Побег из Олекминска

ВОСТОЧНАЯ СИБИРЬ

В красноярскую пересыльную тюрьму партию пригнали поздним вечером. Было отчаянно холодно. Несколько часов партия стояла под моросящим дождем, дожидаясь, пока конвой сделает перекличку. На беду, конвой был мертвецки пьян и не мог сосчитать тысячную партию. Каждый раз, когда унтер пальцем с грязным ногтем подводил черту в бумагах, происходил конфуз: или не хватало доброго десятка осужденных, или появлялись приблудшие тридцать. Унтер оторопело смотрел на бумагу, шептался с солдатами и опять приступал к перекличке. Процедура эта долгая. Партию выстроили у вокзала, оцепив площадь. Стояли с винтовками солдаты. Злые. Невыспавшиеся. И сердитыми голосами бросали команды. Из партии выходил тот, кого выкрикивал унтер, и становился по другую сторону площади. Переходил человек медленно, и уголовные сопровождали его переход непристойностями. Дождь накрапывал сильнее, унтер простуженным голосом, опустив на кончик носа очки, выкликал одного за другим. Дошла очередь и до Эссен. И она, прижимая узелок с вещами, перебралась на другое место.

Пальтишко, подношенное двухгодичным пребыванием в уфимской тюрьме, почти не грело и удивляло Марию странной особенностью впитывать воду. Кажется, и дождя-то настоящего нет, а пальто можно выжимать! И опять выкрикивал фамилии унтер, коверкая их до неузнаваемости.

Наконец, испугавшись сгустившихся сумерек, унтер, махнув безнадежно рукой, передал папку со списками офицеру. Тощий и злой офицер в пересчеты «кобылки» не вмешивался. Он устал от подобных сцен и, обругав унтера пьяной свиньей, приказал партии трогаться.

Красноярская тюрьма мало чем отличалась от уфимской. Частокол. Глухие корпуса с едва приметными окнами. Полосатая будка с застывшим стражником в тулупе. Партию запускали во двор по частям, и надзиратели быстро и умело рассовывали людей по камерам.

Начальник красноярской тюрьмы торчал на специально сделанном возвышении, молча наблюдая за размещением партии. Сквернословили уголовные, звенели кандалами каторжники, кричали дети... Каждый раз у Марии болезненно сжималось сердце, когда доносились испуганные голоса женщин, пытавшихся образумить детишек.

Да, реальная действительность! Перед царем-батюшкой каждый виноват, в особенности детишки.

Против ожидания, Эссен этап перенесла хорошо: легко свыкалась с людьми и нашла многих, которым могла облегчить участь. Как только стало известно о ее ссылке в Восточную Сибирь сроком на пять лет, дядька Степанов, возмущенный ее двухгодичным одиночным заключением, вызвался передать в город записочку. Тюрьма почти каждого готовила к этапу. Передавались от незнакомых теплые вещи, дарились заветные запасы. Так и она в незнакомом городе оказалась хорошо собранной в дорогу. И платок, и валенцы, и кофта грубой вязки, и пара шерстяных носков. Однажды с большим трудом дядька Степанов приволок овчинный полушубок, она замахала руками, уверенная в достоинствах своего пальто. Дядька Степанов обругал ее и, весьма недовольный, возвратил полушубок владельцу. На этапе Мария жалела об этом. Кругом вопиющая нищета. То женщина бредет в рваных ботинках, на руках кашляет малыш. Мария, не задумываясь, отдала свои валенцы. Варежки разделила по товаркам. Старухе, которую по возрасту и наказывать было бессмысленным, отдала кофту.

Политических тюрьма принимала позднее. Они стояли в сторонке и ждали, как разместят уголовных. Политических было пятеро. Трое мужчин. И она с миловидной женщиной из Уфы.

Эссен радовалась. Наконец-то камера, и не одиночная, в которой можно разучиться говорить. Людмила Александровна Волкенштейн, народоволка, заключенная в одиночке Шлиссельбурга, едва не потеряла голос. От долгого молчания голосовые связки атрофировались, и при стычке с начальством крепости она, открыв рот, не услышала собственного голоса. Связки атрофировались, голос пропал. Сколько потребовалось терпения, чтобы его восстановить! Теперь есть напарница, вдвоем и времечко лучше коротать...

Наконец и ее, окоченевшую от холода, вызвали в тюремную канцелярию. На прощание она улыбнулась товарке, уверенная, что встретятся в камере.

В канцелярии, освещенной лампами, висел удушливый запах керосина. Начальник тюрьмы сидел за столом и срывал сургучные печати с пакета. На полном обрюзгшем лице усталость. Что-то недовольно ответил офицеру конвоя и внимательно посмотрел на Эссен, стоявшую перед ним. По мере чтения бумаги лицо его приняло озабоченное выражение.

