Побег из Олекминска

ОСТРОВ РУССО

Стоял ноябрь 1902 года. Золотая осень в Швейцарии. Золотом охвачены деревья английского парка, расположенного неподалеку от острова Руссо. Французский философ родился в Женеве. Мария всегда останавливалась перед памятником Руссо, когда входила в английский парк. Философ сидел в свободной позе в каменном кресле и смотрел не без иронии на окружающий мир. Философия его, которую она осваивала в ссылке, произвела на нее большое впечатление. Свободный разум! Разум, избавившийся от оков религии, условностей, социальной несправедливости.

Этим ноябрьским днем она вышла из отеля «Montana», возвышавшегося рядом с вокзалом — мрачным зданием из почерневшего от времени камня. Отель был дорогим, и жила в нем по конспиративным соображениям, опасаясь после побега слежки русской охранки. В холле ее приветствовал хозяин в суконном фартуке. Наклонил голову с нафикстуаренными волосами и неторопливо, как все, что делали швейцарцы, рассматривал книгу счетов. У лифта улыбнулся мальчик-разносчик в красной шапочке и красном суконном фартуке. Здесь располагалась и ресторация. За столиком восседал сухой англичанин. Он лениво тянул кофе из большой чашки и отламывал кусочки воздушной булочки, поданной на завтрак. Старший кельнер наклонился в почтительном полупоклоне — читал газету. Временами англичанин поднимал кверху палец, и кельнер перечитывал те или иные куски.

Мария торопливо выпила чашку кофе и полакомилась булочкой. Кофе здесь подавали в фаянсовых чашках, в отличие от многих рестораций Швейцарии. В белых, с синей полосочкой, почти московских. А не в фарфоровых наперстках, когда нужно делать вид, что ты действительно пьешь. С заученной улыбкой Мария склонилась над столиком хозяйки заведения. Лицо в гриме. Накрашенные щеки, глаза, губы. Хозяйка присела в книксене и подала джем. Мария вздохнула: ох уж эти европейские завтраки! Но завтрак входил в стоимость оплаты номера, и Мария при денежных затруднениях такими вещами не разбрасывалась.

На улице холодно и туманно, как всегда по утрам. Туман был таким плотным, что виднелись лишь очертания соседних зданий. Поеживаясь от холода, она останавливалась у стеклянных дверей с начищенными медными кольцами. Два огромных дерева украшали вход в гостиницу. Лимонное и апельсиновое. С глянцевыми листьями. С плодами. Золото лимонов и золотые шары апельсинового дерева. По улице тащилась конка с зажженными огнями. Звонко стучали каблучки студенток по булыжной мостовой. Доносился густой гудок с катеров Женевского озера.

Появились женщины с собаками на утренний променад. В Швейцарии царил культ собак. Каких только красавцев она не видала! Мария всегда с умилением смотрела на их холеные, откормленные морды. В ошейниках с медными блямбами. Гордые и неприветливые. Такса опустила до земли уши и озабоченно передвигала лапами, словно сороконожка. Но Марии вспоминались дворняги с раскосыми глазами и висячими ушами, те, что гоняли без присмотра по волжским городам.

Мария постояла у витрины часового магазина. Нет, это была не витрина, а выставка часов, собранных со всей Швейцарии. Она частенько останавливалась около таких витрин. Каких только часов здесь не встречала! Часы-мельницы, часы-малютки, зажатые рукой гнома, часы-ходики с циферблатом в виде кошачьей морды, то открывающей, то закрывающей глаза, часы каминные, целое сооружение из бронзы, часы карманные, часы с цепочками...

Полюбовавшись на часы, Эссен стала спускаться вниз к набережной Mont-Blanc. Женевское озеро в густом тумане. Не видно ни гор, ни сверкающей вершины Монблана. В солнечные дни вершина горы с вечными снегами слепила глаза.

Налево возвышался огромный мавзолей немецкого курфюрста, умершего в Швейцарии. Курфюрст завещал городу огромную сумму денег — почти два миллиона марок — с условием похоронить его в Женеве. Город выполнил условия завещания и воздвиг саркофаг из белого мрамора, украшенного фигурой курфюрста. На коне и в бронзовых доспехах. Но денег хватило не только на сооружение усыпальницы, но и на постройку оперного театра. Такие дела творит благотворительность!

Мария перешла через мост Mont-Blanc. С озера доносилась звонкая песня рыбаков. Очертания лодки проступали сквозь туман, но озера было не видно. И казалось, что лодка висит в воздухе. Туман редел, на металлических перилах проступали капли воды, словно после дождя.

