Побег из Олекминска

«БОГАТЫРСКАЯ» СИМФОНИЯ

Заседание городского комитета РСДРП проходило бурно. Эссен, собранная и сильная, напоминала человека, приготовившегося к прыжку. Она сделала обстоятельный доклад о работе Второго съезда партии и долго спорила с меньшевиками, которые придирками пытались свести на нет значение съезда. Их не устраивала ни дисциплина, ни трудности подполья, ни будничная кропотливая работа.

Заседание закончилось победой — саратовская организация приняла ленинскую резолюцию съезда.

Очень усталые, подруги возвращались домой. Мария Петровна надумала устроить музыкальный вечер. Эссен прекрасно пела. Мария Петровна частенько заставала ее у пианино. Сидела за пианино и, закрыв глаза, пела пушкинское: «Я вас любил: любовь еще, быть может, в душе моей угасла не совсем...» А у двери застыла Марфуша с заплаканным лицом, и нянька терла кулаком глаза, даже Леля и Катя с серьезными лицами слушали гостью.

Завтра утром Эссен должна была уехать из города. Багаж был сложен и заблаговременно доставлен Марфушей на станцию. Мария Петровна решила пригласить в гости знакомого адвоката, игравшего на скрипке, и его жену, которая могла бы составить партию в дуэте. Эссен радовалась возможности такого музыкального вечера.

Дул резкий ветер с Волги, сыпал крупный дождь, и ноги увязали в грязи. Мария Петровна походила на кухарку из богатого дома — в поношенном пальто, в серой шляпке, надвинутой на глаза. Эссен тоже смахивала на фабричную работницу. В легкой плюшевой жакетке, в сборчатой юбке и полусапожках. На голове цветастый платок, в руках корзинка с овощами, благо возвращались с места, близкого к новому базару.

И вдруг Эссен замерла у тумбы с афишами. Афиши цирка-шапито. Танцовщица, идущая по проволоке с зонтиком, медведь с дудочкой, человек с могучими бицепсами, гнущий подковы с самодовольной ухмылочкой. Слон в яркой попоне, обезьяны в коротеньких платьицах. Афиша приглашала обывателей на представление, которое должно состояться в воскресенье.

Но не эта афиша привлекла внимание Эссен, хотя она вспомнила Швейцарию и медвежьи рвы, где она вместе с детворой кормила морковью смешных и неповоротливых медвежат. Нет, ее заинтересовала другая скромная афиша. В музыкальном училище Экслера московский гастролер давал концерт русской классической музыки. Чайковский, Глазунов, Бородин... У Эссен глаза загорелись — музыку любила страстно, но жизнь ее была столь многотрудна, что посещать камерные концерты и слушать прославленных музыкантов удавалось не часто. Помолчав немного, она сказала:

— Неплохо было бы посетить этот концерт.

— И повстречать ненароком молодцов, которые сопровождали тебя в поездке, — ворчливо отозвалась Мария Петровна, удивленная легкомыслием подруги. — Нет, и думать об этом нечего! К чему искушать судьбу!

— Не горячись, главное — не горячись! Во-первых, действие происходит в Саратове, а не в Петербурге. Во-вторых, я здесь неделю, и причин для волнения не вижу.

— Полноте, стыдись своей глупости...

— Но это Чайковский и Бородин! Мне так и не довелось прослушать в хорошем исполнении «Богатырскую» симфонию. — Эссен умоляюще смотрела на Марию Петровну. — За эту неделю я отдохнула и отоспалась... Ну, будь другом, пойдем на концерт. Опасности реальной нет, у страха глаза велики. Да и когда мне еще такое представится!..

Марии Петровне сделалось неловко: действительно, она живет со своей семьей, здесь и муж и дети, а подруга кочует по стране, как перекати-поле, в вечной схватке с охранкой. И действительно, когда еще в условиях подполья ей доведется послушать серьезную музыку! Ну а если Эссен, агента «Искры», схватят у нее на глазах в музыкальном училище?!

— Ну, Маша, давай рискнем?

Мария Петровна готовилась ей отказать, но, ругая себя за слабохарактерность, неожиданно согласилась.

— Только за билетами отправим Василия Семеновича и при первой же опасности уходим. — Опа подумала и серьезно сказала: — При первой опасности, я тебя знаю!

