Побег из Олекминска

ДОМАШНИЕ ВЕЩИ

Жарким июньским днем 1899 года в Екатеринбурге по дороге к вокзалу неторопливо ехала телега, груженная домашними вещами. Два ящика, для прочности скрепленные железными обручами, и мешок, из которого в разные стороны торчали несуразные предметы. Сверху возвышалась клетка с птичкой, стол с опрокинутыми ножками и пара венских стульев. Явно хозяйка была не из богатых.

На телеге, свесив ноги, покачивался парень лет двадцати пяти. Начищенные сапоги гармошками. В синих домотканых брюках, наползавших на голенища. В рубахе, расшитой крестиком и перехваченной тонким пояском. В жилете. И при цепочке. Голова густо смазана репейным маслом. Волосы, зачесанные на прямой пробор, подчеркивали округлость лица.

Напротив него восседала девушка. С задорным лицом. Франтиха. Ситцевая юбка в оборках. Кофта с длинным рукавом, отделанная оборками. Голова покрыта цветастым платком. Девушка держала в руках кадку с фикусом и глазела по сторонам.

На ухабе телега подпрыгивала, и вещи от тряски грозили рассыпаться. Девушка ловко подхватывала стулья и обещала пожаловаться барыне, коли произойдет какая неувязка. Временами чувствительно толкала локтем парня и просила его поправить вещи. Парень ловко спрыгивал на землю и, покрикивая на служанку, натыкался на кадку с фикусом.

— Чертова дура, так и не убрала кадку с фикусом! Ась? — Парень прикладывал ладонь к уху и шутливо ожидал ответа. — То-то. Ни одна баба не повезет в другой город фикус — эдакая невидаль, словно там своих нет! И говорил, да все по-своему... Ум-то весь на косы истратила...

Кухарка посмеивалась и крутила головой, осторожно оглядывая кадку и боясь сломать крупные глянцевые листья.

Парень закуривал папироску, неумело пуская дым кольцами — видно, курил для форса, — опершись о край рукой, легко вспрыгивал в телегу.

Возчик в ситцевой рубахе с оторванным воротом в разговор не вмешивался. Поглубже напяливал выношенную войлочную шапку и уныло подгонял лошадь, щелкая кнутом.

Его дело сторона: подрядился везти вещи на станцию, а сохранность кадок да ящиков его не касается — пропади они пропадом. Да и деньги-то небольшие — полтина серебром. За эти деньги на телегу посадили и приказчика и кухарку. Совсем народ обнаглел — ни стыда ни совести. А кадку свою нехай везут на экватор. Возчик усмехнулся. Возчик считал себя грамотным, окончил первых два класса церковноприходской школы, и экватор был самой большой премудростью, узнанной им. В глубине души он в существование какого-то экватора, конечно, не верил.

На вокзальной площади пылища. У подъезда щеголеватые пролетки на красных дутых шинах. Лошади сытые, так и играют. Конечно, и барышни городского головы прикатили. Так и есть, от цветника глаз не оторвать — барышни все в лентах, в шляпках, да еще с зонтиками. При таком солнце, да с зонтиком! Возчик зонт признавал при дожде, а эти господские причуды не уважал. Ишь моду взяли от красного солнышка закрываться! Бродили худые собаки с впалыми боками. И почему-то все желтые. В глазах тоска. У коновязи сновали воробьи. Голодные, в поисках овса прыгали по отполированному бревну коновязи — ждали своего часа. Напротив трактир. С пьяной гульбой и криками, вырывающимися из открытых окон. Тут и парнишки с босыми ногами, продающие по копейке стаканами студеную воду, и лотошники с пирогами с начинкой из потрохов. Вот один зазывает на пирожки с повидлом. Ишь ты, голосистый какой, оглушил всех. «Сладкие пирожки... Сладкие пирожки...» Возница нахмурился — ты найди сначала копейку свободну, а потом уже кричи: «Сладкие пирожки». И возница в сердцах сплюнул, рассерженный. Торговка держала на палочке петушков из сахара, мусоля их в грязных руках. Сновали цыганки. С висячими серьгами в ушах. В грязных юбках. С детьми, привязанными тряпками к спине. Детишки тоже чумазые. С блестящими глазами и белыми зубами. И около цыган собаки. Крупные. Лохматые. С высунутыми языками, жарко дышащие, и с большими клыками.

Возчик торопливо привязал лошадь к коновязи и, глядя на кухарку, сказал виновато:

— С устатку-то стаканчик кваса пропустить надобно... А то тучка-то заходит. — Мужик почесал затылок и, надвинув на глаза шапку, двинулся вразвалочку, довольный своей находчивостью.

Кухарка улыбнулась — почему тучка, которой-то на небе нет и в помине, должна требовать стаканчик кваса?

Кухарка принялась гладить собак, подбежавших к телеге, и, купив на три копейки колбасных обрезков, потихоньку принялась подкармливать. Собак любила с детства, и бродячих жалела до боли. По понятиям обывателей, каждая собака должна себя сама прокормить. Да где тут... Придумали такое от горя. У народа-то каждый кусок хлеба на счету.

Вернулся приказчик в жилете и при часах. Кажется, он разузнал, где нужно сдавать вещи в багаж. Вещи должны пассажирской скоростью с поездом пятый-бис прибыть в Кунгур. А из Кунгура — в Саратов, а затем — в Петербург. Три пересадки! Большая заботушка такой груз в столицу доставить.

