Побег из Олекминска

УДЕЛ СИЛЬНЫХ

Более высокого чувства, чем дружба, Мария не знала. Иметь друга казалось всегда самым большим счастьем, защищавшим ее, подобно каменной стене, от житейских бурь и треволнений. Все самое прекрасное заключено в друге: и верность, и любовь, и духовное богатство, и помощь, и возможность раскрытия собственных качеств, как и возможность опекать, окружать заботой попавшего в беду товарища. Уходят из жизни родные, ушла мама, но человек остается человеком, ибо нить, соединявшая его с миром, не рвется, она протягивается к друзьям, и нет одиночества, нет эгоизма, разрушавшего личность, есть друг, товарищ, находящийся на другом конце этой живительной нити. И душевные силы растут, и хочется быть чище, лучше, и хочется все прекрасное отдать другу, ибо каждый живет на земле ради счастья другого. Главное богатство в жизни, как поняла Мария, не брать, а давать. Да, отдавать людям все лучшее, чем наградила тебя природа.

И вот у Марии появился друг — Ида Каменец.

Ида Каменец к Марии привязалась страстно. И кружки вела под ее руководством, и листовки разносила по указанным адресам, и всегда была рядом с Марией, когда угрожала опасность. Жили они вместе, снимали у вдовы бедного чиновника комнату. Мария была вечно в бегах, Ида вела их более чем скромное хозяйство. Жили дружно. Ида оказалась сиротой, и это сблизило их окончательно. Когда возник вопрос о поездке Марии по партийным делам в Екатеринбург, то Ида наотрез отказалась оставаться в Киеве. Напрасно Мария страшилась столь трудной дороги, которую Иде придется перенести по пути в неизвестный Екатеринбург. Там и климат суровый, и неизвестно еще, в каких условиях придется жить. Предложила компромисс: подруга приедет, как только Мария устроится на месте, — но Ида и на этот раз отказалась. Мария боялась, как бы в суровом климате не обострился туберкулез, но Ида запаслась чудодейственным лекарством.

Подобное упрямство возмутило Марию. Не шуточки шутим, а речь ведем о здоровье! Но Ида лишь отрицательно крутила головой. В отношениях наступила некоторая отчужденность. Ида считала, что Мария ею тяготится, а Мария видела несвойственное подруге глупое упрямство.

И тут произошел случай, на которые так таровата жизнь в подполье.

Они разъехались по конспиративным соображениям. За Марией началась слежка. Ида поселилась у дальней родственницы, а Мария скиталась по чужим углам. Началась темная полоса ее жизни — слежка, подобно паутине, опутала со всех сторон.

В тот разнесчастный день шпики не упускали ее из виду. Куда бы ни пошла, где бы ни объявилась, обязательно встречала господина в котелке, с оттопыренными ушами. Куда податься? Как спастись от ареста, неминуемого, чреватого тяжкими последствиями?

Она решила отсидеться в палисаднике рядом с заколоченным домом.

Кусты орешника с опавшим от непогоды листом шевелились, словно живые. Серые воробьи, сжавшись от ветра, напоминали листья орешника. По небу плыли лохматые тучи, солнце едва пробивалось сквозь их толщу. Временами ветер налетал на кустарник, воробьи неохотно поднимались тесной стайкой, и куст оживал. Серый. С темным стволом и вздувшейся от дождей корой. Воробьи недолго кружили и, едва лишь стихал ветер, вновь плотно облепляли орешник.

Мария поежилась. Вот-вот хлынет дождь. Напялила старый жакет, повязала голову шерстяным платком и думала свои невеселые думы. Положение складывалось критическое. Шпики ходили по пятам и если не брали Марию, то не от ее ловкости как конспиратора, а потому что старались выявить подпольные связи. Играли в кошки-мышки. И как только она пришла к этому горестному выводу, так сразу прекратила работу. Из дома, где снимала комнату, бежала, сказав белошвейке, что поедет проведать больную сестру в Ростов. С подоконника сняла клетку с чижом — опознавательный знак. Да, явка провалена. Сложила вещицы в крошечный узелок и ушла. Куда ушла? На какое время? Кто знает... Попробовала поселиться у Дарьи, с которой вместе вела кружок. К счастью, в тот вечер подруга оказалась дома. Но родители с такой неприязнью посматривали на нее, что на душе стало нехорошо. Где уж тут просить о ночлеге, тут бы подобру-поздорову ноги унести! Так и ушла не солоно хлебавши. У ворот ее догнала Дарья, слушательница фельдшерских курсов, и, потупив глаза, попросила забыть адрес. Оказывается, родители в ее комнате сделали обыск и нашли листовки, которые она хранила под матрацем. У матери начался приступ грудной жабы, а отец разбушевался и пригрозил отнести листовки в участок. Вот-те какие делишки... Дарья в ногах валялась, чтобы листовки сожгли и до участка дело не доводили. Отец, галантерейный купец, был человеком крутого нрава и оттаскал ее за косу. Брат служит в полиции, и угроза отца испугала Дарью. На глазах блестели слезы — нет, она не может оставаться помощницей Марии: подругу погубит и себя до тюрьмы доведет. Вот и решила бросить в воду все, привязав для тяжести камень, так и сказала: «Камень». Камень для верности, чтобы правда никогда не всплыла.

Мария смотрела на девушку с жалостью. Физически неприятно было видеть ее распухшее от слез лицо и слушать плаксивый голос. Испугалась... Даже первой проверки не выдержала... А Дарья все причитала:

— Лучше хлеб с водой, чем пирог с бедой.