Эссен закатила глаза, и они полыхнули такой наивностью, что обе рассмеялись.

Мимо проехал возница. Лошадь уныло качала головой и с трудом тянула повозку. Возница, худенький и маленький, кричал, размахивая кнутом, понукая лошадь. Потом сам соскочил с телеги и принялся помогать лошади. Дрова грозились рассыпаться, комья грязи залепили афишу, у которой они так недавно стояли.

— Ну и грязища в Саратове! — не утерпела Эссен, смахивая комья грязи с рукава жакета.

— Грязи много, летом пыль-то какая. Отцы города языком болтают, а реально благоустройством не занимаются. Все по старинке живем. Сколько ночлежных домов да босяков на волжских пристанях? В нашей газете «Саратовский дневник» поэты даже по этому поводу упражняются:

Эссен засмеялась, отчего лицо ее стало еще привлекательнее. Да и Мария Петровна повеселела.

Они шли тихой улочкой, заваленной черемухой и бузиной. Дождь неожиданно кончился. Стоял конец сентября, и воздух был наполнен сладким и пахучим ароматом, который наступает после дождя, когда кусты еще хранят на листве гремучие капли, когда поднимается легкая испарина от черных и набухших стволов. Загудели пчелы над искривленной бузиной. Какая-то женщина в цветастой кофте принялась перекапывать грядку.

Солнце пробило толщу облаков, стало тепло. Они опустились на вросшую в землю скамеечку и сняли платки. Вьющиеся волосы Эссен отливали золотом. Она расстегнула жакетку и принялась носком ботинка выписывать круги.

Мария Петровна мягко улыбнулась — вот она, гроза охранки по кличке Зверь, и с каким радостным упоением предается отдыху! Трудно, трудно-то как... Столько лет в подполье, столько лет на нелегальном положении... Ее всегда удивляла непосредственность Эссен. Если трудится, то с предельным напряжением. Когда-то в Орле они вместе работали в подпольной типографии. Типография располагалась в подвале. Свет едва проникал сквозь заплетенное паутиной оконце, работали по двенадцать часов. И Эссен не выказывала усталости, как не теряла спокойствия духа. Она крутила рукоятку машины — приспособление было примитивным, — принимала оттиски и раскладывала их по стопкам. Тускло коптила керосиновая лампа, тошнотворно пахло керосином. Мария Петровна до сих пор не могла переносить запах керосина. Спину ломило от усталости, но Эссен подбадривала ее шутками и добрым словом. И только когда выносили из типографии последние листовки, Эссен бросалась на разостланное на полу пальто и засыпала. И веки ее нервно подергивались во сне.

Вот и сейчас она подставила солнцу лицо, грудь и прикрыла глаза, предаваясь истоме и сладостному покою. И блаженствовала, словно и не жила на нелегальном положении, и не было ни битв с меньшевиками, ни шпиков, которые ее провожали из города в город. Очевидно, это называлось настоящим мужеством — ни позы, ни фальши, работать до предельного напряжения и отдыхать с радостью и непосредственностью. Да, Эссен это умела.

Вечером Эссен наряжалась с тем особым чувством удовольствия, с которым она делала все. Села перед зеркалом и принялась за прическу. Глаза ее горели восторгом. Она отбросила шитое парижское платье, которым боялась привлечь внимание в провинциальном Саратове. Платье годилось для дороги, вагона первого класса, где будет отсиживаться от шпиков. Она слыла отчаянной франтихой, но одевалась по обстоятельствам, строго придерживаясь ею самой установленных правил. Конспирация стала ее второй натурой.

Мария Петровна была равнодушна к своим нарядам.

Как-то через одного очень доверенного и строго законспирированного человека узнала, что в охранном отделении она имеет кличку Гусыня. Она рассмеялась. Гусыня! А впрочем, и правда гусыня: ростом невелика, полная, ходит неторопливо и любит тепло одеваться. На дворе еще лист не опал, а она уже вырядилась в салоп. И ходит в нем всю зиму, с трудом снимая поздней весной, когда уже деревья покрываются листвой. Снимает с сожалением. Салоп-то особенный — к подкладке пришиты потайные карманы из сурового полотна. Сделано все добротно и тщательно, как все, к чему прикасаются ее руки. В этих карманах она переносила нелегальную литературу.