— В шестую одиночку! — бросил резко.

— Почему в одиночку?! — не вытерпела Эссен. — Я предпочитала бы сидеть вместе с другой политической. — Просьба самая невинная...

— Невинная... — взревел начальник, поднимаясь во весь рост. — Нужно, голубушка, отличаться примерным поведением, чтобы беспокоить начальство просьбами.

— «Примерным»... — не без издевки передразнила Эссен. — При примерном поведении в тюрьму не попадают... «Путь, усыпанный цветами, никогда не приводит к славе», — уточнила она. Заметив, как озаботился начальник, пояснила: — Это не мои слова, а француза Лафонтена. Кстати, он писал превосходные басни...

— Вот и прекрасно! В одиночке вам будет сподручнее их повторять! — гневно ответил начальник тюрьмы и властно приказал: — В шестую...

Старший надзиратель делал начальнику тюрьмы непонятные знаки, но тот не обратил на него внимания.

Эссен отправилась по длинным тюремным переходам. Начальник из самодуров. «В шестую... В шестую»... — передразнила она его. Да, и каким он может быть, имея круглый год дело с бесправным и обездоленным людом?! Жаль, быстро увели, а то почитала бы басенку... Еще успеет... От нее, как от судьбы, не уйдет начальник... Главное, в тюрьме не распускаться и использовать каждый повод для столкновения с администрацией.

Миновали один переход, миновали другой... Прошли через дворик к зданию, напоминавшему склад. Впрочем, какая разница, тюрьма или склад, — все окна в решетках и двери на железных навесах.

Наконец надзиратель остановился и, подняв фонарь, начал отыскивать ключ в большущей связке. Покопался и подкинул его на ладони.

Таким ключом не камеру запирать, а крепость. Усмехнулась Мария. Тяжеленный. Литой. С крупными бородками. И витой головкой. Надзиратель вновь взглянул на женщину и вложил ключ в дверь.

Камера показалась просторной. За эти два года тюрьма встречала Эссен сыростью и затхлостью, а здесь пахло кожей.

«Чудеса в решете, — решила Эссен, выработавшая привычку ничему не удивляться. — Хорошо, камера не сырая, а к запаху привыкну... Жаль, от людей далеко, но не одна же я здесь?!»

Женщина быстро разделась, сложила вещи в узелок и положила под голову. Повернувшись лицом к стене, она быстро погрузилась в сон.

Во сне она оказалась на Волге. Был солнечный день. Сидела на берегу и смотрела, как играл в камышах Фима. Вместо лица у брата сплошная маска — она старалась поймать его взгляд, но не могла. Она хотела подозвать мальчика, но тоже бесполезно.

И вдруг орел распростер над Фимой огромные крылья, когтистыми лапами приготовился его схватить. Мария стала сильно кричать, чтобы предупредить брата об опасности, но тот выводил на дудочке странную и однообразную мелодию. От ужаса она не могла пошевелить ни рукой ни ногой. И голоса своего не слышала. И тут орел схватил мальчика за старенькую сатиновую рубаху и понес на какие-то горы. Мария закричала во весь голос. В воздухе повис брат с бескровным лицом. Орел, бросив мальчика, стал кружить над ней. Стало темно, поднялся ветер, и уныло шуршал камыш. Орел падал с высоты камнем на нее, распластанную, и старался запустить когти в лицо. Она почувствовала огромную тяжесть. Тело сделалось непослушным, словно ее прикрутили к доске толстыми веревками. Как бьется сердце!.. Как мучительно она вертит головой... Каждое движение делала с напряжением, стараясь увернуться от орла. И почему на Волге так темно и душно?.. Как помочь Фимочке, коли орел не дает поднять головы? На Фимочку набросилась новая птица... Он не кричал, а плакал тоскливо, на одной ноте плакал. Звуки разрывали сердце Марии. «Нужно что-то делать! — лихорадочно думала она. — Но главное — подняться и прогнать орла». Она стала драться, отпихивая орла руками. Руки наталкивались на что-то мягкое, липучее. У орла не было перьев. Пальцы касались скользкого тела. И Мария холодела от страха.

Мария заставила себя проснуться. Облегченно вздохнула, радуясь, что кошмар остался во сне. В камере душно. Она села на койку, и что-то тяжелое плюхнулось на пол. Девушка покрутила головой не в силах понять происходившее. Господи! Падали крысы... Крысиное повизгивание во сне ей казалось однообразной песней. Принялась быстрым движением отрывать крыс, с наглостью ползавших по ней. Живой! Господи, да что за напасть! Дрожащей рукой зажгла свечку и ужаснулась. Пол шевелился, его укрывали серой пеленой крысы. Противно пищали, дрались, свивались в клубки. Лихорадочно вскочила и подбежала к двери, принялась бешено колотить.