Ох, как богат русский обыватель на всякие присказки, когда хочет оправдаться в собственных глазах! Трусость всегда отвратительна, в какие бы личины ни рядилась. Мария повернулась круто и хотела уйти. Та бежала, хватала за руку и приговаривала:

— Не плюй в колодец — сгодится воды напиться. — И, не услышав ответных слов, неуверенно закончила: — Гора с горой не сходятся, а человек с человеком свидятся.

Мария с силой оттолкнула девушку и быстро заторопилась по переулку. Гнев ее понятен, но куда деваться? Идти к Туркину, к адвокату велеречивому. Вечно в недовольных... Может быть, укроет?! Гм?! Вряд ли... И в прошлый раз держал себя препротивно.

Она свалилась неожиданно, как снег на голову. Не спала уже третью ночь. Ездила в село неподалеку от города. Брела по осеннему бездорожью, нудные частые дожди превратили проселочную дорогу в сплошное месиво, по которой ни человек, ни лошадь не пройдут. И все же она прошла! И долго очищалась у вокзала от грязи, пыталась привести себя в божеский вид, дабы не вызвать подозрение. И вот она, продрогшая, голодная, добралась до квартиры адвоката, расположенной в центре Крещатика. Двери с медными нашлепками. Медные ручки, начищенные до блеска. В подъезде в медальонах нимфы с облупленными носами. Зеркала. Мария накрутила пальцами кольца волос на лбу для поднятия настроения и, вздохнув, нажала кнопку звонка. Дверь открыла франтиха горничная. В накрахмаленных оборках фартук. Наколка в волосах белая до синевы. В глазах насмешка, хотя приучена ничему не удивляться. Вышел адвокат... Отшатнулся и затащил ее в кабинет. Долго и нудно упрекал за проявленную неосмотрительность. И все прикрывал заботой об осторожности. От голода у нее кружилась голова, и смертельно хотелось спать. Кажется, на вопросы адвоката отвечала невпопад. Потом увидела на паркете, в который можно было смотреться, как в зеркало, грязь от ботинок. И развеселилась. Очень смешное лицо у этого типа: вытянутое, с косыми глазами, с губами ниточкой, — словом, лицо в кривом зеркале. Такие зеркала в балаганах на базарах. Заплатишь пятачок — и смейся вволю, а тут без денег — и столько удовольствия. Неожиданно влетела жена, молодящаяся дамочка. Платье красное. Шарфик красный. Туфли красные. Лицо в румянах. Дамочка восхищалась геройством мужа. «Ах, Вольдемар!.. Браво, Вольдемар... Я не оставлю тебя, Вольдемар, даже если пойдешь этапом в Сибирь». Глаза, густо накрашенные, горели восторгом, щеки полыхали... Она также бросалась к окну, замирала, услышав шаги горничной... «Цирк... Сплошной цирк...» — негодовала в душе девушка. Ни муж, ни жена не предложили ей высушить платье, сменить обувь, не дали куска хлеба. Дамочка хотела ее вытащить к гостям, собравшимся на музыкальную среду, и показать, как диковину. Правда, муж отговорил. Так и ушли к гостям, плотно закрыв дверь в кабинет. Перед уходом дамочка все нагнетала опасность, угрожавшую мужу: «Сибирь... Восточная Сибирь... Возможно, и Алексеевский равелин Петропавловской крепости...» Казалось, такая перспектива восхищала ее. Кривляка старая... Ох уж эти либеральные болтуны, господа сочувствующие!..

Утром Мария ушла, господа не проводили ее. «Революционер» в ожидании Петропавловки блаженствовал в пуховой перине. Горничная с брезгливой гримасой вынесла в переднюю на тарелке стакан с молоком, но Мария до еды не дотронулась.

Укрыла ее Ида. Расцеловала жарко, закачала сокрушенно головой, увидев, как исхудала Мария и нехорошо кашляет. Стащила платье, ботинки. Напялила на ноги шерстяные носки, бабушкину кофту, свою ночную рубаху и уложила спать на печь. И долго ругалась:

— Почему сразу не пришла? Видишь, испугалась подвести... Крупозного воспаления легких не испугалась?!

Сильнее довода, как думала Ида, привести было невозможно. И действительно, Мария разболелась — голова тяжелая, в глазах красные круги, сильный глухой кашель с надрывом. Смотрела на Иду с трудом, и стены качались, и окна падали. Беда... Беда... Весь мир наполнился звоном, от боли она зажимала уши и кусала губы, чтобы не кричать. Появился какой-то человек с липкими и холодными руками, обматывал ее бинтами. И Мария срывала компрессы со лба. Ида была в отчаянье. Заболела подруга... Заболела... Дыхание прерывистое. Жаркое. Со свистом, которого и сама пугалась. В разгоряченном сознании кошмар все разрастался. В комнату пришли люди и хотели ее связать. Они больно давили на грудь, пытались схватить и стащить с кровати куда-то в пропасть. Люди не давали ей дышать и старались мокрым полотенцем зажать рот. Мария дралась с ними. Она не давала врачу прощупать пульс, послушать дыхание. Врач, которого рекомендовали друзья-подпольщики, беспомощно пожимал плечами. Ида ласково ее уговаривала, гладила по лицу, но все было бесполезно. Физические и нравственные силы больной были подчинены одному — не подпустить к себе врача, чужого человека, который якобы хотел ее связать. Нет, она здесь, у Иды, и останется. И опять боролась, отторгая всякую помощь. И звала Иду, как последнюю надежду. Временами узнавала подругу и крепко, до боли, стискивала ей руку, умоляя не оставлять одну и не отдавать полиции. Врач горько качал головой:

— Конечно, жизнь с вечным ожиданием опасности до хорошего не доведет. Менять образ жизни нужно... А как его изменить, коли образ мыслей таков.

Врач умолкал. Приходил каждый день и деньги за визиты не брал.

— Куда там! — говорил уныло. — С кого брать-то...