Мария сидела на телеге и радовалась, что обзавелась паспортом. Конечно, в подполье паспортов не выбирают и на фамилии не смотрят. Достали настоящий, так называемый «железка», ну и хорошо. А какая там фамилия?.. На этот раз паспорт ей одолжила дочка купца-золотопромышленника. По существующим порядкам паспорт у девицы появлялся лишь в том случае, если она уезжала из дома в дальнюю дорогу — за границу или в Петербург. А так зачем? Девица вписана в родительский паспорт, а коли замуж выходила, то в мужнин. На этот раз фамилия в паспорте была Собакина. Да-с, Собакина. Девица приехала на летние вакации из Петербурга, где училась на Бестужевских курсах. Через сочувствующих отдала Марии паспорт и помогла соорудить весь маскарад с перевозкой отпечатанной нелегальной литературы. Кудрин изображал приказчика. И с радостью... Кажется, нет такой роли, на которую бы он не согласился ради Марии. И приказчик из него получился ретивый. Покрикивает, неумехой обзывает, а в глазах такая нежность, что у Марии голова кружится. Марий нужно ехать в Петербург. Кудрин достал паспорт на имя госпожи Собакиной и деньги и шестьсот экземпляров сборника «Пролетарская борьба», отпечатанного в Верхних Карасях, упаковал, и идея перевоза нелегальщины среди домашних вещей принадлежала ему. Конечно, была и несуразность — кадка с фикусом! Без этой кадки по городу и проехать, по словам Кудрина, невозможно. И так ящики неподъемные, сборники многостраничные. Вот и пришлось забросать книги ветошью, рогами, решетками и прочим барахлом. Именно так переезжал средний обыватель из города в город. А возница из местных. Подрядили мужика, тот и согласился.

Оказалось, что багаж принимают не на станции, а у пакгаузов. Унылые длинные строения, иссеченные дождями. Пришлось ехать. Заскрипели колеса, рванула, натужившись, лошадь, да собаки припустились с ленивым лаем за телегой. С громким кудахтаньем очумело взлетали куры, едва не попав под телегу. На приехавших у пакгауза никто не обратил внимания.

Весовщик, сняв форменную тужурку, резался с каким-то бродягой в карты. Сидел в пыли на траве и смачно кидал карту за картой. Очевидно, ему везло, и он не хотел прерывать игры. После почтительных слов Кудрина кладовщик искоса поглядел на вещи, привезенные на телеге. Кладовщик оттягивал время и приказывал развернуть телегу каким-то особенным образом, чтобы легче было взвесить вещи. Никто его не понимал, да и сам он не знал, чего требовал.

Мария решила в перебранку не вступать. Не женское это дело.

Весовщик придвинул рукой пятаки и громко вскрикнул. Играли в очко на деньги. Бросая замызганную карту, весовщик каждый раз старался передержать ее в руках и заглянуть к напарнику.

Кудрин присел на корточки и стал помогать напарнику весовщика угадывать карты. Парень повеселел, весовщик недовольно поднял брови. Наконец, при третьем проигрыше, сказал резко и встал:

— Нет, дела так не пойдут! Елки-моталки... — Хотел выругаться, но, взглянув на девушку, безнадежно махнул рукой. — Уходь, уходь, говорю тебе! — кричал он на Кудрина.

Теперь играл возчик, достав из бумажки спрятанные под шапкой несколько копеек. И опять весовщик прикидывал да подталкивал своего соседа. Кудрин с живейшим участием крутился около весовщика и пригласил его составить партию.

Мария снесла с телеги кадку с фикусом и поставила ее на весы, напоминавшие железнодорожную платформу. Обошла весы и неумело стала двигать по шкале стальную метку.

— Эй, девка, не балуй! — Весовщик сердито нахмурил брови. — Куры полоумные, все им смешки, а тут государева служба.

— Так давай, черт лысый, делом занимайся! — не выдержала Мария. — Жара, как в Африке, а у меня фикус!

Мужчины загоготали. Фикус?! Гм...

— Вот коли бы гусей забитых держала, то я бы, может, поспешил. — Весовщик повеселел: его противнику не везло. Слава богу, опять при деньгах. — А то фикус...

Теперь уже сидел на земле Кудрин. Картуз лежал на траве, и ветер теребил густые волосы. На лице азарт. Хитро подмигнул Марии и, вырвав засаленные карты у парня, ждал весовщика. Тот раздумывал, внимательно вглядываясь в лицо Кудрина, и махнул рукой. Грузно опустился на колени, словно в церкви, и поставил пятак на кон. Играли с остервенением. Неохотно открывал карту Кудрин, на которую весовщик накидывался коршуном. При проигрыше Кудрин рычал, как от боли, а весовщик, закатывая заплывшие глазки, восторженно крутил головой и хлопал себя по коленям. Весовщик явно жульничал, менял карты, подглядывал. Кудрин для вида протестовал. Наконец все три пятака оказались в потной ладони весовщика. Он с трудом распрямился, облегченно вздохнул и красным платком вытер вспотевшую шею.

— Давай еще... Давай, чего там... — попросил Кудрин, отыскивая в карманах пятаки. — Лютый ты в игре! — В голосе восхищение.

— Не играла ворона, вверх летучи, а на низ летучи, играть некогда! — важно урезонивал весовщик. Лицо разгладилось — восхищение Кудрина ему льстило... — Да и что с тобой играть на мелок! — И, заметив недоумение Кудрина, снисходительно пояснил: — денег-то своих нет... Да и вообще ты, парень, играй, но не отыгрывайся, а то без штанов пущу... — Весовщик подобрел и, подмигнув, сказал: — Так перед кралей и побежишь по дороге без штанов да пятками будешь сверкать!

Хохотали все. Кудрин — громко, запрокидывая голову. Бродяга обнажил прокуренные зубы. Мария смеялась скромно, закрывая лицо кончиком платка. Но громче всех хохотал весовщик. Толстый живот его колыхался, и пот катил по жирному лицу.

