Пленница

Глава 14

Надя одалживает мне платок. Длинную юбку я нахожу в чемодане, и мы, чуть свет, выдвигаемся на старенькой гранте.

Прошлым вечером я набралась смелости и подошла к Алтаю. Как и в прошлый раз в это время он выгуливал собаку вдоль берега лимана, в этот раз, правда, не один, а в сопровождении пары отдыхающих. Девушка с кислотно-зелеными дредами притягивала взгляды, а её спутник, типичный айтишник лет на пятнадцать старше, добавлял их образу очарование. Интересная пара. Алтай доброжелательно рассказывал о развлечениях на курорте, в его голосе совсем не было агрессии, и я, воспользовавшись возникшей паузой, решилась обратиться с просьбой.

- В церковь? - переспросил он, насмешливо сощурившись. - Решила исповедоваться?

- Мало ли что ждет впереди. И было за плечами, - скромно потупилась я, пытаясь понять, смотрел ли он записи.

Повисла пауза. Кира гонялась за чайками, влюбленные веселились и фотографировали друг друга на фоне заката. А я думала лишь о том, что пора посмотреть ему в глаза. Возможно... с некоторой долей вероятности... если я смогу это сделать, сейчас, в эту минуту, я пойму что-то важное, новое. Узнаю. Почувствую?

И мне захотелось это сделать. Вдруг остро, до трясучки и покалывания кончиков пальцев. Я была сыта по горло неопределенностью и страхом, мне нужна была откровенность! Я ощутила себя смелой, рисковой, готовой к честному разговору и взрослым ответам. Шесть лет назад Алтай просто помог, попросив взамен не плюшки, а анонимность. Помог без условий, долгов и многоточий, ни разу не напомнил о себе, не ткнул носом, не посмеялся. И сейчас, спустя столько времени, господи, он даже пальцем меня не тронул. И это что-то должно значить, черт возьми, или я ни хрена не понимаю в этой жизни.

Целый миг я решалась. Кровь кипела в венах, сердце колотилось как перед экзаменом. Между нами звенело напряжение, я хотела спросить, что оно значит. Возможно, у Алтая были ответы. А может, я себе все придумала?

Но у меня снова не получилось поднять глаза.

Его присутствие давило ледяной глыбой, слухи о нем, как и послужной список, ставили крест на любой симпатии. Я чувствовала на языке соль моря, думала о том, что Алтай, возможно, смотрел записи, где я полуголая. В горле было слишком сухо, чтобы произнести даже звук. И я растерялась.

Алтай как будто подождал немного, потом произнес:

- Туда и обратно. Не светись.

- Спасибо! - хрипло выкрикнула я и, не поднимая глаз, посеменила в сторону холма, на котором расположен отель.

Добравшись до вершины, оглянулась: Алтай не смотрел в мою сторону, не провожал глазами. Продолжал меланхолично прогуливаться вдоль берега. Кира выплескивала дурь, бешеным галопом наматывая круги вокруг хозяина.

Я не знаю, изучил ли Алтай записи с камер, но почему-то от мысли, что да, отчаянно пекло в груди. Странно. Дико. Детская робость перед ним как будто стала чем-то большим, и чем именно — я не могла разобраться. Я просто пришла к выводу, что поход в церковь — лучшая на сегодня идея.

***

Надя по пустой ровной дороге движется на второй передаче, а я проверяю сообщения в телефоне.

Девчонки из кофейни сообщают, что скучают по мне, и, несмотря на молчание, ждут возвращения. Шлют веселые селфи, и смотрю на родные лица и быстро тру нос, который начинает щипать.

Чат с подружками из универа ломится от непрочитанных сообщений. Я умираю от любопытства узнать, что там — мы каждое утро начинали с переписки, - но делаю усилие и перемещаю его в архив. Как странно — была жизнь, и нет ее.

От сумы и тюрьмы не зарекайся. Тюрьма. Боже... Дрожь прокатывается по телу. Наша жизнь так хрупка, тоньше лишь — планы на будущее.

Свежие сообщения от папы тоже не спешу открывать, а когда делаю это - ощущаю острый виток раздражения.

«Дочка, как ты? С тобой все в порядке?»

Желание отправить ему фотографию синяков взрывается внутри атомной бомбой.

Выспавшись, я почувствовала, что разум прояснился, а обида, напротив, стала нестерпимой. Сидит на груди тяжелой скользкой жабой, душит.

Что ты хочешь, папа, чтобы я тебе написала? Что человек, которого ты называл неадекватным, и которому пророчил будущее за решеткой, пока еще меня не избил и не принудил к постели? Это тебе написать? Поднять настроение? Ты там сидишь беспокоишься, не имеют ли меня дни и ночи напролет?!

Я пятый день в заключении. Пятый, папа! И ты до сих пор ничего не сделал, чтобы вытащить меня!!

Как ты мог меня ему отдать? Как ты мог вообще рассмотреть этот вариант? Я же тоже твоя дочка.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Мы едем в храм Божий, надо успокоиться.

Вчера, после работы, мы с Надей, Светланой и Анатолием вместе ужинали и пили вино. Алтай ночевал на соседнем участке, я знаю это, потому что машина стояла на парковке всю ночь. Он не вмешивался. Я сама подошла, когда увидела, как спускается с холма к лиману. Я чувствовала себя лучше. И почему-то в безопасности.