Мария Петровна критически оглядела себя в зеркало. Платье тяжелого шелка, кружевное жабо. Василий Семенович, как секретарь земской управы, занимал солидное положение в обществе, и в парадных выходах было бы некопспиративно нарушать его небрежным туалетом. Вздохнув, натянула нитяные перчатки.

Эссен всплеснула руками. Такой франтихой она не видала Марию Петровну.

Из детской вышел Василий Семенович, сутулый, с толстыми стеклами в очках. Он страдал близорукостью. Поправив очки и покашливая, пожелал им счастливого пути. Глаза его выражали тоску. Так бывало всякий раз, когда, по его мнению, Мария Петровна подвергалась опасности. Эти тоскующие глаза всегда сердили Марию Петровну, как ни пыталась она его попять и оправдать.

В залах музыкального училища Экслера собрался весь цвет города. Дамы в шуршащих платьях, мужчины во фраках. Отдельно стояли студенты. Около них барышни. Сияли люстры, отражаясь в натертом до блеска полу. Слышался приглушенный гул, предшествующий началу театрального представления.

Эссен попала в ту торжественную и прекрасную обстановку театра, которую любила. Эта праздничность, ожидание встречи с прекрасным всегда молодили ее и настраивали на особенный лад.

С непосредственностью, которая так умиляла Марию Петровну, она проскочила в буфетную комнату. «Конечно, за мороженым, — с улыбкой подумала Мария Петровна. — Лакомка-то какая!»

Эссен взглянула прекрасными глазами, и впереди стоящий офицер подал ей вазочку с мороженым. Она, смеясь, что-то ему сказала, Мария Петровна тоже получила свою порцию. Она плохо вслушивалась, как лениво кокетничала подруга с офицером, видела только, каким радостным восторгом сияли ее глаза. Марию Петровну не покидало чувство опасности. Она ругала себя за то, что уступила Эссен: праздничный свет люстр будто нарочно подчеркивал красоту подруги, взоры были прикованы к ней.

Но вскоре праздничная атмосфера повлияла и на Марию Петровну. Опа понемногу стала успокаиваться. Ее уже не раздражали люстры, блеск толпы и звон шпор. Театр увлек и ее. Да и не часто она себе доставляла такое удовольствие.

Прозвенел звонок, и они направились в зал. Казалось, Эссен ничего не замечала. Начался концерт. Все существо Марии Моисеевны было захвачено музыкой. Когда послышались громкие и решительные аккорды, когда гневные порывы сменились тихими и вкрадчивыми, которые взрывались громом набата, Мария Петровна заметила слезы на глазах Эссен. И только тут она успокоилась и похвалила себя за уступчивость.

Пианист стал словно выше ростом, вся его фигура приобрела величественность, руки — упругость. Мария Петровна не могла оторвать глаз от рук пианиста, они жили своей жизнью, они летали, едва касаясь клавишей, и легкие прозрачные звуки заполняли зал.

Пианист поднялся. Он вытер платком вспотевший лоб и с трудом принимал овацию, словно она мешала ему пребывать в волшебном мире музыки.

Рядом пустовало кресло. Мария Петровна не раз на него поглядывала. И все же не заметила, как в кресле оказался жандармский офицер. Он учтиво извинился за беспокойство и также принялся аплодировать пианисту. Казалось, он не смотрел никуда, кроме сцены, но сердце Марии Петровны похолодело. Она уже не могла наслаждаться музыкой, тревога медленно охватывала ее.

Офицер подносил к глазам бинокль, попросил у Марии Петровны программу концерта, делал там пометки.

И вновь колыхнулся занавес, и парадная тишина взорвалась громом оваций. Служащий в ливрее с блестящими золотом галунами вынес корзину цветов. Пианист кланялся, приложив руку к сердцу, и превратился в обыкновенного человека, небольшого роста, некрасивого.

Эссен сорвалась с кресла и направилась в фойе. В проходе замедлила шаг и подхватила под руку Марию Петровну.

— Ты видела? — тихо прошептала та.

— Что? Нет, не обратила внимания. Почему ты сразу сжалась и стала сердито дышать?