— Эко ты меня укусил, дядя, в самое сердце! — простонал Кудрин. — Ну, теперь пошли дело делать, а то барынька небось все глаза проглядела, меня поджидаючи.

— Об чем дело-то?! — лениво согласился весовщик и уставился на телегу с вещами. — Поезд пятый-бис до Петербургу... Та приему вещей в багаж нет! Военное ведомство багажные вагоны заняло. Дорогу у Кунгура переделывают, сказывают, поезда все отменяют: и восьмой-бис, и тринадцатый-бис всю неделю ходить не будут. И о каком багаже ты, мил человек, размечтался со своей барынькой?!

Кудрин почесал затылок. Слышал, что вещи, да еще такие громоздкие, на железной дороге в багаж не принимают. Как быть? Книги «Пролетарская борьба» отпечатаны. И их нужно доставить в столицу. Да и статьи животрепещущие — «Кто совершит пролетарскую революцию?». Вот именно — кто? На такой вопрос ответ ждет вся Россия. К тому же держать литературу в Верхних Карасях опасно: полиция рыщет по уезду и типографию могут накрыть. Типографию пришлось прятать после посещения хозяином золотого прииска. Правда, в полицию он не пошел, а Кудрина уволил. Пришлось ночью перевозить все хозяйство — и тираж отпечатанной книги в листах, и бумагу и станок в безопасное место. Типография, поставленная с таким трудом, была свернута и спешно переброшена в другое место. И опять наборы разбирали и раскладывали по кассам, опять мудрили с верстаткой, делали полосы, резали бумагу и разводили краску. Тут все лежало на Марии. Удивительная она женщина! Сколько трудолюбия и энергии! И сама не спала. Прикорнет у станка на часок-другой и опять за работу. И каждого торопила. Нет, погубить такой труд невозможно — тираж нужно спасти и благополучно отправить из уральских краев, типографию спрятать в тайниках до лучших времен. Легко сказать — доставить шестьсот (Кудрин довольно улыбнулся: шестьсот!) экземпляров до Петербурга! Полиция, наслышанная о типографии, не только по домам рыскает, но и поезда осматривает. У Марии есть план, но рискованный... У Кудрина сжималось сердце от тяжелых предчувствий, хотелось взять всю опасность на себя. Мария не разрешала. Она всему делу голова, а в партии — дисциплина. К тому же его, местного, полиция лучше знает. Зацапают, и дело, ставшее таким дорогим, пропадет не за понюшку табаку!

Кудрин простачка с весовщиком разыгрывал не зря — нужно было расположить пьяницу и вымогателя. Бродягу с копейками подослал раньше. Ох уж этот молодец! Раззадорил весовщика. Потом и Кудрин вступил в игру.

— Барынька у меня знатная... Из столичных... Прикатила к папане, деньжат нахватала. Очень ей для особняка в Саратове потребовались светильники, которые делают в наших краях на заводах. Уж я колесил, колесил по заводам, пока все это устроил лучшим образом. Барынька очень даже довольная остались и мне приказали вещи отправить, а для контролю, чтобы я ничего не разбил и не украл, дали вот эту куклу из прислуги. Девка проехала, поди, всю Европу с барынькой, словно фря! — Кудрин явно любовался Марией. — Только в дальних странах нет фикусов, вот девка и решила прихватить с собой фикус...

Кудрин так заразительно захохотал, что Мария изумилась его артистическим способностям. Хохотал и весовщик. Она пожимала плечами.

— Хамы... Хамы... Ничего здесь смешного нет, только одна ваша серость да невежество, — начала Мария, понимая, что Кудрина нужно поддержать. Фикус взяла по его совету, чтобы отвлечь внимание весовщика при осмотре багажа. — Фикус-то лечебный! Коли грудь заболит или какая другая болезнь приключится, особенно у господ, у тех грудь завсегда слабая, то нужно лист истолочь, залить маслом или салом свиным и пить с молоком. А потом...

Марии договорить не дали. Весовщик бил себя от удовольствия руками по коленям и хохотал. По жирному лицу текли слезы. Голос стал сиплым, и слова выговаривал с трудом:

— Это же надо... И сало свиное, и масло, и молоко... Да тут и фикус не нужен, от такого добра всякая хворь пройдет... Ха-ха-ха... И никакая грудь не устоит...

Кудрин тоже разрывался от смеха, подыгрывая весовщику. И Мария молодчага: фикус приспособила от простуды. Рецепт от грудной болезни он слышал: бабка готовила для сына, отправленного в ссылку, в Сибирь. Правда, там еще значился мед.

Мария серьезно посмотрела на весовщика:

— Что хотите со мною делайте, фикус прошу в багаж принять. Я бы его с собою в вагон взяла, да барыня гневается. Какая, мол, служанка, коли все время будешь с фикусом сидеть в углу.

— Слуги в шелках, а баре в долгах... Кабы барынька не уськала, так бы барин не лаял, вмешался в разговор Кудрин. — Говаривал барыньке: дело мертвое, да и кто в багаж возьмет эдакого дуралея? Та блажит, словно в нетопленой горнице угорела, отцу хочет пожаловаться. Барин-то крутой...

— Душа божья, тело государево, а спина барская, — невесело поддержал его весовщик и, помолчав, сказал вразумительно: — Вещи как-нибудь приму больно ты уважительный человек, а фикус хочешь здесь брось, хочешь вези к своей барыне. Не могу... Да и как его брать? То ли по весу, то ли по высоте? Таких и параграфов нет в инструкции.

