Первый среди равных

Глава 12

Валентин корил себя, что не догнал генерала, а то бы знатный получился пленный, но что случилось, то случилось. Поняв, что не догнать стремительно удаляющегося офицера, под руку подвернулся один из расфуфыренных солдат, свалившийся с лошади. Им оказался трубач-сигнальщик. Кое-как, где пинками, где кулаком, удалось объяснить взятому в плен, что от него требуется. Взяв трубу, больше похожую на горн, но несуразно большого размера, он затрубил. Раскатистый перелив непривычного мотива прокатился по вершинам холмов и унёсся вдаль, эхом гуляя над полем боя.

Валео уже хотел дать пинка, или как по-другому заткнуть вошедшего в раж трубадура, но плотное кольцо конницы дрогнуло, сменило строй и понеслось назад к станице, давя своих же солдат. Затем дрогнул пеший строй и буквально через десяток минут посреди поля остался небольшой островок среди усеянного трупами пространства, где оставались живые люди…

Капитан Нетрис едва стоял на ногах. Измотанный, дважды раненый, но оставался стоять. Он пренебрёг Уставом и сам бросился в первую линию отражать атаки неприятеля. Казалось всё, финал близок, но плотный строй противника отпрянул назад и, развернувшись, побежал! Капитан не верил своим глазам. Численный перевес, тактически верный обход, окружение и… Чего так испугались сенарцы? Сначала конница, потом пешие части, словно по команде прекратили атаку и обратились в беспорядочное бегство…

– …упустили, господин капитан, – докладывал лейтенант Гонтисса, – он так резво вскочил на коня, что только и увидели круп уносящейся лошади. Гвардеец Валео кинулся было за ним, но куда там, пешком. Только и смог поймать горниста. Тот с лошади упал, вот и подали сигнал: «Отступать!» хорошо, что не обманул, сенарец проклятый.

– Кого упустили? – не понимал капитан. Он ещё не отошёл от горячки боя и толком не соображал, что происходит. От канонады выстрелов в ушах звенело, глаза слезились от копоти и гари. Он с трудом держал себя, чтобы не упасть от усталости. Короткий, всего пару часов бой, но, сколько сил он вытянул.

– Так генерала сенарского. Больно уж шустрый попался. Лишь нас увида́л, так бросил зрительную трубку и на коня. Только его и видели. Вас бы перевязать, господин капитан, сейчас лекаря найду. Присядьте.

– Надо уходить, – немного придя в себя, произнёс капитан. Что противник отступил — невероятная удача. Сейчас неприятель перегруппируется, поймёт, какую шутку над ним подшутили, и набросится снова. – Поднимай всех! Кто может стоять на ногах пусть помогут раненым. Кто не может идти — на телегу. Одна вроде осталась цела и отступаем.

– Господин капитан, так станица пуста. Нет там неприятеля, он дальше ушёл. Я уже дозор туда высылал. Они всё осмотрели и гонца прислали, что сенарцы покинули Прочноокск. Куда делись, неизвестно. На дороге пыль стоит, не разобрать, кто и куда движется.

– Так что молчал? Быстро занять станицу! Лигонса ко мне и гвардейца Стиина!

– Погиб офицер, – ответил кто-то из проходивших мимо. – Ординарец тоже погиб.

– Все кто может ходить, помогите раненым погрузиться на телегу и в станицу! – вновь отдал команду капитан.

Снова встречать неприятеля на открытом пространстве — безрассудство. Только сейчас капитан понял, как им повезло. Из полноценной гвардейской роты осталось в боеспособном состоянии всего от силы человек двадцать и то, каждый имел или ранение, или до изнеможения уставший. Второго натиска они не переживут. Отступить — первое, что пришло на ум капитану, но поразмыслив, отказался от бессмысленной затеи.

«Отступать по той же дороге нельзя — на марше догонят. Раненых не бросишь, как потом гвардейцам в глаза смотреть?! Остаётся одно — занять оборону в станице и держаться, держаться. Через день, может два, подойдут основные силы гарнизона, и станет легче», – с такими мыслями капитан незаметно погрузился в забытьё…

Тишина. Покой. Тепло. Идиллию нарушает только ноющая боль в правом плече.