— Сердито дышать? Рядом же жандармский офицер пожаловал. — Мария Петровна приветливо ответила на поклон знакомого и сильным движением направила подругу к туалетным комнатам. — По фойе фланировать нам ни к чему.

Мария Петровна принялась тщательно мыть руки. Она дождалась, пока они остались вдвоем.

— Что будем делать? Лучше уйдем от греха подальше.

— Сразу и уйдем? — возмутилась Эссен. — Может же офицер любить музыку, как все нормальные люди? Наконец, он пришел отдохнуть или назначил здесь встречу. Давай проверим все хорошенько и тогда решим. «Богатырская» симфония оказалась во втором отделении, и я бы себе никогда не простила...

— Ты обещала мне повиноваться и уйти при первой опасности! — упрекнула ее Мария Петровна.

— Я и сейчас не отказываюсь, но нужно проверить, действительно ли это опасность.

В зал они вошли, когда погас свет. Торопливо раскланиваясь вышел пианист. Теперь он опять был в том торжественно-напряженном состоянии, как и при входе в первом отделении. Казалось, ему побыстрее хотелось сесть за рояль, его раздражали и вынужденная отсрочка, и эти никому не нужные аплодисменты, и покашливание в зале, и приглушенный шепот, и стук кресел. Мысли его были в том удивительном мире музыки, где нужно было только прикоснуться к клавишам, чтобы стать счастливым.

Мария Петровна попросила у своего соседа программу. Тихим шепотом ответила на его вопросы об исполнении первых номеров и мягко улыбнулась, слушая его излияния по поводу столичной знаменитости. Эссен сидела вполоборота, переговариваясь со своей соседкой, курсисткой. Поплыла музыка. Звуки ее сладко и больно обволакивали сердце, захватывали и уносили в какие-то неведомые и прекрасные дали. Мария Петровна заставила себя усилием воли оторваться от музыки и все свое внимание сосредоточила на жандармском офицере.

Лицо Эссен осенила счастливая улыбка. Она наслаждалась, переложив все волнения на Марию Петровну. Прожектор выхватил лицо пианиста. Аскетическое, надменное. Звуки, гневные и протестующие, поплыли по залу.

Краем глаз Мария Петровна уловила момент, когда офицер попытался вглядеться в лицо Эссен. Она насторожилась. Эссен слушала музыку, лицо ее стало строгим, полуоткрытые губы обнажили ровные зубы, пушистые ресницы дрожали. Вьющиеся волосы были забраны в тугой узел черепаховым гребнем. Тонкие пальцы держали лорнет. И такая отрешенная красота на ее лице, такое умиротворение, что Мария Петровна, как ни привыкла она к ее внешности, была потрясена.

Офицер тоже глядел на нее. Но вот рука его дрогнула, из-за обшлага мундира он извлек портрет, тот, что рассылают для опознания по полицейским участкам, внимательно вгляделся в него.

Мария Петровна, уже не заботясь о приличии, наклонилась и едва не вскрикнула. На нее смотрела Эссен, только в полосатом тюремном платье, похудевшая и с тоскливыми глазами. Она принялась громко аплодировать и села вполоборота, пытаясь собой загородить подругу. Упал занавес, жандармский офицер тоже начал аплодировать. Приветливое выражение сошло с лица, его сменила озабоченность и напряженность.

Мария Петровна тихонько сжала рукой локоть Эссен. Та едва приметно опустила глаза.

Жандармский офицер искал повода, чтобы получше рассмотреть соседку. Ему мешала настойчивая любезность Марии Петровны, которая всякий раз заводила разговор, когда он делал хоть малейшую попытку взглянуть в сторону соседки. Бывают же такие дамы!

И опять погас свет. Офицер наклонился вперед.

Мария Петровна сейчас же вступила с ним в разговор. На них зашикали. По залу плыла музыка.

Офицер поднял глаза и повернул голову — кресло соседки оказалось пустым. И более того, никого не было и в другом кресле. Дамы исчезли.

Жандармский офицер перестал изображать меломана.

Он поднялся и, не обращая внимания на сердитые замечания, двинулся вдоль кресел к выходу. На него шикали, упрекали в плохом воспитании. Билетер при выходе тоже задержал его.