Мария всплеснула руками. На лице страдание. Весовщик пнул ногой рыжую собаку, которая, отыскав Марию, обрадовалась ей, как старой знакомой. Собака осторожно присела у ее ног. Мария принялась чесать собаку за ухом. Та блаженно закрыла глаза и осторожно поворачивала голову, подставляя то правое, то левое ухо.

— Ну, вот и утеху нашла, — презрительно бросил весовщик. — Давай, девка, шагай со своим фикусом, а ты, паря, выгружай ящики да мешки... — Весовщик потянул за угол ящика и свистнул. — Тяжесть-то какая...

Кудрин обрадовался и угодливо подтвердил:

— Почто и прошу-то... Такую тяжесть без багажа до нужного места не допереть... Только в багаж... Там ужо муженек-то и встретит по телеграмме.

Весовщик достал растрепанную книгу с закрученными углами и углубился в инструкции. Толстыми пальцами переворачивал страницы и, натянув на нос очки с разбитыми стеклами, с трудом приловчился к чтению.

— Так-с... Так-с... Вот и нашли — параграф 36, пункт «в»... Теперь бери краску да пиши «чугунные вещи», да пункт назначения.

Кудрин смущенно пожал плечами и замешкался.

Весовщик поднял на лоб очки и сказал сочувственно:

— Значит, неграмотный, а таким фертом кружишь. Дело обычное... — Вздохнув, поднялся и, держа банку с краской в руке, пояснил: — Это не намного дороже, зато дойдет без мороки — артельщики-то на каждой станции по маркировке узнают место назначения и вес багажа.

Мария облегченно вздохнула. Лакированные листья фикуса колыхались ветром.

— На какую фамилию и адрес все записать? — Весовщик начал старательно оформлять накладную.

— Да кто ж его знает, кто пойдет получать-то... — почесал затылок Кудрин, смущенный обнаруженной неграмотностью. — Бабу на это дело не пошлешь — не дотащит, кто у барыньки в городе в кучерах — не знаю... Пиши «до востребования»... Кому нужно, тот и получит...

Мария согласно кивнула головой — действительно, что зря мудрствовать? Кому нужно, тот и получит.

Стучат колеса поезда. Плавно бежит вагон, спотыкаясь на стыках. Буферные тарелки находят друг на друга и, мягко ударяясь, разъезжаются в разные стороны. Мелькают необозримые просторы. Невысокие возвышенности, покрытые лесом в нарядном уборе. На опушках белеют стволы берез, искривленные ветром. Высоко взметнулись вершины сосен. Широкими ветвями прижались к земле ели. И опять перелески со стеной буйного орешника, бузины, залитой багряными кистями, как светом зари. Могучие дубы с черными крупными ветвями. Изредка показывались на опушках козули, напуганные шумом поезда. Замирали, удивленные, и, высоко подпрыгнув, прятались. Стояли и лоси с могучими рогами, воинственно выставив их в сторону поезда, литые из бронзы в заходящих лучах солнца. И опять мелькали села. С домами, ушедшими в землю. С золотыми куполами церквей и белыми колокольнями. Поезд шел почти не останавливаясь, длинными гудками оповещая о своем приближении станции.

С Идой Каменец и Саниным она рассталась в Верхних Карасях. И не знала, встретит ли их когда-нибудь, доведется ли работать вместе.

Мария сидела в вагоне первого класса. С красными плюшевыми диванчиками. С зеркалами и сетками для мелких вещей. В зеркалах отражалась ее фигура. Одета в изящное дорожное платье. С белым воротничком, до которого была большой охотницей. С белыми манжетами. С золотыми часиками на шнурке. Шляпу, эдакое создание из перьев и цветов, она не снимала. Лайковые перчатки небрежно брошены на маленький столик. Там же в вазочке стояли и розы. Красные и белые. Их сбрызнули водой, и капли на лепестках подчеркивали хрупкую красоту. Временами Мария наклонялась и вдыхала нежный аромат.

Крошечный чемодан крокодиловой кожи стоял у ног. Суконный жакет, отделанный черной тесьмой, беспомощно болтался на крючке у двери и весь был во власти движения поезда. Так же беспомощно болталась и сумочка на шнурке, которую Мария по забывчивости не снимала с руки. На столике лежала Библия в кожаном переплете с золотым крестом и роман на французском языке.

Ветерок, пробираясь сквозь неплотно закрытое оконное стекло, приятно обдувал лицо и шевелил ленты шляпы. Читать не хотелось. После пережитого волнения, неизбежного при посадке в поезд, Мария не могла опомниться.

В поездку ее отправлял местный адвокат. Щеголь и жуир, хорошо известный полиции. Кудрину провожать не разрешила, как он ни настаивал. Тогда Кудрин вспомнил об одном адвокате из сочувствующих и попросил того проводить свою знакомую, сославшись на занятость. Есть законы конспирации, и нарушать их невозможно. Она и сама к Кудрину привыкла за эти месяцы, но что поделаешь... Революция... Всю ночь помогала ему размонтировать печатный станок. Протирала бензином валик, руки перемазала краской, на полу груда ветоши, потом Кудрин старательно все запаковывал в ящики. Пускай полежат до лучших времен. Полиция успокоится, а тем временем литература попадет в Петербург. Конечно, нелегко доставить такой груз в столицу, Мария и сама побаивалась, но нужно. А если кто-то должен, то почему не она?! Чувство долга было обостренное, и Мария всегда находила доводы, убеждавшие, что именно ей легче, чем другому, исполнить это поручение. Ехать нужно шикарно — в вагоне первого класса, в богатом платье и с французской книгой в руках. Говорить в поезде должна по-французски, приметы, указанные в паспорте, к счастью, совпадали: возраст — двадцать пять лет, роста среднего, телосложения хрупкого, лицо круглое, с простыми чертами и русыми волосами. Вот и славно! Паспорт прописан в Петербурге, и все печати и данные способны выдержать любую проверку!

