. Точка невозврата

Рассвет над промзоной не был розовым или золотым. Это была серая полоса, едва пробившаяся сквозь мутные, засиженные мухами окна ангара. Холод за ночь пропитал бетон, и теперь он медленно поднимался вверх, кусая за лодыжки.

Абрам не спал. Он сидел в тени, прислонившись спиной к металлической балке, и чистил свой «Глок». Это было медитативное занятие: разборка, смазка, сборка. Металлический щелчок затвора — единственный звук, который имел значение в этом мире.

Диана спала на старом диване, свернувшись калачиком. Во сне она не выглядела как дочь могущественного предателя. Она казалась ребенком, выброшенным на берег после кораблекрушения. Грязный подол шелкового платья, растрепанные светлые волосы, на которых осела пыль склада. Абрам поймал себя на том, что слишком долго на нее смотрит.

В его голове созрел план. Виктор Каренин не ответил на первый зашифрованный сигнал. Старый лис выжидал, проверял, блефует ли похититель. Значит, нужно было поднять ставки.

Он встал, убрал пистолет в кобуру и подошел к дивану.

— Подъем, — он не коснулся её, но его голос сработал не хуже ледяной воды.

Диана вздрогнула и открыла глаза. Секунду она смотрела на него с дезориентированным непониманием, но затем память вернулась, и её взгляд снова стал холодным и ясным. Она села, поправляя платье, стараясь сохранить остатки достоинства в этой куче мусора.

— Твой отец молчит, — сказал Абрам, глядя на неё сверху вниз. — Видимо, его счета в офшорах волнуют его больше, чем твоя шея.

— Я предупреждала, — тихо ответила она. Её голос охрип от холода. — Для него люди — это цифры. Я просто очень дорогая цифра, которую он пока не готов списать.

— Мы заставим его передумать. Вставай. Нам нужно записать видео.

Абрам грубо схватил её за локоть и потащил к столу, где стояла включенная камера ноутбука. Диана не сопротивлялась, но он чувствовал, как она дрожит. Не от страха перед ним — её тело просто сдавалось под натиском холода.

— Накинь это, — он сорвал со спинки стула свою тяжелую армейскую куртку и бросил ей на плечи.

Она утонула в ней. Запах Абрама — табак, оружейное масло и что-то мускусное, мужское — мгновенно окутал её. Диана невольно уткнулась носом в воротник, и этот жест не укрылся от его глаз. Внутри него что-то болезненно дернулось. Ему хотелось сорвать с неё эту куртку, встряхнуть её, заставить ненавидеть его, а не искать защиты в его вещах.

— Смотри в камеру, — приказал он, настраивая свет. — Скажи, что если он не переведет активы на указанный счет через три часа, ты начнешь терять части себя. Буквально.

Диана посмотрела на объектив, затем на Абрама.

— Ты действительно это сделаешь? — спросила она. — Отрежешь мне палец? Или ухо? Твои руки... — она посмотрела на его широкие ладони в шрамах, — они созданы для того, чтобы ломать, но есть ли в них хоть капля жалости?

— Жалость сгорела вместе с моей группой в Алеппо, — отрезал он. — Говори.

Она начала говорить. Голос был ровным, почти монотонным. Она не умоляла. Она просто констатировала факты, глядя в камеру так, словно обращалась к призраку.

«Папа, он не шутит. Он такой же, как ты. Только он не прячется за костюмами от Brioni».

Когда запись была закончена, Абрам захлопнул крышку ноутбука. В ангаре повисла тяжелая, душная тишина.

— Почему ты не плачешь? — вдруг спросил он, подходя к ней вплотную. — Любая другая на твоем месте уже умоляла бы меня на коленях.

— Слезы — это то, чего мой отец ждал от меня все двадцать лет, — Диана подняла голову, встречаясь с ним взглядом. — Плакать перед мужчиной — значит дать ему власть. У тебя и так её слишком много, Абрам. Тебе не кажется?

Он не ответил. Его внимание переключилось на её губы — бледные, обветренные. В нем боролись два волка: один хотел уничтожить её как символ своего врага, другой — коснуться этой запретной хрупкости.

Он протянул руку и медленно, почти осторожно, заправил выбившуюся прядь её волос за ухо. Его пальцы коснулись её кожи, и Диана судорожно выдохнула. Она не отстранилась. Напротив, она едва заметно прильнула к его ладони, как изголодавшееся по ласке животное, которое нашло своего мучителя, но не может уйти.

— Ты больная, блядь — прошептал он, и в его голосе впервые послышалась трещина. — Тебе нужно бежать от меня, а ты греешься о мою руку.

— Здесь больше нет тепла, кроме твоего, — ответила она. — Даже если это тепло лесного пожара.

Абрам резко отдернул руку, словно обжегся.

— Еда в сумке. Через час мы выдвигаемся. Место засвечено.

Он ушел к выходу, чувствуя, как внутри него рушится четкая стена мести. Он пришел за её жизнью, а столкнулся с её душой — такой же изломанной и ищущей спасения в огне. На языке снова был пепел, но теперь он казался сладковатым.

Диана осталась сидеть в его куртке, глядя в пустоту. Она знала, что этот человек — её гибель. Но впервые за многие годы она чувствовала себя по-настоящему живой именно здесь, в грязном ангаре, под прицелом глаз человека, который обещал её уничтожить.

Контракт со смертью был подписан, но почерк в нем был удивительно похож на признание в любви.