В фойе было пусто. Тускло горели светильники. В резных рамах желтели афиши прошлого сезона, их по традиции выставляли в фойе. Застыли кресла под парусиновыми чехлами. Офицер заглянул в буфет. Там гремел рюмками мальчик в белой, на вырост, куртке, расставляя их на подносах.

— Ты не видел двух дам? Возможно, заходили освежиться сельтерской водой? — без особой надежды спросил офицер, уверенный, что беглянки отсиживаются в туалетной комнате.

— После антракта в буфет никто из дам не заходил. — Буфетчик наклонил голову с ровным пробором и ловко принялся перетирать чистым полотенцем посуду.

Офицер махнул рукой и приготовился встретить дам в фойе. Он замер, охваченный тишиной. И вдруг послышался стук каблуков. Легкие убегающие шаги. Офицер кинулся к лестнице и увидел на площадке при повороте двух спускавшихся дам. Одна из них, полная, невысокого роста, натягивала на ходу пальто. Другая, поигрывая зонтиком, не спешила. Она легко перешагивала через ступени. Ни волнения, ни торопливости не было в ее движении. Гулко отдавались шаги офицера. Он тоже на ходу натягивал шинель, выговаривая гардеробщику, который замешкался с фуражкой.

Привлеченные шумом, дамы подняли вверх головы. Улыбнулись не без приветливости и сунули по монете швейцару, распахнувшему перед ними резную дверь.

Офицер кубарем скатился вниз. Швейцар недоуменно на него взглянул: «Ваше благородие должны идти чинно, а не сваливаться с лестницы, словно студент».

Вечер был дождливым, темнота ранее обычного прикрыла дома и улицы. В косых строчках дождя дрожал свет уличных фонарей, оранжевые круги на тротуаре пересекали струйки воды.

Жандармский офицер чертыхнулся. В какую сторону могли податься дамы? Да и откуда в тихом Саратове взяться такой революционерке? Полноте, не померещилось ли ему?

Но зачем дамам понадобилось столь поспешно покинуть зал? Сомнения не оставляли его. Человек он в городе новый и, к сожалению, не мог знать, с кем сидела рядом дама, столь хорошо известная охранке по кличке Шикарная.

Невозможно, чтобы приезжими были обе. Нет, его соседка, невысокая и полная, с тихими движениями и отличным французским языком, должно быть, из местных, она, видимо, и надумала затащить гостью на концерт. Плохо, что он поддался порыву и не пытался у швейцара установить, кто эта полная дама. Бежал, как безусый юнкер. Возвращаться в музыкальное училище, пожалуй, не имело смысла. Жандармский офицер уныло оглядел улицу с редкими прохожими и недовольно передернул плечами. И все же разумнее всего объясниться со швейцаром, чем бродить под дождем в надежде на случайную встречу. Но тот разве всех упомнит?

Офицер бесцельно бродил по улицам, заглядывал под зонтики. Устал и промок. Постепенно мысли его успокоились — в управлении никто не мог знать, что он встретил в концерте преступницу под кличкой Шикарная, на карьере его это не отразится. Значит, следовало успокоиться...

Мария Петровна и Эссен вернулись в квартиру поздней ночью. Марфуша попыталась высказать неудовольствие, но, посмотрев на их промокшие пальто и сырые ботинки, на зонтики, с которых ручьем катилась вода, промолчала. Значит, опять что-то приключилось! Василий Семенович стоял бледный, от него пахло валерьяновыми каплями. Он не ответил на просительный взгляд супруги, с чувством захлопнул дверь в кабинет.

Эссен развела руками и в каком-то необъяснимом порыве обняла Марфушу. Та засмеялась и, приняв мокрое платье, быстро отправилась его просушить на кухню. Мудрости Марфуше не занимать — все может случиться, нужно, чтобы платье было сухим.

Мария Петровна понимающе улыбнулась и пошла в столовую накрывать к чаю. О случившемся не говорили. Долго пили чай с малиновым вареньем. С удовольствием съели яблочный пирог. А потом молча сидели и смотрели друг на друга. В глазах Эссен светилось виноватое выражение: действительно, едва сама не попала в историю и Марию Петровну бы подвела. Мария Петровна ругательски себя ругала, что не сумела удержать Эссен от непростительной оплошности. У нее больше конспиративного опыта, могла бы и предугадать события. Эссен молча протянула руку. Мария Петровна крепко ее пожала — когда-то им придется вновь встретиться на дорогах подполья!