Вот и остров Руссо. С цветочными часами и фонтаном, которым так гордились швейцарцы. Гигантская струя гейзера устремлялась в высоту и, рассыпаясь на миллионы брызг, с легким шумом падала на белый мрамор. Изредка струи, отброшенные ветром, касались скульптурной группы, символизирующей вхождение города Женевы в кантон. Событие, которое отмечается и по сей день. Прекрасная Женева с гордо поднятой головой попадала в объятия такого же прекрасного мраморного мужчины, символизирующего союз города и кантона. И опять цветы... Цветы... Цветы...

Эссен прошлась по набережной, ощущая приятную свежесть, и остановилась около входа в парк La Grans. Сторожевые львы охраняли вход, посматривая мертвыми глазами на входившую. Шуршал гравий под ногами. Красноватый, усыпанный редким листом. Ноябрь в Швейцарии был золотым месяцем, когда легкие утренние заморозки украшали кроны деревьев, ветер с гор срывал их листву и перекатывал по дорожкам. Но едва проступало солнце из-за тумана — и все преображалось. Только на иглах хвойных деревьев — их большинство в парке — долго висели капельки тумана, играя в лучах солнца. По деревьям прыгали белки. Совсем ручные и так напоминавшие ей сибирских. С хвостиками, украшенными кисточками. С бусинками глаз. И потешными острыми мордочками.

Мария села на скамью, и тут же на плечо опустилась белка. Приветливо, как старой знакомой, покосила глазом и легким движением перескочила на руку. Мария улыбнулась и постаралась ее погладить. Белка пружинисто отпрыгнула, но тут же вернулась на старое место. Поднялась на задних лапках и стала делать уморительные движения. Мария расстегнула ридикюль и достала из пакетика орехи. Белка схватила один и положила за щеку. Подумав, схватила второй и перепрыгнула на ель. Быстро вскарабкалась на вершину и тут же спустилась. И опять занялась попрошайством. Мария погрозила ей пальцем, но орех протянула. Приятно было ощущать робкие движения лапок, снимающих орех с ладони.

Доносился бой часов. Девять... Как время-то бежит!.. Туман отступал в горы, и обнажалась ступенчатая гора Колони. В богатой растительности, полыхающая оранжево-золотисто-зелеными красками угасавшей осени. Здесь виллы богачей. Это одна из самых красивых частей города. Женщина снова дошла до места, откуда была видна вилла, здесь останавливался Байрон, когда вместе с Шелли приезжал из Англии и путешествовал по Швейцарии. Буря загнала его в Шильонский замок. Шторм бушевал несколько дней, и Байрон написал свою бессмертную поэму «Шильонский узник». Она в детстве с матерью читала ее строфы:

Вход на виллу прикрывала решетчатая калитка. Виднелись ступени, ведущие вниз, и дом, заплетенный виноградным золотым листом.

И опять ее думы вернулись в Россию.

Побег из Олекминска был необыкновенно трудным, хотя обстоятельства складывались удачно. С паспортом монашки, привезенным Кудриным, проехала всю Россию и оказалась в небольшом пограничном местечке Царства Польского. Путь ее лежал в Германию. Нужно было перейти речку — и желанная свобода! Но тут-то и поджидала ее беда. Контрабандисты держали ее, как и других, которые должны перейти границу, в домике, выходить никуда не разрешали и даже говорить приказали шепотом. Переброска через границу задерживалась. Из конспиративных соображений она приняла вид зажиточной женщины. Контрабандисты принялись вытягивать деньги, откладывая переход. Спасла себя сама, пригрозив им тюрьмой, коли ее не перебросят этой же ночью! Контрабандисты недобро усмехнулись... Ночью она бежала по скользкому бревну, переброшенному через реку, отделявшую Царство Польское от Германии. Упала и пошла вброд по ледяной воде. Сердце ликовало. Свобода... Свобода... Свобода... Добралась до Берлина, и отчаянно стали болеть суставы после ночного купания в реке! Какую боль доставлял ревматизм! Спасибо товарищам. И деньгами снабдили, и врача пригласили... И вот она в Женеве. Товарищи познакомили с Владимиром Ильичем Лениным. Он жил в Лондоне, там же выходила и газета «Искра», но бывал и в Швейцарии, выступал с рефератами по острым политическим вопросам.

Ленин был занят подготовкой Второго съезда партии. Мария сразу почувствовала в этом человеке мощный ум, огромные организаторские способности.