– Где я?

– Господин капитан, очнулись! Согласно вашему приказанию, рота заняла станицу. По заверению местных жителей, враг спешно покинул Прочноокск. Дозоры, секреты выставлены, – отрапортовал молодой гвардеец и, видя недоумение в глазах офицера, продолжил, – доложил гвардеец Трифий. Меня к вам лейтенант приставил. Раны промыли, перевязали. Думаю, скоро поправитесь.

– Лекарь? Как остальные раненые? Сколько в строю? – засыпал вопросами капитан, поднимаясь с кровати. Он не помнил, как отдавал приказания, как его доставили в добротную, но тёмную избу. Он помнил только одно, что выжили!

– Вам бы лежать, господин капитан. Силёнок много потеряли. Наступит утро и… — не успел гвардеец договорить, как раздался выстрел. Оба гвардейца переглянулись. Одиночный выстрел означает только одно — сигнал тревоги, а это значит прошли те короткие часы передышки, выцарапанные неразберихой в рядах сенарцев. И теперь предстоит вновь принять бой. Последний бой.

Спешно встав с кровати, одеваясь, корчась от боли в прострелянном плече, хромая на одну ногу, капитан лихорадочно считал, сколько гвардейцев осталось, сколько из них сможет оказать достойное сопротивление. Он не сомневался, что каждый, кто в сознании, кто в состоянии держать в руках оружие, даст достойный отпор неприятелю, но долг офицера организовать оборону. Из обрывков воспоминаний, он из закоулков памяти выуживал: лейтенант Строн, лейтенант Бросса — погибли. Лейб-капралы: Дотрис, Хрост, Сивкус, Нувкен — погибли…

Дверь избы отварилась, и в горницу ввалился гвардеец.

– Собирай людей! – бросил ему капитан, продолжая облачаться в мундир.

– Господин капитан! Это наши! Помощь их гарнизона прибыла! Батальон в полном составе! Случайно дозорный подал сигнал, сразу не разобрал в полутьме. Хорошо, ни в кого не попал.

Тут на сердце капитана отлегло. На вмиг ослабевших ногах, он чуть не упал, но вовремя подскочил Трифий и помог офицеру присесть на кровать.

– Где? Кто командует?

– Полковник Мингес. Он сейчас прибудет. Я вперёд вырвался, чтобы доложить, – не скрывая радости, доложил гвардеец.

Капитан вспомнил солдата. Он из взвода лейтенанта Гонтисса. Один из тех, кто обратил в бегство сенарцев.

– Пригласи лейтенанта и оставшихся в живых командиров.

– Слушаюсь!

Дверь за расторопным, сияющим от радости гвардейцем не успела затвориться, как внутрь вошёл полковник. Капитан даже не успел толком застегнуть мундир и распорядиться о дополнительном освещении. Всё-таки в избе темно, но Трифий уже расставлял извлечённые из походного ранца свечи.

– Здравия желаю, господин… — поднялся капитан, но полковник жестом его остановил.

– Сиди, сиди. Знаю, ранен.

Форма полковника в придорожной пыли, лицо грязное от пота.

«Сколько усилий ему стоило, чтобы за такой короткий срок поднять гарнизон. Организовать обозные группы, погрузить продовольствие, снаряжение, пули, порох и выступить? Пройти маршем такое расстояние и, считай с ходу, вступить в бой. Да, боя не было. Противник покинул станицу, но они шли ночью, а значит, были готовы ввязаться в бой», – думал капитан, всматриваясь в измученное лицо полковника.

– Вижу, успели. Докладывай.

– Господин полковник, сейчас прибудут офицеры и командиры, предлагаю дождаться их.

– Давай коротко, в общих чертах.

– Шли маршем, как предписано приказом, – подобрался капитан, – возле станицы увидели отступающие войска. Бросились на помощь. Тут, на восточной окраине нас и окружили. Приказал занять круговую оборону. Держались. Потом сенарцы отступили. Заняли Прочноокс, разместились. Дозор и секреты выставлены.

– Почему?

– Так свободная станица, вот и заняли…

– Я не об этом. Почему сенарцы отступили?