Деньги на дорогу («за билет цену взяли разбойничью», — негодовала в душе Мария) достал Кудрин. Он же и одел ее по своему вкусу, раздобыв костюм у сочувствующих барышень. И все подошло. Да, Кудрин — славный товарищ, и букет роз потрясал великолепием. Выросшая в бедности, Мария покупки привыкла переводить в деньги и каждый раз ужасалась разбою торговцев. Сколько дней на эту пятерку прокрутилась бы в подполье. Адвокат прикатил на вокзал в лакированной коляске. Красота Марии, как и изысканность туалета, явно льстила. Театральным жестом подал ей руку. Похвалил букет роз и, кивнув подбежавшему носильщику, приказал чемодан отнести в вагон первого класса. По перрону прогуливались неторопливо. Адвокат приподнял шляпу и посылал дамам нежные улыбки. Хотел было проводить Марию в буфет, чтобы распить шампанское, но Мария категорически отказалась, да и времени было в обрез. Уверенно достала из сумочки билет и, не давая времени кондуктору ее рассмотреть, придерживая длинную юбку, стала подниматься в вагон.

Кудрин стоял у фонарного столба и тоскующим взглядом смотрел на адвоката и такую незнакомую Марию, страдая от невозможности подойти к ней. Адвокат явно раздражал — расфрантился, как петух, даже не постеснялся красный жилет надеть к серому костюму и тростью играл, словно провинциальный актеришка.

Прозвенел третий звонок. И вдруг лицо Кудрина просияло: Мария подняла руку в перчатке и улыбалась ему, Кудрину, прижавшемуся к фонарю, а не адвокату, бежавшему за вагоном.

И сразу и адвокат потерял сходство с расфранченным петухом, и день стал солнечнее, и бой вокзального колокола перестал раздражать его. Уезжала милая и добрая девушка, Анна Ивановна, Мария, которую ждали такие неведомые испытания в пути.

...Первые станции Мария сидела в вагоне, наслаждаясь одиночеством и возможностью привести нервы в порядок. Посадка стоила многого — и жандармы, и полицейские на каждом шагу, и непривычное платье, давившее ее, словно панцирь. Главное, ее беспокоил Кудрин. Все же явился на вокзал, уподобившись мальчишке, нарушавшему конспирацию. Нужно было его не заметить и вести себя непринужденно, но это был ее друг, с которым делали важное дело. Мария хотела ободрить его. Казалось, что и полицейский чин, в котором узнала того ротмистра, которому безбожно наговорила глупости, когда шла за шрифтом к Емельянову, осматривал ее с любопытством. Дело простое, если она его узнала, так, значит, и он мог ее узнать. Почему он прикатил на вокзал и следит за отправлением поезда?! Странно... Нет, ничего не странно — все кончик одной и той же веревочки. Неизвестно только, когда конец ухватят. Главное, увезти книги, такие нужные для партии. Кудрину она задаст перцу, дороги в подполье всегда сходятся. Удалой купец, красный молодец! Взыщется с тебя, голубчик, взыщется... До последнего момента она ждала, что ротмистр, внимание которого она явно привлекала, прозреет и в шикарной даме узнает ту простушку, которая жаждала свадебного торжества в квартире злоумышленника. И адвокат, выхаживающий по перрону и вылавливающий взгляды знакомых, словно собиравший дань, раздражал ее. И опять взгляд ее скользил к Кудрину, несчастному и одинокому, у фонарного столба. Конспиратор!

И бежит, бежит поезд, унося бесценный груз все дальше и дальше от опасного места.

Лучи заходящего солнца охватили окрестность — и леса, и небо, и редкие домишки — багряным заревом. Багровый свет усиливал тревогу. Не отрывая глаз, смотрела она на красоту заката. Но вот краски становились все гуще, наконец, потемнели и подернулись синевато-фиолетовыми мазками. И опять бежали за окном строения. Высокий журавль колодца. Красная кирпичная станция с белыми углами. И стрелочник на переезде в фуражке с околышем и флажком.

Ночь вступала в свои права. Фиолетовый цвет поглотил красноту. Заглох и фиолетовый цвет, задавленный полосой черноты. Теперь окна, как зеркала, отражали лицо Марии. Едва проникал слабый свет фонаря из коридора. Дверь в купе Мария не закрывала. Хорошо, когда много воздуха.

Сплошная чернота проносилась за окном, разрезаемая изредка встречными поездами да слабыми фонарями пристанционных строений.

Появился кондуктор. Усатый. В белой тужурке, в белых перчатках и с подносом в вытянутой руке. Поставил на столик стакан чая и пошел за лампой. Заколебался свет, нарушил очарование загадочной ночи.

— Скоро станция... Стоянка десять минут... Коли желаете освежиться, так пожалуйте... Только станция небольшая и ничего интересного не представляет. — Кондуктор прищурил карие глаза и сказал: — Дело-то господское... Места здесь глухие...

Мария все же решила постоять на полустанке и подышать ночным воздухом. Потянулась и, не надевая жакета, вышла на платформу. Кондуктор довольно усмехнулся в пушистые усы. Он топтался у вагона, размахивая фонарем «летучая мышь».

Ночь была дивная. После знойного дня природа отдыхала. Доносился едва слышный шелест берез, окружавших станцию с клумбами герани и кустами цветущего шиповника. Вдалеке подвывала собака, навевая тоску. Пыхтел паровоз, да слышалось постукивание ключами о колеса вагонов бригадой железнодорожников. Рабочие прошли озабоченные. В промасленных спецовках и с фонарями, выхватывающими вагоны из темноты. Черная пелена опустилась на землю, и если бы не редкие одиночные звездочки, то наступила бы одна непроглядная чернота.

