Побег из Олекминска

ПОЛКОВНИК МАСЛОВ

На мундире жандармского офицера Маслова прибавилось орденов. Он раздобрел, в глазах появился тот холодный и отчужденный блеск, который свидетельствовал о многих бессонных ночах, проведенных в жандармском управлении. Теперь он, начальник отдела, получил чин полковника. Внешне он почти не изменился, словно и не прошло пяти лет с тех пор, когда он вместе с этой дамой совершал поездку из Екатеринбурга в столицу. Дама провела его, как мальчишку. Потом ее судили. Дело вышло громкое, женщину сослали в Восточную Сибирь, откуда она бежала... Позднее ее арестовали в Петербурге на каком-то собрании и отпустили по глупости судейских под гласный надзор полиции. Женщина оказалась отчаянной и убежденной врагиней существующего строя. Множество агентурных сообщений проходило через его руки, там фигурировали ее подложные имена и партийные клички. Словно хамелеон, меняла внешность — то светская дама, то работница, то жеманная барынька, то кухарка из хорошего дома... Нет, можно удивляться изобретательности и находчивости преступницы, которая каждый раз словно в песок уходила! Ума, ловкости и дерзости не занимать! Последняя партийная кличка — Зверь! Какой смелостью нужно обладать, чтобы большевики, люди не трусливого десятка, дали этой женщине такую кличку! Полицейская кличка — Шикарная...

Когда-то читал в ее досье предупреждение: при аресте сохранять особую осторожность — дама была вооружена и великолепно стреляла... К тому же она образованна и прекрасно говорит по-французски... Опасна, очень опасна!

И вот, пожалуйте, документ. Полковник развернул папку, лежавшую на столе, и поднес бумагу к глазам. С годами появилась близорукость, а к очкам пока не может привыкнуть.

«Совершенно секретно

Его превосходительству господину директору департамента полиции

Выехавшие в конце октября и в первых числах ноября с. г. из С.-Петербурга с поручениями от заграничного Центрального комитета члены «С.-Петербургского Комитета Российской социал-демократической рабочей партии» известные — «София Петровна» и Лидия Христофоровна Гобби, по полученным агентурным сведениям, организовали съезд представителей «комитетов» указанной партии, но в каком городе, пока неизвестно.

Ввиду серьезности упомянутого съезда, на котором будут присутствовать, помимо членов «комитетов», все члены «Организационного Комитета» и, кроме того, делегат от заграничного Центрального Комитета, причем, по сведениям, таким делегатом будет Ульянов или Цедербаум, покорнейше прошу разрешения Вашего превосходительства командировать в место съезда четырех филеров вверенного мне охранного отделения, а также в случае надобности разрешения вызвать нужное количество филеров из ближайших охранных отделений.

К сему считаю долгом присовокупить, что ввиду особого значения лиц, которые выяснены наблюдением за «Софией Петровной» и Гобби по Москве, Киеву, Полтаве, Екатеринославу и Воронежу, является необходимым иметь вверенному мне отделению самые подробные сведения о деятельности этих лиц, а равно не подвергать их следственным действиям без предварительного согласия с С.-Петербургским охранным Отделением.

17 ноября 1903 г. № 362».

Полковник отложил бумагу и задумчиво прошелся по ковру. София Петровна, взятая писарями в кавычки, и есть Мария Моисеевна Эссен, с которой предстоит разговор. Разговор трудный, и ему хочется быть во всеоружии. Да, он, полковник, боится встречи с этой женщиной, ибо знает и ее живой ум и быструю реакцию, и железную волю, как знает и ее уверенность в правоте своих действий. Она ничего не испугается, и, наверняка, занимается придумыванием нового побега. В побегах, как и в нелегальных переходах границы, понаторела. И каждый раз совершает переходы границы с транспортом оружия, или литературы, которую по законам империи давно приравняли к оружию.

Нужно обдумать, взвесить, как лучше вести разговор. Затребовал все бумаги из департамента полиции. За Софией Петровной, теперь она зовется так, значится немало разных дел.