И Ида не знала, обижаться или пропускать его слова мимо ушей. Но денег и правда не было... Смерть витала над головой Марии.

— Вся надежда на молодость! — успокаивал Иду доктор. Успокаивал он и себя.

И действительно, молодость победила. Врач притащил на радостях бутылку куриного бульона, приготовленного кухаркой, и теплые башмаки. В сердцах накричал на Марию. Вся беда, как поняла Мария, произошла от отсутствия теплых ботинок. В этом и решение всех социальных проблем! Гм... Врач оказался превосходным человеком — относился к девушкам с отцовской нежностью и очень смешно рассказывал, как в горячечном бреду приходилось ему связывать пациентку на манер лесного разбойника.

Однажды Ида явилась просветленная. Непослушные черные волосы торчали во все стороны. Она даже провальсировала у печки. Мария поняла: произошло нечто необычайное. Послушно ела котлеты — их с редкостным постоянством доставлял доктор. И уснула от слабости, не успев допросить подругу с пристрастием.

Вечером Ида ее тщательно одела, причесала и усадила за стол. В движениях торжественность.

— Оказывается, Карл Маркс писал стихи... Понимаешь, писал... И преотличные. Великий философ и поэт! Как это прекрасно! Впрочем, чему удивляться — только поэт и может предсказать будущее человечества. — Ида говорила, потрясенная сделанным открытием.

— У тебя есть стихи Карла Маркса? — спросила Мария и подалась вперед, боясь, что не услышит ответа. — Откуда?

— Очень мило — сразу откуда! — Ида рассмеялась, и глаза стали мягкими и добрыми. — Впрочем, скажу, а то будешь волноваться. Приехал мой друг, я тебе о нем говорила. — Ида смутилась. — Привез книгу без обложки.

— Без обложки или обложка без названия? — усмехнулась краем губ Мария. — Значит, нелегальная. И ты упросила этого знакомого студента одолжить на вечер. Молодец...

Ида, молча кивнув головой, достала книгу из сумки. Небольшого формата. В серой обложке. Без названия. Значит, нелегальная. Правильно угадала Мария. Знакомство Марии с произведениями Карла Маркса произошло сравнительно недавно и было настоящим откровением. «Подобно тому как философия находит в пролетариате свое материальное оружие, так и пролетариат находит в философии свое духовное оружие», — писал Маркс. И еще одно положение: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». И как близки были слова его: «Обыкновенные арфы звучат в любой руке: эоловы арфы — лишь тогда, когда по их струнам ударяет буря».

Буря революции! И эта жажда бури, которая бы смела социальную несправедливость, была так понятна ее сердцу. «Коммунистический манифест», который она читала в подлиннике, укрепил ее в неизбежности победы революции. «Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма!» Кстати, перевод «Коммунистического манифеста» на русский язык сделал Плеханов, великолепно образованный марксист. Ему принадлежит и речь у Казанского собора в 1876 году на первой политической демонстрации в России. Плеханов говорил, а ветер покачивал кумачовое знамя, которое держал Потапов. Рабочий паренек. И красное знамя было также первым в России...

Раздумья Марии прервала Ида. Она декламировала:

Ида стояла на середине комнаты и, держа в правой руке книгу, читала с воодушевлением. Золотой луч солнца играл на картине, висевшей над кроватью.

Мария подалась вперед, внимательно слушала. И быстро заговорила, прервав Иду:

— Обожди... Обожди... «Тесны жизни мне границы, по теченью плыть претит». Как это верно! Действительно, жизнь, с ее условностями и рамками, огороженная царскими штыками, и мне мала! Мала до невероятия.

И опять Ида читала, широко раскинув руки и влюбленно глядя на Марию. Голос ее крепчал, заполнял пространство:

Мария от восторга качала головой. Какие прекрасные стихи! И какие строгие! И этот призыв в «многотрудный путь», и боязнь не пропасть в скудной жизни... Дерзновенье... стремленье... мечта — вот что определяет удел человека. И силы необъятные, которые помогут каждому, требовательно к себе относящемуся, обнять небо, прижать

к груди целый мир! И не нужно плыть по течению жизни, прятаться от битв да и жить без боя! Невозможно! Главное — борьба, к борьбе нужно стремиться.

Мария взяла книгу и принялась заучивать столь прекрасные строки! И да здравствует удел сильных!

Так решилась и судьба Иды. Как только Мария поправилась, поехали в Екатеринбург — через Петербург, Москву, через семь рек и морей, как шутила Мария. Теперь уже Ида боялась отпустить Марию. Задание трудное: в одном городе нужно деньги достать, в другом оборудование для типографии, необходимое на первое время, явки, пароли. Ничего готового не лежит на блюдечке — все нужно добывать в поте лица.

Позднее к девушкам присоединился и Санин, с которым Мария была знакома по Саратову. Человек больших знаний и редкостного ума. И собеседник приятный и такой обходительный.

В общем, ехали прекрасно. Дружно выволакивали свои немалые вещи на перрон при пересадках — пересадок оказалось предостаточно. Временами умышленно пересаживались с поезда на поезд, чтобы избежать слежки. Кстати, в Петербургском комитете в ужас пришли, когда узнали, что весь комитет, да с таким хозяйством, едет одновременно и в одном вагоне. Коли беда приключится, то сядут за решетку все разом. Долго согласия не давали, но обстоятельства принудили...

За окном мелькали необозримые поля, прикрытые темными лесами у горизонта, станции с сутолокой вокзалов, пробегали хвойные леса, просвеченные солнцем, с опушками в кудрявых березах. Чем дальше на восток, тем больше золотились в лесах листья. Разноцветье осенней поры было таким фантастически красивым, что целые дни проводили у окон вагона. Бегали с чайником за кипятком на коротких остановках, боясь отстать от поезда. И главное, пели. У Марии было прекрасное сопрано. Сочное. Высокое. У них в семье у всех прекрасные голоса. Средний брат ее славился как солист в известном хоре, а теперь пел в театре. И ее, Марию, сманивали в театр. Мама привила детям музыкальный вкус. Как ни скудны были доходы в семье, но со стареньким пианино, приданым матери, семья не расставалась.

