Побег из Олекминска

ВСТРЕЧА С ДОРОЖНЫМ СПУТНИКОМ

Дни заключения тянулись медленно. Камера, лишенная вещей, гулко передавала каждый звук. И каждый звук бил по нервам. Нет, Мария была собой крайне недовольна! Так распустить себя, так отдать нервы на растерзание тюрьмы!

Если бы были книги!.. Она всегда мечтала заняться самообразованием и на время вынужденного нахождения в тюрьме возлагала большие надежды. И все надежды рухнули — отобрали все до последнего клочка бумаги. «Капитал» Маркса забрали. Начальник тюрьмы пришел в ужас и, проклиная невежество тюремной администрации, потребовал чуть ли не расследование произвести.

Жизнь в тюрьме Мария делила на несколько этапов. Самый тяжелый — первый. Как мучилась она в первые дни заключения! Ощущение утраченной свободы причиняло боль. Картины былого — встреч, разговоров, эпизодов, — подобно видениям, окружили ее. Она так явственно представляла товарищей, слышала их голоса, что стала пугаться галлюцинаций. Жизнь казалась конченой, будто упала в пропасть и выкарабкаться не может. Нужно было окрепнуть душой...

Через неделю стало несравненно легче. Ни тоски. Ни горьких сожалений. Тюрьма больше не казалась железной машиной, способной поглотить. Нет... Появлялись силы противоборствующие. Чужая боль, чужие судьбы становятся твоими. Мария, отзывчивая по натуре, к этому состоянию пришла быстро. Жизнь стала другой. И тут помог дядька Степанов. Он приходил в сапогах с калошами в праздничные дни, неторопливо рассказывал обо всем, что творилось в тюрьме.

Так Мария оказалась втянутой в тюремную жизнь. Сколько несчастных! Сколько обездоленных! Сердце ее ожесточилось против социальной несправедливости. Если бы она раньше не выбрала своего пути в революцию, то, попав в тюрьму, бросилась бы в битву с несправедливостью и социальным злом.

К моменту перевода на карцерное положение жизнь тюрьмы захватила ее целиком. С болью ждала она тех дней, когда увозили заключенных на суд. Судили по пятницам и четвергам. И эти дни приносили столько горя! Как только выстраивался во дворе караул, так она не отходила от окна, не обращая внимания на окрики. Вся тюрьма смотрела в окна. Махали руками каждому, которого выводили во двор и брали под стражу. Арестованных выстраивали парами, окружали солдатами... В этот день не разрешали прогулок, и вся тюрьма стояла у окон, ожидая осужденных. К вечеру по начинавшейся беготне становилось ясно: процессия возвращается. И действительно, распахивались ворота, и люди, окруженные облачком пыли, заполняли внутренний двор.

Как билось сердце у Марии! Тюрьма гудела, и стражники старались быстрее растащить по камерам осужденных.

Дни мчались, и каждый день оставлял незавершенные дела. Дела... Дела... Дела держали человека и в тюрьме.

Мария намочила грифельную доску водой и попыталась, как в зеркало, рассмотреть себя. Семь дней карцера! Изменилась до неузнаваемости. С запавшими глазами. С тонкой ниточкой губ. С худенькой шеей. Со свалявшимися волосами. Да и самочувствие преотвратное. Тошнота. Кружится от слабости голова. А главное — эти миллиарды огненных искр, которыми заполняется пространство, как только она закрывает глаза в темноте. Так неприятно! Словно рассыпаны вокруг тебя яркие звездочки, а ты из темного мрака не в силах выдержать их холодный блеск. Не в силах! И скорее стараешься разомкнуть веки, чтобы обрести ощущение реальности. Так и до безумия можно дойти. Она даже советовалась с врачом. Против ожидания, тюремный врач Иван Александрович оказался весьма неплохим человеком. К арестованным относился с сочувствием и выступал против беззакония. Прекратились избиения, которыми так славилась уфимская тюрьма, при голодовках, объявляемых политическими, он старался оказать поддержку. Когда Эссен доставили в острог и она объявила голодовку, то врач, придя ее навестить, признался в разговоре: давно бы бросил все и убежал без оглядки к черту на кулички, да чувство долга не позволяет. Как многие интеллигенты, он сетовал, что нет сил на большее, что его запугали репрессии и беззакония, которые обрушиваются на каждого поднявшегося на царя.