Мария поежилась от ветерка. Было так приятно после всех волнений очутиться в темноте на незнакомой станции, что она не хотела подниматься в вагон.

«Хорошо-то как! — вновь и вновь подумала она. — Напьюсь чаю — и на боковую». Долгую дорогу любила: и отдохнуть хорошо, и думать так славно под равномерный перестук колес. Дни ее всегда перегружены событиями. Думы оставляла на свободное время, тогда можно спокойно все взвесить и разложить по полочкам. В суматохе дел легко потерять способность мыслить и анализировать, а без этого какие чудеса можно натворить! И от этой мысли рассмеялась.

Она стояла и нежилась, волнения о предстоящей дороге улеглись. Дело всегда лучше ожидания: опасности рисуются воображением, а реальность все ставит на свое место. И сердце успокаивается, и поведение делается разумнее, да и опасность отступает. И она припомнила слова матери: «Мысли страшатся, а руки делают...» И хорошо, что есть у нее дело. В делах да заботах все беды проходят.

Яркая синяя звездочка вспыхнула в черноте. Полет ее был стремителен, сверкающая нить, оставляемая ею, мгновенно гасла. И через несколько минут опять наступила плотная чернота и не верилось, что только что падала, искрясь, звезда.

Человек предполагает, а судьба располагает. Эту мудрость Мария впитала с молоком матери. Все так хорошо складывалось: и отъезд благополучный, и багаж в поезде, и Кудрин не наделал бед, и в купе одна. Но господин случай не вытерпел такого благополучия. Затишье перед бурей. И действительно, Мария и пофилософствовать-то хорошенько не успела, как услышала со стороны станции движение. Оглянулась и обмерла. Из освещенных дверей станции вышла целая процессия — офицер и несколько жандармов. Шли быстро, перекидываясь словами. Старший повелительно покрикивал на начальника станции, не разрешая ему отправлять поезд.

«Что за оказия! — Мария насторожилась и заставила себя остаться на перроне. — Неужто ко мне?!» Но почему именно к ней? Поезд-то длиной в десять вагонов. И все же шли в сторону ее вагона. Проводник засвистел, надувая плотные щеки, и попросил подняться в вагон. С тяжелым сердцем Мария, не оглядываясь, прошла по коридорчику и очутилась в купе. Настроение испортилось: нет, проклятые жандармы всю душу ей вымотают — так и будут садиться да переходить из вагона в вагон в пути. Мария недовольно свела брови и заставила себя успокоиться. У страха глаза велики; когда опасность станет реальной, тогда и следует волноваться. Да и волноваться нужно с умом — в трудностях волнение плохой советчик. Итак, спокойствие и выдержка — два золотых правила в конспирации.

Она положила голову на диван и задремала. Во сне увидела мать. Молодую. Мать стояла у зеркала и расчесывала свои золотые волосы. Мать смеялась и брала на руки брата Фиму. И Фима смеялся. Мария провела рукой по лицу и проснулась, почувствовав, как заболела шея от неудобного положения.

В дверях стоял жандармский офицер и что-то тихо выговаривал кондуктору. В коридоре было еще два жандарма. Лица неприветливые, озабоченные. Мария их хорошо рассмотрела в зеркало, висевшее на противоположной стене купе. Кондуктор оправдывался, наклонив голову. Вагон качнулся, и жандармы исчезли. Мария стряхнула сон и вопросительно посмотрела на офицера. Оказался он «в жирных» погонах, как говорили в подполье, в чине подполковника. Благообразный. С широкими плечами. С орденами на груди. Лицо умное. Интеллигентное. С тонкими чертами. И внимательными черными глазами. Подполковник был тщательно выбрит. Мундир с жестким воротничком подпирал щеки.

— Неужто все стоим на станции? А? — Мария ладошкой прикрыла зевающий рот. — Я поднималась в вагон и видела, как вы шли по перрону.

— Ну и что? — с улыбкой наклонил голову подполковник, не улавливая хода мыслей своей спутницы.

— Так я уже выспалась, а вы все в дверях стоите! — удивилась Мария.

— Ах, вот вы о чем!.. — хохотнул подполковник и, попросив разрешения, опустился на плюшевый диван. И позвал кондуктора. — Стаканчик чая... Покрепче да поживее, милейший! Значит, думаете, сколько же я шел по вагону, коли успели выспаться... Гм... Действительно, быстрым мое продвижение по поезду не назовешь... Только и вы хороши: нет чтобы представителя власти дождаться, так скорее Морфею дань отдать...

— Я не думала, что в это купе у вас будет место! — с милой улыбкой возразила Мария и села, выпрямив спину, окончательно отгоняя сон. — Что за окном — день или ночь?.. Я счет времени потеряла. — Она приоткрыла оконную занавеску и огорченно протянула: — Все еще ночь...

— Как просто все в молодости: захотела и уснула, не тревожась ни о чем. Малейший толчок — и проснулась, свежая и в прекрасном настроении, словно спала не час, а сутки. Изумительное времечко переживаете, сударыня! И хлорат на ночь не употребляете! — пошутил подполковник. — Задумала спать — и уснула! Превосходно!

— Не понимаю, почему восхищаетесь такими простыми вещами. Подумаешь, сон! Гм... — с мягкой улыбкой спросила Мария и привычным движением начала откалывать шпильки, чтобы снять шляпку.— Спать я мастерица!

Наконец шляпка была отколота и шпильки замелькали в руках. Мария поправила прическу, не отказывая себе в удовольствии краем глаза взглянуть в зеркало. И все с такой простотой... Подполковник вновь улыбнулся.