Вагон подпрыгивал на стыках рельсов, падали с верхних полок баулы и свертки, вызывая веселое оживление пассажиров. Мария, закутывая плечи Иды шерстяным платком, пробилась к окну. Широта и раздолье, проносившиеся за окном, леса и перелески, голубые небеса, багровые солнечные закаты, заполнившие пространство сказочным отсветом, — все наполняло сердце тихой грустью. Поджав ноги и глядя отсутствующим взглядом в неведомую даль, Мария брала первые ноты, пела вполголоса:

И тут в песню тихо вплетался голос Санина. На круглом лице блаженство. Глаза полузакрыты, голова раскачивается в такт движению поезда.

Песня, как живая ниточка, плелась и плелась кудесниками. Голос Марии метался и волновался. Боль неприкаянной и обиженной души в ее словах. И Санин бархатистым басом пытался успокоить сиротинку, одобрить и помочь. И помощь эту с робкой боязнью принимала девушка, и опять слаженно вторили голоса:

Песня, звеня, затихала. Наступала тишина.

Каждому вспоминался дом, родные, все сокровенное и волнующее, что таится в глубине души.

...В Екатеринбурге поселились на тихой улочке, в деревянном доме. Хозяин дома, молчаливый и добрый человек, к счастью, оказался их спутником по железной дороге. Вещи погрузили на извозчика, объяснив их необычайный вид желанием открыть фотографию в городе: дело, мол, за деньгами, которые вскорости прибудут. Сняли квартирку с отдельным ходом, состоявшую из двух маленьких комнат и кухоньки. Ида занялась хозяйством, а Мария, получив явки в Петербурге, принялась бегать по городу.

Городок зеленый. С красивыми зданиями, построенными по прямым линиям. Шумела река Исеть, впадающая в Обь, перекатывая валуны в непогоду. В центре города озеро, около которого так приятно посидеть в полуденное время. Город рабочий, вобрал горнорудные и металлургические заводы. На гербе на зеленом поле серебряная плавильная печь и шахта. Да, город-металлург!

Связями обросли быстро... Семинарист Дмитрий Кремлев был вхож на завод Ятиса и Верхне-Исетский завод. Мария знакомилась с людьми и радовалась, с какой охотой и доверчивостью они старались приобщиться к новым идеям. Однажды она спустилась в корзине в шахту и ужаснулась. Сырость, зловоние шахты, словно кротовые ходы. Идешь и не знаешь, где тебя смерть подстережет. Полуобнаженные шахтеры долбили породу, слышался грохот, гром обвалов. Ужас. И почти никакой надежды на то, чтобы благополучно выбраться на поверхность. С того дня новыми глазами стала смотреть на уральских рабочих. Везде живется трудно, но этим тяжелее всех. Да и революционные традиции здесь славные: они и Емельяна Пугачева принимали, и город объявляли «горным городом». Рабочие напоминали ей того мастерового, который с топором прибежал помогать студентам в Киеве. Характеры открытые, на слово смелые. Силу свою знают и в правоте не сомневаются.

Гектограф установили в спальне, которую она занимала вместе с Идой. Полутемной, окнами во двор. Достали желатин, сварили студенистую массу, обмотали ею валик. Потом раскрыли коробку, привезенную из Петербурга, и стали с Идой печатать листовку «Сказка о копейке», написанную Степняком-Кравчинским, писателем и революционером.

И хотя листовке было немало лет, читали с увлечением рабочие, к которым она попадала.

«Привольное, братцы, житье было на Руси, когда не было на ней ни господ, ни попов, ни купцов толстопузых.

Да только не долго так было, сказывают старики, потому увидел черт, что одолевает его мужик: нет на земле ни обмана, ни воровства, ни грабительства, потому всем привольно живется, — и стал черт думать крепкую думу, как бы ему испортить род человеческий. Семь лет думал черт, не ел, не пил, не спал... и выдумал попа. Потом еще семь лет думал и выдумал барина. Потом еще семь лет думал и выдумал купца.

Обрадовался черт и загоготал так, что все листья попадали с деревьев.

Вот выдумал черт попа, барина и купца и напустил их на мужика.

А мужик нет чтобы догадаться да свернуть им шею, пока не расплодились, — взял одел, накормил, напоил и посадил себе на шею!

Вот с того-то времени и не стало мужику житья на белом свете: зарезали его попы, баре да купцы.

И зарезали они его не ножом, не саблей острою, а медной копейкой; встает солнце, мужик думает: где бы мне добыть копейку? Заходит солнце, мужик думает: где бы мне добыть копейку?

Вот и взмолился мужик матери своей сырой земле:

— Матушка сырая земля, скажи ты мне, родимая, где бы мне добыть копейку?

И отвечает ему земля глухим голосом:

— Во мне твое богатство!

Послушался мужик. Взял он заступ и начал копать. Вот копает он день, копает другой, копает третий. Выкопал он яму глубокую-преглубокую, а копейки все нет. Вот кончилась черная земля, и пошел песок. От поту у него перепрела уж рубашка, а копейки все нет. Вот кончился песок, и пошло болото. Мужик все копает и копает, а воду вычерпывает лаптем. Долго он копал, долго он вычерпывал. Наконец докопался до дна, дальше пошла глина. От работы уж весь заступ истерся, а копейки все нет! Принялся мужик копать руками. Уж он копал, копал, копал! Наконец докопался до дна. Видит: пошел камень — дальше копать нельзя!