И в этот день он зашел в камеру с обходом.

— Голодаете, Анна Ивановна... — Доктор присел на корточки, вынул из кармана часы и, недовольно взглянув на надзирателя Степанова, принялся считать пульс. — Да-с... Сердечко ваше радости не доставляет. Вегетативный невроз: и руки потные, и пальцы холодные, и тошнота. — Вид у Ивана Александровича был горестный. Брови сошлись у переносья, и в глазах тревога. — Положение серьезное — скрывать правды не буду. Таете на глазах, словно сказочная снегурочка. Нужно бороться хотя бы за передачи с воли. Организм истощен до крайности, и его необходимо подкрепить. Значит, передачи...

— У меня никого нет в Уфе. Я не местная... Схватили у сестры и почему-то привезли в забытую богом Уфу... Запрещение передач меня не напугало, как и запрещение свиданий. — Эссен лежала на полу, не в силах поднять голову. И усмехнулась: в камере ни стула, ни койки...

— Ну, не так-то вы просты, голубушка. И ходить к вам есть кому, и о передачах имеется возможность позаботиться... Только не хотите на след наталкивать. Ценю ваше благородство: зачем подводить под монастырь людей? А что делать? Не будет масла, яиц, молока — заработаете чахотку... Не будет светлой сухой камеры — ревматизм. На мои реляции начальник тюрьмы внимания не обращает. Кстати, он до сих пор сетует, что не подвел вас под военный суд в назидание всем. Может быть, следует его попросить?! — Голос у врача неуверенный. — Что ж? Положение критическое. Плюньте на принципы и сделайте вид, что запросили пардону...

— В следующий раз я вас попрошу покинуть камеру и объявлю бойкот... Да, да... Политические бойкотируют фельдшера, который вызвался вместо вас присутствовать при смертной казни. Эта темная личность, кроме гадливости, ничего не вызывает. Но если еще раз посмеете делать недопустимые предложения, то и с вами перестану разговаривать... И раз и навсегда... — Эссен провела рукой по воспаленному лбу и закашлялась. — У меня стойкие принципы, и сумею защитить себя как личность. Вряд ли начальство захочет, чтобы от голода в тюрьме умерла политическая. Побоятся... Начальство лучше врача определяет состояние больного и, когда увидит, что промедление с отменой санкций опасно, тогда и снимет. Думают, что подобным манером можно меня или испугать, или образумить...

Губы ее насмешливо вздрогнули.

— В вашем положении не философствуют и не шутят! — возмутился врач. — Напишу еще раз докладную, указав на опасность нахождения в подобных условиях... Да, пребывание в сырой яме без горячей пищи, молока, яиц чревато последствиями.

Врач гневно взглянул на надзирателя Степанова. Нет, каким же нужно было быть недалеким, чтобы жарким днем, когда на небе ни облачка, приходить в камеру, надев для франтовства сапоги с новыми калошами?! Не попрощавшись, ушел.

Эссен сочувственно смотрела ему в след. Зря рассердился на дядьку Степанова. Такие, как Степанов, скрашивают тюремную жизнь. Ох, как их немного! В реальности один дядька Степанов да врач. Именно эти два человека и делают возможной жизнь в тюрьме. И сегодня дядька Степанов небось что-то принес. Вот и стоит, переминается. Как только закрылась дверь, дядька сразу сменил выражение лица. Вместо сонного и тупого — участливое и живое.

— Вся тюрьма за тебя, девка, изболелась. Политические из двадцатой и тридцать шестой камер объявили также голодовку. Требуют твоего перевода на обычный режим. Голодают третий день. Десять человек! Смекай, голубушка. На одну голодовку начальство внимания не обратит, а на десять... — Надзиратель присвистнул и многозначительно покрутил головой. — Испужались... Денег-то никому не хочется отваливать.