Сообщения от Павла тоже не являются сюрпризом. Он требует немедленно сообщить, где я, беспокоится. Я забанила его везде, поэтому он теперь кидает рубли на банковскую карту. Мне остается лишь ждать, когда у него кончится терпение, и он напишет что-то, что можно будет использовать в доказательство его вины.

«Рада, я знаю, что тебе страшно. Скажи, где ты».

Павел, блин, желаю тебе хоть раз испытать тот же страх, что почувствовала я, обнаружив в сумке наркотики, которых хватит на десять-пятнадцать лет. Я тогда подумала — мне двадцать один, когда я выйду, будет около тридцать пяти.

Смахиваю уведомление с экрана, пишу папе: «Я в порядке».

Убираю мобильник в сумку и принимаюсь рассматривать обстановку.

Мы едем вдоль моря минут пятнадцать, затем сворачиваем с асфальтированной дороги на проселочную, взбираемся на холм... И первое, что я вижу — золотой крест, сверкающий на солнце. Белоснежный купол. И все это на фоне синей глади уходящего за горизонт моря и безоблачного неба. У подножия храма раскинулось старинное кладбище.

- Это достопримечательность, - объясняет Надя, припарковавшись в тени. - Здесь давно не хоронят. Идем?

- Да.

Я повязываю платок так, чтобы немного скрыть лицо, и мы вместе с остальными прибывшими проходим внутрь. Я невольно улыбаюсь — запах, цвета, атмосфера — все это родом из детства.

Служба начинает по расписанию, и не несет в себе ничего необычного, мы с Надей и еще двадцатью вероющими стоим, слушаем. Время идет, до конца остается буквально несколько минут, как вдруг тяжелые двери распахиваются, привлекая общее внимания.

И в храм заходит Исса.

Его появление так неожиданно, что я невольно ловлю взгляд Нади - та спокойно возвращается глазами к батюшке, не выказывая удивления.

Вообще-то никто не выказывает удивления. И я делаю вывод, что явление юриста прихожанам в воскресное утро — не редкость.

Исса, одетый как обычно элегантно и свободно, стремительно проходит по коридору, минует нас, батюшку, взбегает по ступенькам и склоняется перед иконой. Закрывает глаза. Он перебирает четки, быстро что-то говорит, будто молится.

Через мгновение я понимаю: он и правда молится. На полном, блин, серьезе. Быстро, привычно, сам для себя. Крестится, кланяется, и так же стремительно покидает помещение. Хвостиком за ним устремляется несколько человек.

Когда служба заканчивается, я поспешно выхожу на улицу. Машина Иссы припаркована чуть поодаль, он стоит возле нее и слушает трех женщин, которые быстро и эмоционально ему что-то объясняют.

Я не верю глазам, но Исса их внимательно слушает.

Не насмехается, не закатывает глаза, дабы показать собственную исключительность. Они опрятно, но по-деревенски простенько одеты, причесаны, он рядом с ними как рок-звезда, и тем не менее... Он склонился и слушает, как будто сочувствуя. Быстро кивает, что-то объясняет, после чего позволяет себя по-дружески обнять. Высокий, большой, ему приходится сделать усилие и низко наклониться, чтобы они смогли дотянуться.

Приобняв третью женщину, он поднимает глаза. Я машу, он улыбается. И подходит.

- Доброе утро, - здороваюсь я первой. - Что вы здесь делаете?

- Здравствуйте, Рада Владиславовна. А вы? - Расплывается в хитрой улыбке: - Неужели с прошлого утра вы успели обзавестись грехами?

Я округляю глаза и поперхнувшись, прокашливаюсь.

- Алтай, значит, показывал вам записи с камер?

- Какие записи? - переспрашивает он с любопытства.

- С... погрома, - врубаю заднюю.

- Нет, - хмурится Исса. - Зачем они мне? - потом обращается к семейной паре, которая замерла в метре от нас и терпеливо ждет очереди. - Добрый день, я про вас помню. Завтра созвонимся около десяти.

- Спасибо, спасибо огромное, Савелий Андреевич, - кивают они и поспешно отходят.

- Ваши фанаты?

- Скорее, фанаты моего диплома. Так что? Надя проводит для вас экскурсию?

- Да. Здесь красиво и... знаете, торжественно. Храм на берегу моря, надо же.

- Одно из самых живописных мест, которые я видел. Где еще молиться, не так ли?

- Моя кубанская бабуля была глубоко верующей, мы регулярно посещали церковь. В детстве я обожала все эти приготовления, атмосферу и запах.

- Детская вера самая сильная, не требующая логики и исполнения чудес. Подростковый возраст для нее — настоящее испытание.

- Точно. За последние годы у меня и мысли не мелькнуло посмотреть в сторону храма.

Исса или... Савелий Андреевич ничего не отвечает, и я продолжаю:

- Алтай разрешил. Вы не думайте, что я без спроса.

- Я не сомневаюсь, что вы благоразумны. Что ж, вынужден попрощаться, дела-дела. До вечера.

- Вы приедете в отель?

- А как же: у Адама сегодня день рождения, ни за что такое не пропущу. Вы, кстати, приготовили подарок?

- Подарок? Я?

- Ну а вдруг?

Широко улыбнувшись, он кивает подошедшей Наде и отправляется в сторону своей машины.

- У меня от него мурашки, - признается подруга. - Часто он сюда приезжает, грехи замаливать. И ведь замаливаются, представляешь? Жуть такая.

Мы отправляемся к гранте, и уже усаживаемся в салон, как рядом останавливается еще одна машина.

И ко мне подбегают тетушки.