Припал мужик к груди матери своей, чтобы спросить ее, за что она так горько посмеялась над ним. Только глядь: под комком глины лежит медная копейка! От сырости она вся позеленела, закорявела и стала такою же шершавою, как сама земля.

Схватил ее мужик, поцеловал, завернул в онучу и спрятал за пазуху.

Вот вылез он на свет божий и пошел домой со своей копейкой.

Идет мужик, и здоровается с ним березка кудрявая.

— Мужик, мужик, — спрашивает березка, — отчего у тебя одежа на невод похожа?

— Копейку добывал, — отвечает мужик.

— Трудно же достается тебе копейка, — сказала березка и покачала своей кудрявой головкой.

Идет мужик дальше, и здоровается с ним птичка лесная.

— Мужик, мужик, — спрашивает птичка, — отчего ты весь в мозолях, как в дубовой коре?

— Копейку добывал, — отвечает мужик.

Засвистала птичка и улетела в самое небо, говоря про себя: «Не хотела бы я быть мужиком!»

Идет мужик дальше, и здоровается с ним рыбка речная.

— Мужик, мужик, — спрашивает рыбка, — отчего ты высох, как щепка?

— Копейку добывал, — отвечает мужик.

Ничего не сказала рыбка, только хвостиком плеснула, и она спустилась на самое дно, подальше от света белого, чтобы и ее, не ровен час, не забрали в мужики».

...Мария дивилась прекрасному народному языку листовки, сочному и образному. Как все просто и понятно, какой привычный мир окружает мужика и сколько боли вложено в его работу за копейку — то от пота рубаха превратилась в невод, то набил мозоли, подобно дубовой коре, то высох, как щепка. И все в природе — и птичка, и рыбка, и березка — боятся, как бы им в мужика не превратиться... «Писатель многое может, если он живет одними мыслями и чаяниями с народом», — подумала Мария и принялась читать дальше...

И снится мужику сон. И видит он землю прекрасную, где нет эксплуатации, где земля принадлежит народу... Там и поле, как золотое море, от пшеницы колышется, там люди узнают радость труда, там нет ни бедных, ни богатых. И цепи разорвали, которыми приковали богачи народ, — золотую и железную. И тут явился ему старец.

«— Хорошо же тут! — воскликнул мужик.

— Твоя правда, — говорит старец. — Но я показал тебе только начало того счастья, до которого достигнет человек. Того же, что будет, когда настанет на земле царство братской любви, справедливости и правды, не может видеть ни одно человеческое око, пока будет промеж людей обман, грабеж да всякая неправда!

Старик замолчал немного и потом опять начал говорить:

— Все вы будете жить так, но время еще не пришло, хотя скоро настанет оно. Смотри, вон там уже занимается заря, и скоро разгонит кромешную тьму зла и неправды, что покрывает землю, солнце любви. И не будет тогда ни плача, ни скорби, ни страданий, ни нищеты на земле. Тучи застилают грядущее солнце — великую грозу предвещают они. С тех пор как стоит земля, не было такой грозы. Злой и неправый затрепещет, реки потекут кровавой водой! Горе вам, богатые, ибо вы уже получили свое утешение! Горе вам, пресыщенные ныне, ибо взалчете! Горе вам, смеющиеся ныне, ибо восплачете и возрыдаете!»

В эту ночь Мария не сомкнула глаз. «Сказка о копейке», которую она распечатала на гектографе, взбудоражила душу. Народники знали деревню, и хождение в народ революционеров, безусловно, сыграло свою роль — как звезда зажигалась на небосклоне, так в душах крестьян пробуждалась надежда на лучшую жизнь. Деревня просыпалась от спячки. Необходимость борьбы за свое благо стала достоянием той незначительной кучки крестьян, с которыми соприкасались народники. Но как их мало! Как мала и кучка революционеров, которые, не жалея живота своего, борются за то, чтобы пробудить народное сознание! Да и у самого Степняка-Кравчинского поразительная жизнь. И в народ ходил, и пропаганду среди темного и безграмотного народа вел. Потом его арестовали. Бежал из заключения в Италию, где поднималось знамя освободительной борьбы, храбро там сражался. И все же Россия звала и манила, Родина — душа, без которой человек не может жить! И Степняк-Кравчинский возвращается в Россию. В России свирепствовал террор и погибли лучшие и благороднейшие друзья, ставшие жертвой шефа жандармов Мезенцева. Степняк-Кравчинский убил Мезенцева ударом ножа в грудь. Рука не дрогнула, о собственной опасности не думал. И опять эмиграция и мучительная жизнь без родины.

Конечно, исторически народники себя изжили — это понимала Мария. Ушли и наивные мечты через крестьянскую общину построить социализм, но личный героизм народовольцев, любовь к народу волновали и сегодня каждого честного человека.

На следующий день хлопот выпало много. Санин написал листовку о штрафах на горнорудном заводе. Хлесткую и смелую. Хозяин грабил рабочих безбожно. И все ему сходило с рук. Вот и разложил Санин, умница, все по полочкам. За что штрафуют, почему штрафуют и какая в этом огромная прибыль для хозяина. И закончил словами: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Слова в этих местах неслыханные.

Ида сварила крепкий клей из муки, разлила по нескольким баночкам, и, как только стемнело, втроем пошли по городу. Впереди Санин, накинув студенческую куртку на плечи. Широким ремнем прижал к животу пачку листовок. За ним Мария и Ида.