– Об этом лучше доложит лейтенант Гонтисса. Это его манёвр внёс неразбериху в ряды противника. Он со своими людьми чуть генерала не захватил.

– Даже так?! – удивился полковник.

Офицеры продолжали разговаривать, а в помещение приходили и занимали свободные места командиры. Капитан для себя отметил, что из младшего и среднего командного состава гвардии осталось всего двое: лейтенант Гонтисса и лейтенант Днэс. Остальные или прибыли с полковником, или в званиях не выше лейб-капрала.

«М-да. До́рого далась победа», – горестно вздохнул капитан, осматривая собравшихся.

Полковник внимательно слушал короткие, но ёмкие доклады гвардейцев, изредка задавая вопросы. Особое внимание уделил докладу Гонтиссы, который не скрывая досады, доложил о подвиге его ввода.

– Так говоришь, не твоя была идея с захватом генерала? – с прищуром спросил полковник.

– Так точно! Гвардейца Валео. И это именно он захватил горниста-сигнальщика, после чьего сигнала сенарцы и бросились наутёк.

– Поутру приведите ко мне этого смышлёного гвардейца. Предлагаю его наградить личным оружием и, – обращаясь к адъютанту, добавил, – подготовь приказ о представлении его к ордену «За проявленную доблесть» второй степени. А теперь, господа. Слушайте приказ…

Ночь в станице прошла в ожидании контратаки. Выставили усиленный караул, но людей не хватало. Валентин валился от усталости, не помогала и медитация. Стоя в дозоре, собрав волю в кулак, он всматривался в предрассветную мглу, стараясь не заснуть. Из полудрёмы вывел приглушённый выстрел: «Тревога!!!». Валентин встрепенулся, напрягая зрение, но сигнал прозвучал вдалеке, предположительно с противоположной стороны станицы. Там стоял одиночный дозор. Всего из одного солдата-гвардейца.

«Может, заснул или с перепугу, кто пальнул? И кто с той стороны может идти? Не мог враг обойти станицу вокруг по непроходимому лесу, через болота, которых в этих местах, как успели рассказать редкие местные жители, очень много».

Приказа покинуть пост у него не было, и он оставался в дозоре. Пришлось следить не только за дорогой, по которой вслед за генералом бежал неприятель, но и обращать внимание на то, что происходит в тылу.

– Стой!!! Кто идёт?! – на шум автоматически отреагировал Валентин, упирая мушкет в плечо.

– Разводящий лейтенант Гонтисса. Смену привёл.

– Так рано, не по времени, – осторожно ответил Валентин.

– Успокойся. Гарнизон на подмогу пришёл. Приказано сменить дозорных.

Валентин всмотрелся в незнакомые лица солдат и пристально посмотрел на лейтенанта.

«Не врёт. Солдаты в форме канторийской Империи. Вроде одного из них видел в Сантории», – расслабился Валентин.

До избы, где расположился его взвод, идти через всю станицу. Несколько раз по пути встречался чинно прохаживающийся патруль и вставшие спозаранку местные жители. Идти было легко, хоть и накопившаяся усталость давала о себе знать, но удачно завершённое дело, спасённые жизни, одобрительный взгляд — самая высокая награда за труды.

– Валео, что такой весёлый? – возле избы встретил Юнц, стоявший на часах.

– Так отдыхать иду. Сейчас, как завалюсь спать!

– Хм. Я-то думал, знаешь. Лейтенант сказал, что на тебя подали рапорт о награждении. Так что не забудь проставиться!

Валентин весело хмыкнул. И в этом Мире, куда бы он ни попал, параллельная это Вселенная или другая Галактика всегда найдутся и отличия, и приятные греющие душу мелочи. Как знал не понаслышке, всё-таки ни один год в армии служил, обычай обмыть звание или награду — это целый ритуал. Свою первую медаль «За отвагу», о которой и говорить никому нельзя, довелось получить из рук командира прям перед выходом на задание. Замотался, забыл и не сдал её вместе с документами секретчику, и она оказалась с собой.

Тот выход оказался не столько трудным, сколько затяжным. Оборудовали лёжку с напарником и следили за редким передвижением живой силы и техники по дороге. На третий день как-то случайно достал из рюкзака бархатную коробочку с орденом:

– Что не сдал?