— Откройте... Откройте... — закричала она осипшим голосом.

Волчок щелкнул, и появился глаз надзирателя. Неестественно большой и внимательный. Этот глаз всегда вызывал недоброе чувство, а в данный момент являлся продолжением кошмара.

— Крысы... Крысы... — Мария прохрипела и, обернувшись, увидела живой пол.

— Не могу открыть, барышня, — быстро ответил надзиратель, чувствуя по взволнованному голосу беду. — Потерпите до утра... Крыс здесь тысячи несметные... В этой пристройке был склад... Вечор перед прибытием арестантов товары перенесли в другое помещение — вот голодные крысы и лютуют...

— Так отоприте дверь и выпустите меня в коридор... Вы же человек...

— Сочувствую, барышня... Времечко-то позднее... По инструкции ключи во избежание побегов у дежурного по тюрьме... Его кричи — не докричишься! Их благородие в другом здании... Здесь мы с вами одни. У меня самого поджилки трясутся... Всю ночь слышу их возню да повизгивание... Пронеси, матерь божья, заступница! — Надзиратель говорил сочувственно.

И глазок закрылся. Послышался характерный стук металла, и последняя ниточка, связывающая Марию с миром, оборвалась. Идиотизм-то какой: сажают женщину в пакгауз, из которого вынесли товары... Толпища голодных крыс становятся ее соседями. И в этом каменном мешке ее, единственную, стережет надзиратель.

У надзирателя к тому же отбирают ключи от камеры, где посажена женщина... А если стихийное бедствие? Если пожар? Крысы?.. Нет, он не может оказать помощь ей, женщине... Нет, идиотизм не имеет предела...

Эссен от бессилия продолжала стучать кулаками. Пыталась сорвать решетку на форточке. Бесполезно. Ногти ломались, а дверь не поддалась.

Вновь оглянулась назад и обмерла. Крысы двигались в ее сторону.

Испытывая тошноту, она прыжками пронеслась по живому полу. Позднее не могла понять, как ей удалось схватиться за ржавые оконные решетки, да еще с узелком в руках. По тюремной привычке она с узелком, где были запрятаны вещицы, не расставалась.

Оконце в решетках высокое, и нужно было с акробатической ловкостью уцепиться за него. Страх — могучий помощник. Она висела на руках и с ужасом смотрела вниз: что будет, коли не выдержит и упадет?...

Она болтала в воздухе ногами, стараясь как можно больше сделать шума. И еще боялась заснуть. Как ни дико ее положение, но долгая дорога и смертельная усталость способны были усыпить ее. В Верхних Карасях в типографии она, засыпая, продолжала крутить валик. Сон для усталого человека — опаснейший враг. Вот и сейчас может уснуть и сорваться в крысиное месиво. Нет, только не спать... Она переменила положение и ударом валенка сбила крысу, ползущую по стене.

— A-a-a!.. — кричала она, с тоской поджидая рассвета.

Первую ночь в красноярской тюрьме она никогда не забудет. И как бы потом ни было трудно, как бы от горя ни сжималось сердце, она не испытывала такой безысходности, страха и унижения, как в борьбе с крысами.

Первые лучи солнца принесли успокоение. Она вновь подтянулась на руках и, стараясь как можно больше произвести шума, забила ногами о стену. Узелок ее с вещицами упал. И крысы принялись в драку делить нехитрые пожитки. В мгновение остались лохмотья от варежек, связанных подругами по тюремному коридору, съедены кожаные ботинки, которые берегла на лучшие времена... Что было бы с ней, коли крысы добрались бы?! Значит, правдой был рассказ, услышанный в Толстовском комитете, что во время голода в Самарской губернии детишек загрызали крысы.

Солнечные лучи золотили решетку. Обстановка камеры проступала все явственнее. Нещадно дымила свеча. Яркий язычок наклонился в сторону, и свеча оплыла слезами. Пробили часы тюремной церкви... Слава богу, пять часов. Значит, жизнь пробуждается.

И действительно, в коридоре послышались шаги. Торопливые голоса. И дверь камеры распахнулась. На пороге стоял надзиратель, растерянный и обеспокоенный.

— Слава богу, живая барышня...

Эссен, чувствуя, что силы ее покидают, свалилась с окна. Стояла и смотрела на разорванные вещи. Только теперь она поняла весь ужас происходившего...