Ветер ударил в лицо. Сухой. Колючий. Мария кивнула Иде, и та послушно замотала голову шарфом. Санин зорко оглядывал улицы. Жизнь затихала в городе рано. Обыватели запирали ворота и спускали с цепей собак от лихих людей. Засыпали небольшие дома. Крепкие. Закрытые ставнями и толстыми воротами. Высокие заборы гасили уличные звуки. В небольших домах жили рабочие и мелкие чиновники. По городу колесили сторожа с трещотками и тягуче кричали: «Слу-шай... Слу-шай...» Сторожам вторило буйное собачье племя. И опять все затихало... Ночной Екатеринбург Марии напоминал почему-то острог.

Мария пробиралась по городу осторожно. Но вот она поднимала руку, и процессия останавливалась. Ида быстро намазывала стену, Мария брала из рук Санина листовку и наклеивала. Санин зорко оглядывался по сторонам, кабы не произошло какой оказии. Работали споро. Ни времени, ни ног не жалели — расклеивали листовки на самых видных и людных местах. И на здании городской больницы, и на заборе стеаринового заводика, и на детском приюте Нурова, и на окнах Волжско-Камского училища, и на усадьбе Расторгуева, и на особняке Рязанова... Да разве запомнить все места?! Ида заметно устала, и Мария не чувствовала ног. Несколько раз они отступали в темноту, заслышав голоса подгулявших купчиков. Однажды едва не налетели на спавшего сторожа, да спас его богатырский храп. Сторож напялил романовский полушубок, не убоявшись летних ночей, и спал, рядом прикорнула здоровенная собака. С завидным равнодушием дворняга посмотрела на ночных пришельцев и, к восхищению Марии, громко зевнула. Да, действительно, к чему прерывать сон?!

Время двигалось к рассвету. В оконцах домов стали зажигаться огоньки, город просыпался. Пора... Нужно уходить. Осталась последняя листовка, которую Мария, по обыкновению, наклеивала на полицейскую управу. Санин погрозил ей пальцем. К чему озорство?! Ида, посмеиваясь, качала головой. Мария старательно разглаживала уголки листовки.

В белесом рассвете проступали квадраты листовок. Мария, довольная, крепко расцеловала Иду:

— Спать... Спать...

Утром Мария направилась в город. Вместе с ней вышагивал Санин. Нужно было зайти к наборщику еженедельника «Екатеринбургская неделя» Емельянову и получить очередную горстку шрифта. Мысль о подпольной типографии не оставляла девушку. Да и сколько можно отпечатать прокламаций на гектографе? Мизер. А рабочие хотят узнать правду. Двести-триста экземпляров, напечатанных на гектографе в керосиновом чаду лампы, не могли удовлетворить спроса на нелегальную литературу. Где найти место для типографии? Откуда взять людей? Деньги? Шрифт?.. Сколько вопросов, требующих решения, ставила жизнь. Фактически денег нет. Жили члены комитета предельно скромно, и все же деньги таяли, как вода. Личные расходы, на которые каждый разрешал себе брать из общих денег пять рублей в месяц, сократили... У Марии голова пухла от забот.

Утро выдалось холодное. Мария, поеживаясь, застегнула жакет и прибавила шаг.

У здания городской полицейский управы толпа. Городовой с большими торчащими усами поливал листовку из ведра горячей водой. Шея покраснела от натуги. Он громко ругался.

— Обожди портить добро — дай людям прочитать правду, а ужо тогда и злодейничай! — неторопливо говорил пожилой рабочий городовому.

Мария задержалась. Порадовалась веселому и озорному настроению толпы.

Под хохот и свист принесли новое ведро кипятку из полицейского управления. Ротмистр, стоя на крыльце, не без раздражения поглядывал по сторонам. Правая щека его дергалась от неудовольствия. В душе ругательски ругал байбаков — полицейских, которые на дежурстве дрыхнут, словно чурки, а тем временем злоумышленники крамольные грамотки расклеивают. Скандал!

Мимо ротмистра прошмыгнул толстяк городовой с большим кухонным ножом. Веселье в толпе возрастало.

— Боровы... Боровы... — кипятился ротмистр, сжимая в руке перчатку. — Нет бы раненько все увидеть и уничтожить от позора.

— Может, и баб прислать в помощь? — веселился мастеровой. — И швабра, и ведра, и нож кухонный... Бабы заодно и участок будут охранять... А то спят твои буйволы, начальник, и храпят...

Мария переглянулась с Саниным и отошла от участка.

У городской думы зрелище повторилось. Здание думы построено из гранита. С массивными дверьми, украшенными бронзой с львиными головами. С красной дорожкой, зажатой медными прутьями. С начищенными медными перилами. Медные медведи недружелюбно оскалили пасти, хищно протягивая лапы к просителю. Отцы города жили за семью печатями — и полиция, и сторожа... Полицейский в кубанке подозрительно посмотрел на незнакомых ему людей. Толстый живот. Мундир трещал по швам. Вид заспанный, словно медведя подняли вилами в берлоге. И тоже занят: усердно отскабливает от мраморной колонны воззвание. Нет, голубчик, так просто не удастся сие сделать — торжествовала Мария. Правильно учили ее в Петербурге: в подполье нет мелочей и хорошо сваренный клей делает свое дело.

Санин потянул ее за руку и увлек на зеленую улочку. Сразу за углом возвышались казармы с караульной будкой. Часовой застыл с ружьем. На лавочке лузгали семечки свободные от дежурства солдаты. По провинциальной привычке оглядели с ног до головы прохожих. Короткая стрижка Марии заставила их перемигнуться. Чудно-то как — стриженая баба!