– Забыл, – честно признался я.

– Спрячь поглубже, а ещё лучше… ладно, просто спрячь. Первая?

– Ага.

– А знаешь, что её обмыть надо?!

– Знаю. Вернёмся, обмоем. Не на задании же.

– Верно. А знаешь, откуда такой обычай «обмыть» на Руси появился?

– Так со времён Великой Отечественной, – искренне ответил я.

– Не правильно, слушай. Обычай «обмыть» ведётся ещё с восемнадцатого века, его в своём толковом словаре Даль упоминал…

Я слушал рассказ своего напарника и удивлялся, откуда он знает столько всего. Оказалось, что глагол «обмыть» изначально связан, в первую очередь, с приведением в порядок человека. Это обряд «купания» – «обмывания» покойника. Но самое интересное, что смерть издревле не являлась скорбным ритуалом. Не зря говорили славяне о тризнах, как о пиршествах на могилах усопших. В случае «обмыть покойника» – значит отправить его в новую, вечную жизнь и торжественно подготовить к другому, долгому пути.

С конца восемнадцатого века, как в своём великом труде — толковом словаре Даля отмечал автор, «обмываться» стало почти всё более или менее значимое. Для того чтобы придать приобретению или делу статус важного, подчеркнуть величественность события, его переводили в разряд ритуального фразой: «надо обмыть», закладывая смысл: «со всей тщательностью подготовиться». А поговорка «это дело надо обмыть», да, пошла после Великой Отечественной войны. Но традиции выпить по поводу радостного события имеют корни с древних времён. Ещё древние греки праздновали и не забывали окропить землю вином в честь удачного завершения дела или по случаю прибытка, делясь радостью с Богами.

– О, как, не знал!

– Так и я не знал, пока не заинтересовался этой традицией, – ухмыльнулся напарник, – как вернёмся с задания, не забудь пригласить.

– Обязательно!

– А обычай первой зарплаты, знаешь? – оживился напарник. Затронутая тема ему нравилась, и он не преминул блеснуть знаниями.

– Знаю. Я как раз матушке подарок купил, отправил, а остальное с отделением в ресторане прогуляли.

– Это правильно, что матушку не забыл. Из мемуаров Чкалова, помнишь, такой лётчик был в начале двадцатого века.

– В школе изучали. Он ещё из Москвы через Северный полюс в Америку как командир экипажа беспосадочный перелёт совершил.

– Ага. Он. Небось не ЕГЭ сдавал?

– На следующий год ввели. Я по-старому, зубрёжкой, – в ответ улыбнулся я.

– Понятно, – удовлетворённо кивнул напарник, – так из воспоминаний Чкалова, когда он закончил лётную школу, году так в двадцать четвёртом и прибыл в гарнизон, так на первую зарплату купил фуражку военлёта, а остальные, замечу, немалые деньги пропил, обмывая обновку.

– Только у нас стоимость обмывания может в разы превысить стоимость покупки.

– Не ехидничай, это именно так. Я как-то купил жене серёжки, так на «обмыть» истратил раза в три больше, – улыбаясь, поведал напарник…

Я лежал на полу, укутавшись в подобие шинели. Сон, то обволакивал, затягивая в лоно Гипноса, то вырывал из забытья и волнами накатывали воспоминания. Я смирился со своей участью и только сейчас понял, как тяжело родителям. Их сын, то есть я — пропал без вести. Ни трупа, никаких следов от меня не осталось. Они, небось всю родню, все экстренные службы подня́ли на мои поиски, но результат ожидаем — я тут, а они там и не ведают, что со мной всё в порядке. Так же тяжело было во время войны получать не похоронку, а извещение с короткой припиской: тогда-то, там-то, ваш сын, брат или муж, пропал без вести. Оставалась надежда, что вернётся, что это ошибка. И долгие годы ждали, надеялись и верили в чудо…

– Валео! Не спишь? Тебя полковник вызывает! – кто-то толкнул в плечо.

– Тише. Остальных не разбуди. Сейчас выйду, – ответил, прогоняя остатки воспоминаний.