«М. В. Д.

Чиновник особых поручений V класса при департаменте полиции № 65 г. Париж

12 мая 1904 г.

Его превосходительству господину директору департамента полиции

Ульянов пока еще в Женеве, но скоро уедет на два месяца «в отпуск». Надо полагать, что в Россию. Я буду следить за его выездом и предупрежу Вас по телеграфу.

Самую видную роль среди искровцев в настоящее время играет особа, хорошо известная департаменту полиции под кличкой «Шикарная». Она теперь главный член Центрального Комитета, и без нее не предпринимается ничего. Для выяснения ее личности могут послужить нижеследующие данные: близкие люди зовут ее «Нина Львовна», вообще же в партии ее кличка «Зверь». Она бывшая ссыльная... Живет она в пансионе, где находится резиденция журнала. — Полковник прервал чтение и поморщился: название журнала разобрать не удалось. — ...И я запросил о ее личности женевскую полицию.

Кроме «Шикарной», в Центральном Комитете имеются два главных члена: один постоянно разъезжает по России, а другой в Женеве управляет типографией, экспедицией и пр. Первый из них скоро вернется в Женеву и тогда поедет в Россию «Шикарная». В ближайшем будущем предполагается отправить в Россию человек десять «работников». Я надеюсь, что буду знать об отъезде этих лиц, а также «Шикарной» и постараюсь своевременно предупредить...

Чиновник Особых Поручений Ратаев».

К сожалению, Эссен — не единственная, кто играет заглавную роль в среде большевиков. Беда в том, что таких, как Эссен, в партии много. И тут уважаемый Ратаев ошибается. И не десяток «работников», которых он в донесении взял в кавычки, нет, не десятки, а сотни и тысячи их в революционном движении. И как ни старался ретивый Ратаев предупредить охранное отделение о выезде в Россию этих людей, желая их обезвреживания на границе, все равно они просачиваются и с транспортом литературы, и с бомбами, и с револьверами, и с вредоносными идеями. Обезвредят одного — его место займет десяток других. Сила, грозная сила противостоит царскому престолу, и нужно предпринять глобальные меры, чтобы уничтожить инакомыслящих. И сделать это нужно скорее... Сегодня. Завтра будет поздно. Но что сделать, как истребить революционный дух в России, полковник не знал. И оттого так неприятен был предстоящий допрос Марии Эссен.

От горьких мыслей отвлек его дежурный ротмистр. Он бесшумно отворил дверь и, стараясь не стучать сапогами, мягко прошел по ковровой дорожке. Худой. С узкими плечами. С заостренным лицом. В отутюженном мундире, с кожаной папкой. Осторожно кашлянул, стараясь привлечь внимание полковника.

Полковник стоял у окна и тоскливо раздумывал, с чего начать разговор с Эссен... Уличать ее в присвоении чужих фамилий, в проживании по фальшивым паспортам не имело смысла. Он повернул, голову и спросил не без раздражения:

— Доставили?..

— Доставили, Павел Ефимович! — Ротмистр наклонил голову, ожидая дальнейших распоряжений.

— Прекрасно... — Полковник досадливо поморщился. Сказал по привычке, ничего прекрасного не было в доставке преступницы. Предстоял тяжелый и, скорее всего, бесполезный разговор, который, кроме неудовлетворенности, ничего не мог вызвать. — Доставили... Распорядитесь, чтобы провели в кабинет, и вызовите писаря для ведения протокола... Как заключенная?

— У господ большевиков ничего не узнаешь наперед. Держится спокойной, будто вины за собой не знает... Правда, пыталась заговорить с конвоем, и я приказал его сменить... Дамочка из тех, кто разом конвой распропагандирует и побег учинит... С нее этого станет...

В голосе ротмистра озабоченность. Полковник невольно усмехнулся — значит, и ротмистру не сладко приходится.