Действительно, он сел в отвратительном настроении в поезд. Ругательски ругал дармоедов-жандармов, разожравшихся на государственных хлебах. Прибыл он из Москвы по строжайшему предписанию министерства внутренних дел ликвидировать типографию, которая почти год наводняет губернию нелегальными листовками. Поначалу думали, что листовки привозятся злоумышленниками из других городов, — так, по крайней мере, отписывались местные власти. Но анализ нелегальных изданий указал на другое: материал местный. То случаи из жизни Злоказовской суконной фабрики, то о штрафах на заводах Ятиса, то об отсутствии должной безопасности на золотых приисках... Как ни крути, а в такие краткие сроки случаи достоянием столичных социал-демократических организаций не могут быть. И все-то этим дуболомам разъясни да в рот положи... Писалось в листовках о беспорядках на императорских гранильных фабриках, и об отравлениях на химическом заводе, и о полуголодном существовании в приютах Нурова... Нет, во всем чувствовалась умная и смелая рука людей, прекрасно знакомых с условиями Екатеринбурга. Наглость дошла до того, что злоумышленники на полицейское управление стали вешать крамольные призывы, изготовляя какой-то особенный клей, который и отскоблить невозможно. Жандармы ведрами кипятят воду да обливают стены, на потеху обывателям. Но самое страшное в другом: на Урале появилась социал-демократическая организация. Крепкая. Слаженная. С умными руководителями. И собственной типографией. Прошел в Минске первый съезд социал-демократической партии — вот и пожинайте плоды! И призывы, которыми начинается каждая листовка: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Да, марксизм все больше пускает корни в рабочее движение, и только в жандармском управлении Екатеринбурга не чешутся... Все авось да кабысь... Им бы волком взвыть и крамолу в самом зародыше задушить, а они заняты прекрасным ничегонеделаньем. С карманниками воюют-с! Два часа бился с этим дураком полицмейстером, который все твердил, что листовки завозят из первопрестольной. Именно там нужно начинать поиски, а у них народ тихий да богобоязненный. И это о рабочих, которые в Златоусте забастовкой отвоевали восьмичасовой день! В России провозглашена рабочая социалистическая партия, а эти тугодумы не могут понять, на какой новый опасный вал поднимается революционное движение. Это не десять десятков народовольцев, которые в страхе всю империю держали и государю императору Александру III мешали короноваться на царство. Чудилось, на коронации вместо фейерверков полетят бомбы. Можно, конечно, смеяться над этими предположениями, по государь-то не смеялся, а посылал писателя Михайловского через доверенное лицо к Вере Николаевне Фигнер, последней представительнице Исполнительного Комитета партии «Народная воля», дабы договориться, на каких условиях они согласны прекратить террор. Да и приказал передать, что правительство устало от террора и просит вступить в разработку условий перемирия. И в качестве доказательства предложили освободить из Алексеевского равелина Исаева, того Исаева, который вместе с Кибальчичем бомбы делал! И что ж? Вера Николаевна, неразысканная властями, для этого случая отыскалась и высказала недоверие к правительству и от переговоров отказалась. Переговоры перенесли за границу к Тихомирову да Ошаниной. И за границу поехали представители правительства. Но там очень осторожно отнеслись к этой идее, а выпустить из Алексеевского равелина потребовали Нечаева или Чернышевского! Нечаева, которого с таким трудом изловили в Швейцарии и за семью замками в «секретке» держали в Алексеевском равелине. Он и там занимался пропагандой среди солдат! Потом был процесс, и солдаты, несшие караул у темницы Нечаева, пошли в Сибирь... И это отборные солдаты! И они были распропагандированными! Так-то! А сколько попыток освобождения Чернышевского из Вилюйска предпринималось горячими головами... И Лопатин, прикативший из-за границы с паспортом турецкого подданного... И Мышкин в форме жандармского поручика с фальшивым письмом из Петербурга...

Подполковник немало лет проработал в главном жандармском управлении и знал, как умен и опасен враг. Народовольцы заключены в Шлиссельбурге, острове уединенном, в сорока верстах от Петербурга, и доступа никому туда нет. И все же комендант крепости сошел с ума — ему чудились смельчаки, которые высадились на острове, чтобы отбить народовольцев. Но тогда шла речь о сотне революционеров, а теперь о массовой рабочей партии. Подполковник служил не за страх, а за совесть. И в отличие от многих неучей, которых в преизбытке в жандармском управлении, он получил юридическое образование, окончив Московский университет. Его не смущали косые взгляды, которые бросали товарищи по университету. Что же? У каждого свое понятие о долге. Положение в стране отчаянное, и нужна настоящая борьба, чтобы сокрушить внутреннего врага. Не о японцах следовало думать, а о внутреннем враге, ибо внутренний враг в один момент может разрушить вековые устои России. И массовыми репрессиями не спасти положения: посеяв ветер, пожнешь бурю! Нужно что-то делать... Что-то менять в государственном строе... Но что? Этого никто не знал, и от общей неустроенности все тревожнее становилось на душе.

В отвратительном настроении он приехал в Екатеринбург и был возмущен патриархальными нравами, царившими в области сыска. Ни настоящего наблюдения за неблагонадежными, ни строгого учета. Нет даже обязательной прописки лиц, приезжающих в Екатеринбург на временное жительство. Коли нет прописки, значит, нет и проверки паспортов... Филеры невежественны, их социалисты переросли на пять голов. К тому же социалисты — люди идеи!