— При чем здесь деньги? — удивилась Мария, внимательно следя за ходом рассуждения надзирателя.

— Как при чем?! — надзиратель от удивления присвистнул. — Коли какие беспорядки, наезжает начальство на проверку — и каждому взятку давай огромадными деньгами. Чем больше должность у начальника, тем больше нужно взятку давать. Тогда ничего не заметят. А ты спрашиваешь, при чем здесь деньги. Да без них, постылых, в российском государстве ни одно колесико не вертится, ни один винтик не шевелится...

Мария засмеялась, услышав такую своеобразную классификацию взяток. Вот тебе и сонный Степанов, а все видит и во всем разбирается.

Степанов приоткрыл дверь и тихонько выглянул в коридор. Не заметил ничего подозрительного, стал вытаскивать из карманов кулечки. Немудреные. Из крошечных обрывков газетной бумаги.

— Вот получай гостинчики... Два кусочка сахара. Хлебец беленький. Золотник масла... Давали и селедку, да не взял. Слабая ты больно — обопьешься... И еще записочки... Да сказывают, что уголовные грозятся отомстить начальнику за безобразие над тобой. То ли избить хотят, то ли парашу на голову опрокинуть. Такие-то дела-делишки... Ну, бывай, девка... Теперича до среды, аккурат через три дня.

Эссен жадно схватила записочки и, поблагодарив, начала читать.

И наконец наступил день, когда ее пригласили на допрос.

Комната светлая. Просторная. С большими окнами и пропыленными занавесками. Стол под зеленым сукном. Кресло с витыми ножками. На стене портрет государя императора Николая Второго. Император стоял во весь рост. С застывшей улыбкой. В соболиной мантии. С державой и скипетром в руках. Волосы зализаны на прямой пробор, лицом напоминал приказчика. Горела корона, украшенная драгоценными камнями. Из правого угла к государю императору летела богиня Ника, держа лавровый венок.

Мария внимательно рассмотрела картину, стараясь привести свои нервы в порядок. Изображение богини Ники привело ее в развеселое настроение. Действительно, как водрузить на голову государя венок, коли там корона?! Перебор, явный перебор... И пропорции не соблюдены в погоне за возвышенностью — голова-то занимает почти четверть фигуры, а умом государь-император не отличается. Мозги-то куриные... Эссен мысленно приставила к портрету куриную голову. И преотлично получилось. Могучая фигура. В мантии. В лентах и орденах. И куриная голова... Презанятная картина...

Усмехнувшись, Мария перевела взгляд на следователя. Конкин, следователь по особо важным делам, имел внешность неказистую. Маленького роста. С худенькими плечами. С чернявым лицом. С тонкими злыми губами. С глубоко посаженными глазами. У него была неприятная манера не смотреть на собеседника. Взгляд его блуждал по сторонам, и трудно было понять, слушает ли он или занят измышлением очередных несуразностей. Отличался и крайним недоверием к словам подследственного... С тупым упорством повторял одни и те же вопросы, не обращая внимания на ответы. Вся его полупрезрительная манера разговора, нарочитая невнимательность к доводам подследственного делали разговор мучительным. И каждый раз, возвращаясь в камеру, Мария испытывала неприятное холодящее чувство, словно окунули в прорубь, а потом вдоволь насмеялись над ее жалкой фигурой.

Сегодня, против ожидания, следователь явно нервничал, прислушивался к шагам, доносившимся из коридора.

«Интересно, — подумала Мария, наблюдая за Конкиным, — господин явно не в своей тарелке. С чего бы? Пришли новые материалы... Гм?! Все может быть... Но тогда бы он торжествовал и был бы счастлив припереть ее фактами... Приволокли филера на очную ставку, выдавая его за верного слугу отечества. Что ж?! Посмотрим. Взяли Кудрина?! Иду Каменец?! — Мария почувствовала, как забилось сердце, и провела ладонями по лицу. — К чему гадать?! А главное — пугаться?! Терпение... терпение».