Эссен вошла быстрым шагом. Наклонила голову и выжидательно смотрела на полковника. У дверей застыл солдат. Высокого роста, с сердитым и тяжелым лицом. Полковник жестом его отпустил. Конечно, разговор наедине внушает больше надежды. Скупым жестом показал на стул, поставленный на середине комнаты. В углу за маленьким столиком писарь.

— Вас взяли на границе, в Александровске, под фамилией Уварова... Паспорт не ваш, о чем следствию хорошо известно. Ваша настоящая фамилия?

— Разумеется, Уварова, и только излишней ретивостью полиции можно объяснить мое задержание на границе, — отпарировала дама, поправляя рукой волосы.

— Послушайте, Мария Моисеевна, я не хочу унижать ни себя, ни вас длительным выяснением имен и фамилий, перечисленных в делах. Насчитал их скуки ради не менее двадцати... Поразительно, как разбираетесь в них, как не запутались. И все же вы напоминаете гребца, попавшего в шторм, которому не суждено доплыть до берега.

— Столь поэтичный образ делает вам честь. Непонятно, что только понимаете под берегом, — учтиво наклонив голову, не без приятности ответила Эссен. — Надеюсь, не самодержавие?!

— Нет, социализм...

— Ошибаетесь, господин полковник, безусловно, ошибаетесь: до берега, символизирующего новый социальный строй, я доплыву... И непременно! — На щеках ее проступил легкий румянец.

Полковник смотрел на женщину с удивлением: единственный раз вывел ее из себя и заставил волноваться. Как свято верит! Безумие какое-то...

— Хотя мы с вами явно веруем в разные социальные устои, предстоит разговор, о важности которого нет нужды напоминать. Вы сидите в доме предварительного заключения не первый месяц. И я, как начальник отдела жандармского управления, пригласил для весьма обстоятельного разговора. Я не льщу себя надеждой на откровения с вашей стороны, но уповаю на элементарную разумность. Долгое время вы скитались по России по паспорту Дешиной Зинаиды Васильевны, потом Инны Христофоровны Гобби, потом Уваровой, потом... Впрочем, не будем заниматься пустым препирательством: Дешина, Гобби, Уварова... Суть одна: ваше непримиримое и враждебное отношение к существующему строю. Конечно, коли вы будете упорствовать, что вытекает из докладной записки следователя, то для суда будет достаточно и факта проживания под разными паспортами. Действие уголовно наказуемо... Как известно, обвинение в бродяжничестве несет наказание каторгой до пяти лет.

— Важный разговор не начинают с угроз тюремного заключения. Не правда ли, в устах жандармского полковника угроза — лучшее доказательство демократии и свободы! — прищурила синие глаза Эссен.— Кстати, зачем угрожать тюрьмой, когда я нахожусь в заключении?! И допрос устрашающий! В Сибири бытует пословица: «Бродяги угрожают, тем и держат всех в страхе». Не хочу сравнивать вас с бродягой, но согласитесь — метод весьма недостойный.

Часы отбили пять ударов. Гири скрипя поползли вниз. Медные. Блестящие в солнечных лучах.

Стоял ясный сентябрьский день, которыми так богата ранняя осень. Солнечный. Без единого дуновения ветра. С голубым до синевы небом, когда покоем окутана вся природа.

Эссен ощущала тепло солнечных лучей, которыми был залит кабинет, — такой разительный контраст с камерой. Сырой и убогой. Она взглянула на полураспахнутое окно и увидала решетки. Решетки! Те же самые, что и в камере. Погас торжествующий день, а благообразный полковник стал обычным тюремщиком, в силу давнего знакомства претендующим на доверительный разговор. Эта мысль показалась Эссен столь забавной и смешной, что она улыбнулась.

— В доме предварительного заключения установили подложность паспорта. Вас опознали по карточкам, заведенным на Дешину. Кстати, в тот раз вы просидели в тюрьме несколько месяцев и усердно занимались пением. — Полковник радовался возможности нанести женщине удар. — И надзиратели узнали вас, назвав Зиной и певуньей.