Стрижку свою Мария считала накладкой в конспирации и ругала себя каждый раз при встрече с незнакомыми людьми. Раньше у нее была длинная коса. В детстве ее и расчесывать сама не могла — маму просила. Мешала коса немилосердно и ночами и днями. Когда стала жить в подполье, то коса стала непозволительной роскошью. Жизнь без собственного угла, без крыши над головой, ночевки на вокзале, ночевки в тенистых местах парков, скитания по квартирам сочувствующих, многие из которых не знают, каким образом тебя поскорее выпроводить. И коса была помехой. Как в таких условиях возиться с косой?! Эти причины малодушно призывала себе в оправдание — главное в другом. Она причисляла себя к новым людям. После прочтения книги Чернышевского «Что делать?» бредила этими людьми. И конечно, новая женщина должна разбить все традиционное. Косы были тем, что не совмещалось с понятием о новом человеке. Стриженые волосы, пенсне, папироска... Теперь Мария с мягкой улыбкой вспоминала то время, словно корью переболела. В Саратове пошла к парикмахеру. Тот руками замахал от возмущения, глядя на ее косы. Потом усадил перед зеркалом, расчесал волосы и долго любовался ими. Золотистые, в локонах. И неожиданно сказал:

— Такие волосы не часто увидишь. Конечно, голод — не тетка... Оставьте косу мне за пять рублей.

У девушки от удивления поднялись брови: волосы она срезала, так сказать, из идейных побуждений, а тут при ее безденежье — пятерка! Согласилась с радостью. Подруги долго ее ругали. Короткие волосы — примета для охранки. Стриженых женщин в городах почти нет, поэтому и разыскать нетрудно. Когда выезжала из Петербурга, чужую косу прикрепляла шпильками. Умница-разумница... Свою срезала, чтобы с чужой колготиться. Одним словом, молодо-зелено.

Вот и солдаты удивленно смотрят на стриженую женщину в забытом богом Екатеринбурге. Здесь ни Бестужевских курсов, ни курсов Герье, как в Петербурге или Москве, следовательно, нет и стриженых курсисток. Да-с, нехорошо получается. Без платочка на голове ни шагу теперь по городу — приказала себе Мария.

Отругав себя, Мария остановилась около мраморной доски, которая говорила, что здесь размещается Екатеринбургский 37-й пехотный полк, отмеченный за храбрость знаками отличия: полковым георгиевским знаменем с надписью «За отличие 1814-го против французов и за Севастополь 1854—1855 годов» и серебряной трубой «За взятие Монмартра 30 марта 1814 года».

Солдаты за честь отчизны сражались... Наполеона гнали... Севастопольскую оборону выстояли... А нонче в казармах царит голая муштра, основанная на оскорблении человеческого достоинства.

Нужно идти к солдатам и нести революционное слово.

Санин шел молча и думал о своем — нужно печатать сборник «Пролетарская борьба». Это приказ из Петербурга. Собственно говоря, за этим и из Петербурга прикатили готовым комитетом. И материалы привезли животрепещущие — из Саратова статья Португалова, отчаянного оригинала, поражавшего воображение горожан хождением в макинтоше, черной шляпе, черных очках и с черным зонтиком. Служил он врачом-эпидемиологом, профессия неслыханная. Человек дельный, и статья глубокая о рабочем движении. Из Саратова прислана и другая статья — о революционных настроениях в деревне. Сам Санин дни и ночи сидит над статьей «Кто совершит пролетарскую революцию?». Ответ он знает — рабочий класс, но эту истину нужно еще многим объяснять.

Планы работы в Екатеринбурге у партийного комитета большие. И Мария, неутомимая Мария, успела съездить и в Петербург, и в Саратов за недостающими частями для ручного типографского станка. Вот пока будут печатать сборник для кружков, потом можно и о журнале подумать... В Петербурге эту идею товарищи одобрили, только кустарничеством запретили заниматься. Весь тираж следовало доставить в столицу, там комитет решит, как его распространять.

А пока шрифт... Шрифт проклятый, без которого невозможно печатать в подполье.

Так и шли Мария и Санин, каждый раздумывая о своем.

И опять свернули в переулок, Мария удивилась, как Санин быстро освоился с городом. Ну и переулок... Домишки все на одно лицо. В два окна. Приземистые. Обнесены некрашеным забором. Ворота на засовах. И калитки грязно-зеленого цвета. Свернули за угол и опешили. В окне дома, второго от угла, нет условного знака. На окне не стоял горшок герани, как обговаривали при встрече. На первом этаже жил наборщик Емельянов. Человек неразговорчивый, но обязательный. Он выносил из типографии горстками шрифт, только держать его в доме боялся. Шрифт отдавал своему соседу Прохорову. Прохоров отличался богобоязненностью, пел в церковном хоре и известен был своей набожностью. Против ожидания, он сразу согласился хранить шрифт и, сказав, что его ничто не интересует, аккуратным образом раз в неделю вручал Марии холщовый мешочек. Сегодня был именно такой день.

Собственно, обдумать ни Санин, ни Мария ничего не успели. У дома толкалась полиция, торчал дворник с начищенной бляхой и рыскал какой-то тип. Неряшливый. В помятых брюках. И в грязной манишке. «Обыск... Конечно, обыск...» — оборвалось сердце у Марии. И, сомнения нет, у Емельянова. Санин, не останавливаясь, прошел дальше, тростью отстранив типа в грязной манишке, а она решила все толком разузнать. Резко шагнула к калитке. Сдвинув шляпу на затылок и в улыбочке обнажив прокуренные зубы, господин в грязной манишке галантно распахнул калитку.

— Пожалуйте, барышня... Вас-то мы поди и ждем, с самого утра.

Мария добродушно хмыкнула и наклонила голову. «Спасибо, что Санин прошел благополучно: одной легче выкрутиться. К Емельянову идти не нужно... Ни в коем разе... — лихорадочно соображала она. — Прохоров, благочестивый книжник и божеский человек, как его шутливо называли, вне подозрения».