Бесшумно отворилась дверь, и вошел человек лет пятидесяти в мундире подполковника жандармского ведомства. Собранный. С приятной улыбкой на приятном лице. Манеры преотличные. Поклонился не без учтивости подследственной и сел в кресло, любезно подставленное Конкиным.

Конкина не узнать. Мария удивилась, следя за метаморфозой. Ни насмешливости, ни пренебрежения в разговоре. Стал ниже ростом, и на некрасивом лице — почтение. «Каков хамелеон!» — возмутилась в душе Мария. Впрочем, уважения к нему никогда не испытывала.

— Прошу начинать допрос, — мягким голосом предложил подполковник и, открыв папку, поданную Конкиным, углубился в чтение материалов.

— Дело о преступном сообществе, именующемся «Группой социал-демократов» на Урале и о тайной типографии начато вследствие результатов обысков в Златоусте, — ломким петушиным голосом начал Конкин, обращаясь к подполковнику.

— Когда именно произвели обыск? — играя на бархатных нотах, уточнил подполковник, не поднимая головы. Холеные руки его бесшумно переворачивали страницы.

— Десятого июня 1899 года...

— Продолжайте, ротмистр, — благосклонно разрешил подполковник, выискивая в деле интересующие его материалы.

— Итак, в июне 1899 года в поле зрения следственных органов стали попадать листовки... Листовки написаны на злободневном материале и взяты из местной жизни. Это навело на мысль о существовании подпольной типографии, поставленной на месте.

— Следовательно, мысль о возможной доставке преступных изданий из столицы или других городов отпадает? — с прежней доброжелательностью уточнил подполковник.

— К сожалению, полностью. Стачки, происходившие на некоторых заводах, подробнейшим образом описывались в листовках... Более того, выпущенные в разгар стачек листовки подогревали преступные настроения... Как стало известно следствию, в типографии печатались материалы, которые перевозились в Петербург для дальнейшего распространения по городам России.

— Интересно... — процедил подполковник и внимательно посмотрел на женщину, сидевшую, по обыкновению следственной процедуры, на середине комнаты.

Женщина сидела спокойно, положив руки на колени, и слушала не без интереса. Женщина была в цивильном платье. Значит, недюжего характера. Платье, довольно помятое, поражало изящностью. «Где-то я ее видел? — подумал он, досадуя на память. — Лицо такое знакомое, что обознаться невозможно».

— Стало известно, что у некого Доменова в сарае был оборудован склад нелегальных изданий преступного содержания... Обыск превзошел всякие результаты — помимо нелегальных изданий, были обнаружены и принадлежности типографии... Полтора пуда шрифта... Прокламации «К рабочим Урала» и «Первое мая»... Нелегальные брошюры... Письма... Особенное внимание вызвало письмо, подписанное «Машей» и содержавшее своеобразный инструктаж, адресованный к тем, кто работал в типографии. Разысканы были в старом колодце части разобранного типографского станка, в том числе валик, наборная касса... Все было тщательно смазано машинным маслом и убрано до лучших времен... Явно ко всему прикасалась профессиональная рука...

— Господа социал-демократы любительщиной в своих делах не отличаются! — сердито подтвердил подполковник и стал открыто рассматривать подследственную. — Почему взяли на подозрение Доменова?

В кабинете следователя ударили напольные часы. Бом-бом-бом... Конкин подождал, пока затихнет гул боя, и скрипучим голосом объяснил:

— При одном из обысков была найдена групповая фотография. На карточке был сфотографирован Доменов вместе с некой Анной Ивановной, следы которой попадались при обысках у лиц, принадлежавших к социал-демократии. Обыск производился по приказу из Санкт-Петербурга. Было высказано предположение: дело теснейшим образом связано с Петербургской социал-демократической организацией. — Конкин подобрался и, наклонив голову, продолжал: — Были также получены строжайшие указания приступить к выявлению поименно участников сей преступной организации...

Подполковник плохо слушал ротмистра Конкина. Он был во власти воспоминаний...