— Ну и что следует из этого факта? Вы говорите об этом с возмущением, словно я обманула чье-то доверие. Разве до этого случая вы мне симпатизировали?.. — И опять она усмехнулась краем губ.

— Следствие отличает точность и необходимость выяснения обстоятельств дела: Дешина, Гобби, Уварова, Эссен...

— Полноте, господин полковник, факт обычный в подполье и не столь редко встречающийся... Обвинение строится на песке, все складывается как и в истории с Дешиной... Да, ездила по городам... И что? Меня отличает любовь к путешествиям. Ездила под чужим паспортом... И что? Подумайте о сложности выправить паспорт для незамужней женщины... Женщина вписана то в паспорт отца, то мужа... Возможно ли женщине получить собственный паспорт? Тысячи сложностей на пути. Это одно из безобразий, которое наталкивает на понимание неблагополучия общественного строя. Вот и приходится женщине, испытывающей страсть к путешествиям, идти на маленькие хитрости.

— Маленькие хитрости?! — возмутился полковник, и щеки его затряслись от негодования. — В качестве агента газеты «Искра» вы объездили чуть ли не все городские комитеты и как член Центрального Комитета партии делали информацию о расколе на Втором съезде. И везде боролись за принятие большевистской резолюции, поддерживающей Ленина. Кстати, к чужим фамилиям, которыми вы пользовались, можно прибавить новую — Соболева. — Полковник водрузил очки и, покопавшись в бумагах, прочитал донесение: — «...Департамент полиции был уверен, что «Шикарная» есть на самом деле Соболева. Прописывалась она по паспорту Инны Гобби. Однако по агентурным данным департамент полиции установил 11/XII идентичность «Шикарной» с Дешиной. По разосланным фотокарточкам Дешину признали Саратов и Ростов. Екатеринославские агенты не признали, но агент, — полковник проглотил фамилию, — видевший «Шикарную» на собрании в Екатеринославе, признал. В Саратове было произведено 19 обысков и были арестованы Лебедев, Смидович, Калашников и Четвериков. В Ростове — 21 обыск и 6 арестов».

Полковник закончил чтение и многозначительно замолчал.

— Нашли чему удивляться — обыскам и арестам! — не без ехидства отпарировала Эссен, не отрывая глаз от лица полковника Маслова. — В России обыски и аресты следуют безо всякой причины, берут правых и невиновных, лишь бы числом поболее. Обыски следуют, как и аресты, профилактические. Вы можете объяснить значение этого слова: «профилактический обыск», «профилактический арест»... И это практика департамента полиции, правительства. Вы хотите взвалить на меня ответственность за обыски и аресты? Очень странно. Полиция найдет повод для безобразия, найдет повод проявить над человеком насилие. Кстати, в прошлый арест несуразность первоначального обвинения против меня вынуждено было признать и следствие. Не от хорошей жизни полиция выдала проходное свидетельство в Одессу, а грозились долгой ссылкой в Архангельскую губернию.

— И до Одессы вы не добрались... Исчезли, как водится... Исчезли, чтобы объявиться за границей. Кстати, все резолюции, которые под вашим давлением принимались на собраниях, зашифровывались и пересылались Ленину Владимиру Ильичу. И делали это именно вы, Мария Моисеевна. Факт сомнению не подлежит... Вы принадлежите к ленинскому окружению, убежденному и опасному. — Полковник поднял глаза и, не уловив на лице заключенной растерянности, подумал: «Чего от нее ждать?!» И все же продолжал: — В тот раз исчезли вы из поля зрения наблюдения в Екатеринославе... И на вокзал не пришли, след был утерян...

Эссен молчала. И действительно, в Екатеринославе она решила бежать. Наблюдение велось столь открыто, что никакие хитрости не помогали. И ей, не пугливой, все чаще приходила мысль, как бы не навела шпиков на организацию социал-демократов. Мысль столь тягостная, что реветь хотелось. Выявляли связи — вот почему она оставалась на свободе. И решилась. Вечером поздно ввалилась в дом товарища и попросила отвезти на маленькую станцию, чтобы шпиками там и не пахло. Ранним утром ее, закутанную шалью, отвезли на полустанок на лошаденке. Вещи Шикарной сложила в узел до лучших времен. Время было такое тревожное. Ленин вышел из редакции газеты «Искра». «Искра», которую неоднократно доставляла в Россию то в чемоданах с двойным дном, то через контрабандистов, стала меньшевистской. Нужен был новый съезд...