Эту ночь Эссен не спала. Писала, шифровала письма, сжигала на керосиновой лампе лишние бумаги, укладывала вещи. Оставаться в Саратове становилось опасным: раз пришла ее фотография, значит, объявлен всероссийский розыск. Нужно уезжать, да и дел превеликое множество. Теперь она направлялась в Вологду.

В десять часов утра Мария Петровна, приосанившись, отправилась к знакомому адвокату. Адвокат из местных знаменитостей играл в либерализм. Изредка укрывал у себя нелегальных. Однажды ходил к губернатору, протестуя против содержания под стражей несовершеннолетней гимназистки. Как-то он отвалил двадцать рублей на партийные нужды. Но последнее время адвокат все больше отказывался от просьб. Но выхода другого у Марии Петровны нет. Нужно было обеспечить безопасный отъезд Эссен из Саратова.

Адвокат встретил ее хмуро. Подошел к окну и тихо приоткрыл портьеру, опасаясь наблюдения. Мария Петровна рассмеялась: нет, благонамеренному адвокату не грозит наружное наблюдение. Он долго говорил об опасности, которой себя подвергает, и просил его беспокоить только в серьезных случаях. Мария Петровна улыбнулась. Как всякий либерал, он берег себя для великого дела.

Мария Петровна упрашивала адвоката проводить на вокзал подругу. Подлинной причины объяснить не могла. Разговор получился долгим и неприятным. Главное, что его убедило, — вагон первого класса и красота подруги, которую она пылко расписывала.

Эссен запретила Марии Петровне провожать себя. Адвокат заехал на извозчике. К пролетке с красными дутыми шинами, чему несказанно удивилась Марфуша, вынесли коробки. Внешность Эссен произвела на адвоката благоприятное впечатление. Он галантно целовал ей ручку, подсаживая в пролетку.

Как ни привыкла Мария Петровна к искусству перевоплощения подруги, но на этот раз едва сдержала удивление. Эссен стала другой. В великолепном парижском костюме. Затянутая рюмочкой, в модной шляпке, на руках лайковые перчатки. Она сделалась выше ростом, надменной и чужой. Марфуша оробела и недоуменно вглядывалась: неужто эта гордая барыня та самая Мария, с которой она ночами на кухне распивала чай? Эссен отчужденно раскланялась с Марией Петровной — не хотела, чтобы адвокат догадался об их близости на случай возможного ареста, говорила только по-французски, напевно растягивая слова и грассируя.

Едва затих стук копыт на Малой Сергиевской улице, как Мария Петровна, прихватив дочку Катю, также отправилась на вокзал, чтобы проследить за отправкой Эссен.

Она смешалась с толпой, заняла очередь в кассу, а сама не сводила глаз с публики, стоявшей у вагона первого класса. Адвокат картинно что-то рассказывал Эссен, похохатывал, покрикивал на кондуктора, заносившего коробки в купе. Эссен опустила густую вуаль на глаза и прижимала к груди букет роз. Она кокетничала и ни разу не взглянула в сторону Марии Петровны, чем очень обрадовала ее. «Слава богу, не заметила». Около вагона суетился господин в мягкой фетровой шляпе и полупальто с бархатным воротником. Эссен сразу направилась к нему и о чем-то спросила. Он торопливо достал карманные часы. Мария Петровна приметила еще шпика, тот держался на почтительном расстоянии, словно ждал сигнала. Ударил вокзальный колокол — десять минут Марии Петровне показались целой вечностью.

Вагон качнулся, и Эссен, стоявшая в дверях, стала уплывать. На мгновение она приподняла вуаль, и такой благодарностью полыхнули ее глаза, что Мария Петровна поняла: Эссен ее приметила, да ждала последней минуты. Улыбнулась, прижала к груди оторопевшую Катю и крепко ее расцеловала.

Последнее, что она заметила, — это фигуры шпиков, подошедших друг к другу и принявшихся о чем-то спорить. Но это ее не беспокоило. Эссен была вне опасности.