Небольшой полустанок близ Екатеринбурга, где по его приказу остановили поезд под номером пятый-бис... По агентурным донесениям явствовало, что в поезде следует опасная государственная преступница с транспортом нелегальной литературы для Петербурга. Было известно и о типографии, созданной около Екатеринбурга, и об исчезновении пуда шрифта из типографии местной газетенки, и о комитете Уральской социал-демократической партии. Делом верховодила некая Мария Эссен, она же Розенберг, под кличкой Анна Ивановна. Примет этой неуловимой особы фактически не было, кроме одной: особенно красива...

Подполковник вспомнил, как в третьем часу вошел в вагон первого класса. В купе спала дама. Положив на валик голову.

И вот красивая дама сидит перед ним в кабинете и оказывается Марией Эссен, известной в подполье под именем Анны Ивановны... От неожиданности подполковник плохо воспринимал происходившие события. Его раздражал и визгливый голос следователя Конкина, и его маленькая фигура, и некрасивое, злое лицо. На даму совестно, точнее, неприятно поднять глаза — разом рухнули понятия о доброте и порядочности, о красоте как выражении преимуществ дворянства. Интересно, испытывает ли стыд она? Или хотя бы неудобство... Зло обозвав себя гимназистом, подполковник отложил папку с делами.

Мария смотрела на подполковника и в душе проклинала столь неприятный случай. Нужно, чтобы произошла подобная встреча?! Господин случай шуточки шутит... Дважды она вынуждена переживать из-за этого треклятого подполковника Павла Ефимовича Маслова, такого респектабельного, что можно от тоски умереть. Как волновалась тогда в купе! Даже и сейчас неприятно вспомнить... Впрочем, почему судьба ей должна посылать следователей, ранее неизвестных?! Жизнь заключается в смене событий, которые и представить, а тем более предугадать невозможно. Придя к такому заключению, Мария успокоилась. Что?! Поживем — увидим...

— Ваше имя?! Фамилия?! — Подполковник Маслов, откашливаясь, задал первые вопросы.

— На вопросы отвечать отказываюсь. Без предъявления обвинительного заключения меня третий месяц держат в одиночном заключении, подвергают унижению мое человеческое достоинство. — Эссен гневно выпрямилась, и глаза ее сверкнули.

— Но обвинение, и весьма тяжкое, вам инкриминируется. — Подполковник Маслов старался подавить гнев, душивший его. Комедиантка... Комедиантка... Видите ли, ей не предъявили обвинения! Так возьмите да облегчите работу следствию добровольным и чистосердечным признанием... А то, видите ли, все отрицает. И сухо пояснил: — Вам предъявляется весьма серьезное обвинение: и в принадлежности к сообществу с целью насильственного ниспровержения существующего строя, и в организации тайной типографии, выпускавшей нелегальные издания преступного характера, и в распространении литературы столь же пагубного свойства... Вас ждет суровое и долгое наказание... Одумайтесь, Мария Моисеевна.

Мария удивленно приподняла брови: откуда столь точные сведения?!

— Кстати, мы совершили приятное совместное путешествие из Екатеринбурга. Безусловно, с вами? — Подполковник поймал насмешливые искры в глазах подследственной и рассердился: — Метаморфозе вашей можно позавидовать... И это убеждает в том, что вы значительно более испорчены, чем можно подумать на первый раз. Опасность вашего пребывания на воле следственные власти не могут преуменьшать. Мы затребуем ваше полицейское дело, узнаем всю вашу жизнь...

Мария смотрела синими глазами и улыбалась. Как обиделся господин подполковник за совместную поездочку! Тогда не признал крамольницы, а сегодня гневается. Престранный человек...

— Ваше поведение в тюрьме вызывает крайнее недоумение и неудовольствие. Попытка действием оскорбить официальное лицо заслуживает тяжелой кары. Да-с... И на отмену карцерного режима я санкцию не дам!

Следователь Конкин кивал головой в знак согласия с подполковником Масловым. Мария насмешливо улыбалась. Да, Конкин чувствовал себя героем. Можно сказать, из кожи вылез, доказывая верноподданнические чувства...