И Эссен включилась в борьбу за его созыв. Мелькали города Сибири, Урала, Кавказа... Сколько верст она исколесила, сколько городов повидала, скольких людей повстречала! И вновь уезжала в Женеву к Ленину. Нужно было отчитаться о проведенной работе, рассказать, чем живет партия.

— Ваша встреча в апреле 1904 года с Плехановым произошла в Париже? Кстати, в Париж вы были посланы Лениным? Объясните цель поездки... — Полковник говорил вкрадчиво, осторожно, словно экономил слова. — Каково ваше впечатление о Георгии Валентиновиче?.. Заодно уточните и дату своего приезда в Париж.

— Я такого эпизода не припомню... Не имею чести быть знакомой с Георгием Валентиновичем.

Эссен отказалась от ответа, да и вообще отвечать по существу не следовало. Никаких конкретных данных не должен содержать ответ. Это единственная правильная тактика во время следствия.

— Разве речь не шла о практике рабочего движения в России? Не касалась руководящей роли Ульянова-Ленина в партии?!

Полковник ставил вопросы и терпеливо ждал ответа.

— Коли не было встречи, так не было и разговоров! — недоуменно ответила Эссен, посмеиваясь синими глазами. — Очень трудно вести разговор, когда собеседник руководствуется одному ему известными и, в общем-то, ошибочными понятиями.

— Хорошо... С какой целью вы были направлены Лениным в Россию?

Полковник не замечал выпадов Эссен. Внимательно смотрел на ее лицо и думал: что удерживает эту женщину в рядах социал-демократии, что придает силы переносить тяготы подполья? Сколько возможностей она, обаятельная и образованная, имела бы, если бы распорядилась жизнью по-другому... И все же предпочитает скитания, каторгу, невзгоды. Пожал недоуменно плечами и сказал:

— Напрасно упорствуете. Известно, цель была поставлена немалая — подготовка к Третьему съезду партии. Третий съезд... Данные, какими вы располагаете относительно подготовки съезда, были бы бесценными для охранного отделения... Подумайте...

— Не трудитесь продолжать, полковник. — В голосе Эссен такое пренебрежение, будто обращается к половому в трактире. — И не забывайтесь, милостивый государь...

Полковник с трудом сдержал гнев. Глаза потемнели, он достал портсигар и закурил, стараясь скрыть волнение. Удивительно трудно вести допрос! И какая открытая насмешка! И так ведет себя женщина, о которой полиция располагает исчерпывающими сведениями! На что она надеется? О чем думает? И так унижает его, полковника министерства внутренних дел!

Подумав, раскрыл папку и просмотрел письмо, перехваченное полицией. Помедлил и протянул его для прочтения Эссен.

И опять тягуче звонили часы. Вой, как в кладбищенской церкви при отпевании покойника. Эссен устала и от допроса, и от нечеловеческого напряжения. Была искренне расстроена: многое известно полковнику, и причем из первых рук. Значит, в партии провокатор. Как горестно об этом думать!.. Провокатор! И опять какой-то бумагой размахивает полковник, и опять немалый подвох...

— Потрудитесь дать объяснение следствию по поводу вашего письма. — Полковник положил на столик под зеленым сукном бумагу и встал, боясь за ее сохранность. От этих социалисток жди беды!

Эссен наклонилась и, зная о запрещении брать бумагу руками, прищурив глаза принялась читать:

«Химический текст. 14 августа 1904 года.