— Нет, мне на второй этаж... Почему вы меня подталкиваете? — широко раскрыв синие глаза, спрашивала Мария. — Сказывали, что свадьба на втором этаже и, по-моему, даже в той квартире.

Мария смело вбежала по грязной лестнице на второй этаж и открыла дверь в комнату Прохорова. Эка незадача! Комната полна народа. Прохоров сидит со смиренным видом под образами, держит Библию и шепчет молитву, не обращая внимания на полицию. Славянский шкаф выволокли на середину комнаты. Правая дверца болтается на верхней петле. Пальто, черный костюм брошены на спинку кровати. Ящики с бельем, в которых хранились расшитые полотенца и праздничные скатерти, богатство нескольких поколений семьи, на полу. На кружевной конец полотенца наступил толстый пристав. Книги разбросаны по столу. Хотя они божественные, но почтения у полиции не вызвали — все перевернули, перелистали. На чистый пол, устланный лоскутной дорожкой, вывалена зола из печи. Чугунки поставлены на самый край стола, грозя вот-вот свалиться. Занавеска с окна сорвана. На занавесях разлегся кот, недовольно постукивая хвостом.

— Где молодые? — Мария начала разговор, не ожидая вопроса пристава. — Всегда опоздаю на самое интересное. Почему так все разбросано кругом? Значит, к поезду спешили, вот и разбросали все...

— Какие молодые? — заревел пристав, возмущенно уставившись на шпика в грязной манишке. — Откуда девица? — И, не дожидаясь ответа, зло спросил Прохорова: — Знаете ее?

Прохоров с неохотой отстранил книгу и отрешенно посмотрел на Марию. Отрицательно закачал головой.

— Откуда мне знать, кого нагоните в дом, чтобы ославить пред соседями... Позор один... Из дома сделали хлев, прости меня боже. Божественные книги — бесовскими не интересовался — и те осквернили ручищами. — Прохоров отмахнулся от куриного пуха, выпущенного из подушек, и смиренно сказал: — Девицу оную вижу впервые. Стриженая... Срамница какая! Греха не боишься! Пфу, постылая... За все греховное пусть бог простит, а меня, неразумного, покарает.

Пристав расстегнул крючки на воротнике мундира, проклятый воротник жал шею. Действительно, явно путаница — дали ордер на обыск к человеку богобоязненному, нравственному, который, кроме святого писания, других книг в руках не держал. А приказали типографию найти! Каково! Полковник взбеленился при виде листовок, расклеенных по городу. Особенно его взбесил призыв «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». В этом усмотрел особенную злонамеренность. В городе, доселе благопристойном, появились смутьяны! Дойти до такой наглости — на полицейском управлении, на городской думе, на особняках отцов города расклеить, да так, что и оторвать невозможно, прокламации. И первый адрес, где предполагалась типография, печатавшая злонамеренные листки, принадлежал Прохорову.

Пристав сам пел в церковном хоре, знал Прохорова как смирного и начитанного и диву давался: почему попал под подозрение? Прохорова застали в чистой рубахе, читающего Библию. У иконы горела лампада. А тут обыск!.. Странно. Да и Прохоров долго не мог понять, что от него требовали. Некрасиво все получается. И все же пристав велел произвести обыск по всей форме — все перевернули, все перебрали, и стены простукивали, и подоконники отдирали. Особенно усердствовал филер, присланный из Петербурга в поисках типографии. Скорее всего, как думал пристав, его выгнали за пьянство. А теперь в Екатеринбурге показывал столичную школу — и ящики комода ломал, разыскивая двойное дно, и подушки вспарывал, считая их наипервейшим местом храпения нелегальщины. Кинулся икону снимать. Снял да и сломал. Пристав, поймав укор в глазах Прохорова, запретил подобное богохульство. В невиновности Прохорова убеждало его поведение. Тот выказывал полную христианскую смиренность, испросил разрешения читать Библию и более ничем не интересовался. И бровью не повел, когда пол поднимали и когда заслонкой русской печи гремели. На вошедшую барышню Прохоров глаз-то не поднял. В душе пристава накапливалось раздражение против столичного прощелыги. Видите, в городе без году неделя, а все порядки знает. Самый главный начальник... А тут история с глуповатой барышней, которую привел прощелыга.

— Так почему вы здесь оказались? — зло переспросил пристав, не отрывая глаз от Марии. «Пригожая-то какая!.. И стать, и волосы, и глаза синие...» И невольно подобрел: — Почему оказались в этом доме, коли хозяин незнаком?

— Мне сказали, здесь свадьба... Покупала ленты у купца Сиротина, там для невесты целый набор делали... И адрес сказали — около приюта господина Нурова. — Мария такими чистыми и ясными глазами смотрела на пристава, такое страстное желание побывать на свадьбе проглядывало в этих глазах, как и извечная женская зависть к невесте, что не понять ее было невозможно. — Вот и свадьба... Иду по улице, меня этот господин за руку... — Мария кивнула на шпика в грязной манишке. — Начал приглашать в дом... Решила, что шафер, и пришла... Где молодые?

Пристав вытер лоб и безнадежно махнул рукой:

— Что ж, милейший, хватаете на улице каждого — и пожалуйста, дельце готово... Не знаю, как в столице, но в нашем городе так полиция не работает.

— Где же молодые? Где невеста-то?! — Не унималась Мария, и глаза, синие и огромные, выражали нетерпение.

— Да идите вы, барышня, отсюда... Молодые уехали... — Пристав выразительно посмотрел на филера.

Марию почти силком вытолкнули из дома. Она с завидной настойчивостью расспрашивала, в какой церкви венчаются молодые. И еще ее волновал вопрос вопросов — как одета невеста...

«Глупая, как все красавицы!» — в сердцах подумал пристав и сделал выговор столичному филеру, чтобы внимательнее относился к своим обязанностям.