И Мария заметила с завидной невозмутимостью:

— Не считаю нужным давать ответы на вопросы, поскольку не признаю за государством, насквозь прогнившим, права судить меня... Идиллические воспоминания о совместной поездке меня заинтересовали — трогательные истории очень люблю. И с радостью буду ждать продолжения... Касательно моего вопиющего положения в тюрьме — я никаких реляций не подавала, ибо воспринимаю его в общей цепи бесправия и угнетения.

Мария выпрямилась и бросила презрительный взгляд на подполковника Маслова. Лицо порозовело от возмущения. Синие глаза потемнели. Она развернула плечи и выпрямила стан, приготовившись к отпору.

Следователь Конкин уныло чертил чертиков на бумаге. Да-с, с этой дамочкой мороки не оберешься. И подполковнику препозицию устроила, высмеяв преотвратным образом. Тоже нашел кому сантименты выкладывать... Ох уж этот народец!

— Что можете сказать о роли некого Кудрина в делах подпольной организации? Именно при его пособничестве печатались преступные издания в селе Верхние Караси, неподалеку от Екатеринбурга. Следствию известно значительно больше, чем вы думаете. Кудрин был тем лицом, которое отправляло вас в поездку на поезд пятый-бис. — Конкин блеснул фактами, почерпнутыми из донесений осведомителей, чтобы и подполковника поддержать, и дамочке дать острастку. — При вас имелся багаж, и не малый — шестьсот штук сборника «Пролетарская борьба». Может быть, сочтете нужным осветить этот вопрос — не ради себя, а ради Кудрина, человека благопристойного и ранее в подобных делах не замеченного. В противном случае отвечать по всей строгости закона будет Кудрин...

Следователь поймал одобрительный взгляд подполковника и нервно смял папиросу. Он был доволен собою.

Сволочи... Сволочи... Взывают к святому чувству товарищества, понимая его по-своему, думала в это время Эссен. Нет, тактика отмалчивания и отрицания единственно правильная. Следствию не давать никакой ниточки... Ни одного факта не признавать... В случае суда, которого явно не избежать, ибо фактов слишком много в руках этого негодяя, разоблачать преступное царское самодержавие...

Эссен задумчиво посмотрела на ротмистра Конкина, напоминавшего ей рассерженную птицу, и с завидным спокойствием сказала:

— На провокации не поддаюсь... Умею не поддаваться на гнусные инсинуации... Мне надоело пустопорожнее времяпрепровождение, и прошу отправить в камеру. — И, выпрямившись, добавила не без издевки: — Господин подполковник может посетить меня в камере, чтобы увидеть беззакония, творимые не без его благословения...

Следователь посмотрел на подполковника. Тот сидел насупленным... Не дамочка, а змея подколодная. И, поймав его взгляд, Конкин яростно нажал кнопку звонка:

— Увезти в тюрьму с сохранением прежнего карцерного режима...

Подполковник вмешался, стараясь сгладить впечатление от откровенного окрика Конкина. К несчастью, не понимает: каждый срыв, каждая промашка злоумышленницей расценивается как слабость, как отсутствие неоспоримых улик. Барышня не из тех, кто был бы напуган арестом. Тюремное заключение не будет для нее устрашением. И так сказать — привезли на допрос после девятидневного голодания и карцерного режима, а как собранна, какая ясная голова... Выросло какое-то удивительное поколение людей, готовых отрицать существующий миропорядок, людей образованных, с тонкой душевной организацией. И поэтому держать их в качестве врагов так опасно. Нужно найти нити к их сердцам... И он сказал:

— Осмелюсь заметить словами китайского философа Конфуция: «Побороть дурные привычки легче сегодня, чем завтра...» Мысль глубокая... Конечно, если вам имя это что-то говорит.

— О, весьма многое... «Уважать всякого человека, как самого себя, и поступить с ним, как мы желаем, чтобы с нами поступали, — выше этого нет ничего». — Мария прищурила глаза и добавила: — Слова того же Конфуция, которые желательно было бы помнить...