19 июля. Мои дорогие, спешу послать весточку о себе. Как вам уже известно, я взята в Александровске с паспортом Уваровой. Там мне предъявили мою фотографическую карточку и заявили мне, что я не Уварова и не Дешина. Препроводили меня сюда в Питер, сижу в предварительном пока под фамилией Дешиной Зинаиды Васильевны. И здесь на допросе мне сообщили, что им известно, что Дешина давно-де замужем и что я и в прошлом году сидела не под своим именем и т. д. «Кто же вы, этого мы пока не знаем, и если не узнаем, то будем судить вас, как бродягу». Мне в Александровске удалось вот что узнать — примите к сведению. В Берлине, уже, кажется, четвертый год, очень близко к транспортной организации С. Д., если не в ней самой находится предатель, он православный, лет 30-35, блондин, с русой бородкой, жандармам известен под фамилией Гарин. Все провалы в Александровске есть дело его рук. За последнюю неделю было арестовано четыре человека с литературой, 2 студента и 2 студентки. Им заявили еще до обыска, что везут они литературу на себе в таком-то количестве и таких-то названий. Обо мне была накануне получена телеграмма, что я еду по паспорту Уваровой в понедельник. Что за мной в Берлине следили, это несомненно, но знать, что я еду в понедельник, мог только свой человек. Итак, примите это к сведению и разберите досконально, а пока надо прекратить в Берлине все дела и по возможности разъехаться всем оттуда. Ну, вот и все, что я могу сообщить. О себе писать не стоит, сами понимаете, каково настроение. Так глупо пропасть. Обидно до смерти. Даже жить не хочется. И без меня, конечно, жизнь пойдет, я знаю это, но мне-то без этой жизни не жить. Ну, всего, всего лучшего. Крепко всех обнимаю. Всех помню, всех люблю и жду весточки».

Эссен читала с болью. Перехватили ее письмо, посланное со всякими предосторожностями в Берлин. Значит, предупреждение о провокаторе не дошло до назначения. Провокатор продолжает делать черное дело. В том, что ее предал провокатор, сомнения нет. Она могла назвать его имя, поэтому дала такие точные приметы, уверенная, что товарищи разберутся. Сколько бед принесет, коли его не обезвредить!

От огорчения зазвенело в ушах и кабинет раскачивался, как палуба при шторме. Это ощущение стало повторяться на допросах с досадным постоянством. Она кинула быстрый взгляд на полковника Маслова. Нет, удовольствия господину полковнику она не доставит: и подлинных чувств не выдаст, и в обморок не упадет. Придвинулась к спинке стула, ища опору. И молчала.

— Прочитали?! — Голос полковника доносился откуда-то издалека. — Государство обладает аппаратом, да-с, превосходно поставленным сыскным аппаратом, и всякие запирательства ставят вас в смешное положение.

Эссен, овладев собой, рассматривала полковника с интересом и не без иронии. И этот взгляд его возмущал. Он откашлялся и сухо спросил:

— Признаете письмо? Что вы имели в виду, когда информировал и о так называемом предателе партию?

— Конечно, письмо своим не признаю! — рассмеялась в лицо полковнику Эссен. — Поскольку не признаю, то не могу ответить на вопрос, что имела в виду безымянная корреспондентка.

— Письмо не безымянное, а подписано партийной кличкой Сокол. И это ваша кличка, Мария Моисеевна. — Потеряв терпение, полковник стукнул кулаком по столу: — Ваша...

— Гнев — не лучший советчик в делах следствия! — презрительно бросила Эссен. — Ваша ошибка — в большой самонадеянности. Видите ли, все-то вы знаете лучше меня... Но дело не только в знании, а в доказательствах. А доказательств нет! К тому же допрос продолжается пять часов... Я устала отчаянно, да и у вас такой возбужденный и замученный вид... — не отказала себе в удовольствии. — Больше не скажу ни единого слова.

— Скажете! Будете упрашивать, чтобы выслушал вас, любезная Мария Моисеевна, да времечко будет упущено! — кричал полковник, поднявшись во весь рост. — Скажете!..

— Стыдитесь! — Эссен холодно блеснула синими глазами.

Полковник яростно нажал кнопку звонка.