Вчера она слушала его выступление с рефератом о программе и тактике партии эсеров. Об этом реферате искровская группа расклеила по городу афиши. Сидя в зале «Ханверк», Мария уже через несколько минут была, как и весь зал, захвачена логикой ленинской мысли. Кто-то из товарищей потом вспоминал, что Ленин говорил совсем просто, но необыкновенно сильно, ясно и логически развивал мысль, точно вбивал гвозди быстрым и точным ударом молотка, и этому как-то очень соответствовал его характерный жест, крепко сжатый кулак, падавший сверху вниз.

И человеческое обаяние огромное. Простой. Товарищ прекрасный. Заботливый, внимательный.

Сегодня в парке ей была назначена встреча с Владимиром Ильичем.

Владимир Ильич появился неожиданно. Приветливо подал руку и с удовольствием опустился на скамью.

— Осень прекрасна в Швейцарии. Сколько ярких красок, и дни такие солнечные, что утренние туманы их не портят, — начал Ленин и тут же перешел на главное, что его занимало: — Как вчера прошел реферат?

— Да самым преотличным образом, Владимир Ильич! Была вся русская колония. Конечно, искровцев немного. Георгий Валентинович Плеханов слушал с превеликим вниманием... И очень верно вы подчеркнули трудности слияния социализма с рабочим движением.

— Трудности колоссальные, но в слиянии залог прочного и действительно революционного движения. Мы переживаем бурный момент, и нельзя думать, что за остротой борьбы можно обходить принципиальные вопросы. По своим фразам эсеры очень революционные, нападки на царизм резкие, но оценить правильно тактику царизма не могут. Готовы выкинуть за борт для облегчения своего ума и совести весь революционный опыт Европы и России. К тому же мечтают реставрировать народовольчество, повторяя его теоретические и практические ошибки... А нужно слить революционное движение с рабочим движением! Нужно. — Ленин решительно взмахнул рукой, желая подчеркнуть слова. — Как это сделать? Как? Следует опираться на теорию марксизма, на опыт международной социал-демократии... — Владимир Ильич передвинулся поближе к Марии и заговорил не без боли: — В революционном движении царит разброд, идейные шатания достигли чудовищных размеров. Из разброда ничего доброго не выйдет, и поэтому нужно сначала размежеваться, а потом объединяться.

— Однако эсеры не признают разброд... Им дико, что социал-демократы хотят навести порядок в своем стане, — сказала Мария.

— Социал-демократы бичуют разброд в своих рядах и хотят его устранить, а эсеры признаются в грехах после того, как их изобличат. По поводу одного и того же политического события издают несколько прокламаций, в которых событие истолковывается с противоположных точек зрения.

— Каких прекрасных людей погубили! Казнь Балмашова в Шлиссельбурге после убийства министра Сипягина, И первомайская демонстрация в Саратове, откуда был родом, под черными знаменами...

Мария вспомнила, как была взбудоражена, когда дошла весть о казни Балмашова, студента Киевского университета. Он был в числе 183 студентов, отданных за участие в студенческих беспорядках в солдаты.

— Нужно расчистить атмосферу в политической жизни, — продолжал Владимир Ильич. — Представьте, что мы находимся в глухом, сыром, девственном лесу. Истребление этого леса огнем может расчистить дорогу для культурного развития местности. Но поддержать огонь в затхлой обстановке очень трудно. Огонь вспыхивает и гаснет, а нужно готовить общий пожар, без которого сырой лес не перестанет быть лесом. Материал для горения невелик, но когда он загорится, то не перестанет гореть ни при каких обстоятельствах. И вот когда этот материал загорелся и придал силу другим огням, появились люди и сказали, что неверно считать единственно горючим материалом тот основной; что верхушки деревьев прикрывают сырость и мрак, а потому нужно пускать ракеты и сбивать их. — Владимир Ильич не без юмора повторил: — Нужно пускать ракеты, производящие сенсацию... Эдакие пиротехники, а не теоретики. Со спокойной душой берут в ряды партии всех и каждого, не разбираясь в его взглядах. Они проявляют сугубое легкомыслие.

Подул ветер с гор и поднял опавшие листья березы. Закрутил, подбросил и мягко уложил на дорожки, усыпанные крупным песком. И Марии стало тоскливо и от пирамидальных деревьев и стриженых газонов, зеленеющих изумрудной травой, и от симметрично посаженных роз, и от тишины и немоты английского парка. Хотелось бури, движения, хотелось в Россию!

«Прежде чем объединяться, нужно разъединяться!» — повторила она мысль Владимира Ильича Ленина. И подумала, что ей, практику, нужно непременно в Россию. Она станет агентом газеты «Искра», той, которой Владимир Ильич придает большое значение. Да, пора ехать в Россию, перевозить «Искру» и насаждать первичные организации рабочих. В Россию... В Россию...