Конечно, наездом типографию в чужом городе не разыщешь. Подполковник обладал достаточным умом и несбыточными прожектами не занимался, но он показал этим самовлюбленным идиотам, как нужно работать. И инструктаж провел, и денег на усиление наблюдения за неблагонадежными элементами обещал подбросить из столицы. Нужно учиться сыску, понимать, что задачи борьбы с революционными элементами усложнились во много раз. Новое время требует и новых форм работы, черт возьми!

И этот осмотр поезда, который он предпринял в назидание местным раззявам. По агентурным данным стало известно, из Петербурга комитет из опытных и умелых людей был направлен в Екатеринбург. Направлен с целью организации на Урале социал-демократической организации. Следовательно, типография, появившаяся на Урале, является прямым действием комитета. Главным связующим звеном в комитете — молодая женщина. К сожалению, ни подлинной фамилии, ни достоверного описания сей героини не имеется. Есть особая примета, передаваемая осведомителем, — необычайная красота. Примета есть примета, но так можно гоняться за каждой красивой женщиной. Мало, как мало знаем о лицах, находящихся в подполье! Нужно просить правительство об увеличении ассигнований на дела сыска. Только улучшение дела сыска и обескровливание социал-демократической партии позволит задержать революцию.

Обследование поезда результатов не дало. Ехали две курсистки в Петербург. В пенсне. Стриженые. Настоящие синие чулки. Одну сопровождал отец — деревенский священник, другую — брат, управляющий на золотом прииске. Единственной примете — необычайной красоте — они не отвечали. Да и дома гостили лишь по две недели. И следовательно, участия в работе типографии принимать не могли. Вещицы их потрясли жандармы, но, кроме цыплят да пирогов, рассчитанных для поездки на край Европы, ничего не нашли. Девицы перепугались, едва сознание не потеряли, что также говорило об их непричастности к подобным делам. Кроме нигилистской внешности, ничего предосудительного.

Расстроенный и сердитый, подполковник, наконец, отпустил сопровождение, а сам отправился в Москву ожидать первых весточек о проклятой типографии.

Встреча в купе с дамой его насторожила. Но ее первые слова о прекрасном сне, манера поведения успокоили. К тому же она с такой милой гримасой рассказала об их мимолетной встрече на станции, когда он в поисках злоумышленницы переходил из вагона в вагон. Бедняжка ночь со днем перепутала. И правда, задержался — заскочил на телеграф, чтобы отбить депешу в управление.

Красота всегда облагораживающе действовала на него. Подполковник знал свою особенность. После всего тяжелого и неустроенного, после тюрем и преступников, которыми, но его понятию, был переполнен мир, встретить благополучного и доброжелательного человека — удача. Подполковник поборол раздражение и почувствовал себя так, словно находился в гостиной у камина. Уютное купе. Диванчики красного плюша. Таинственный полумрак. Темнота ночи, заставлявшая забыть о работе. И эта дама с высокой прической, в элегантном платье. Другая ломака из купеческих дочек глаза закатила да испугалась бы притворно, так что сбежал бы в другое купе. Подполковник, большой знаток и ценитель прекрасного пола, встал и представился:

— Маслов Павел Ефимович... Был в Екатеринбурге по служебной надобности.

— Анна Павловна Собакина, дочь добропорядочных родителей. — Мария очаровательно улыбнулась и протянула руку. — Киевских врачей. Батюшка — потомственный дворянин, весьма образованный человек, который озабочен принесением пользы отечеству... Он окончил Цюрихский университет и занимается практикой. — Девушка, уловив задумчивый взгляд собеседника, подтвердила: — Я придерживаюсь таких же правил, хотя настоящего себе занятия не нашла.

Подполковник пытался скрыть улыбку — эмансипация в купе первого класса торжествовала. Хорошенькая женщина, выросшая в достатке, сразу пытается говорить об образовании и передовых воззрениях.

— Нет... Нет... Вы словно сомневаетесь в правоте моих суждений... Если барышня, так только одни наряды да удовольствия. — Мария поправила золотые часики и, щелкнув крышкой, всплеснула руками. — Боже мой, почти два часа ночи... Моя гувернантка пришла бы в страшное негодование и оставила бы меня без сладкого... Ах, какое мороженое делали в нашем доме! Из сливок... Их сначала охлаждают в погребе, потом крутят в мороженице — крутят долго, и мы, дети, принимали в этом участие. А потом массу — на лед на всю ночь. Подавали в серебряных вазочках и с вареньем... А летом с малиной. — Мария доверительно наклонилась к спутнику. — Это моя первая самостоятельная поездка. Я ездила к подруге по пансионату. Отец ее богач, владелец золотых приисков. Нина такие деньги на булавки получала, что все диву давались, а начальница, мадам Дебушева, отбирала их и делала выговор. Мадам приехала из Парижа, ярая сторонница революции и выступала за социальное равенство.

— И как это социальное равенство проявлялось в пансионе? — захохотал подполковник, вслушиваясь в милую болтовню барышни. — Значит, мадам была за революцию... Гм... Прекрасно... Побольше бы таких революционеров — и тюрьмы были бы не нужны.

Мария недовольно надула губки. Осуждающе посмотрела на подполковника и заметила:

— И дома все ко мне обращаются с улыбкой, за которой проглядывает несерьезное отношение, будто я маленькая или несмышленая...

— Ну, это прекрасно! Женщина и создана, чтобы быть под могучим крылом мужчины. — Подполковник мягко уговаривал девушку. На правой руке блестело обручальное кольцо. — Но вы недосказали о деньгах на булавки вашей подруги. — По привычке захотелось узнать, как фамилия этой подруги, но он поморщился: эдакий профессионал стал, даже в разговоре с барышней и то фамилии да имена интересуют...

— Батюшка ей присылал по двадцать пять рублей в месяц, мадам Дебушева оставляла не более десяти. Конечно, при первой необходимости Нина могла получить у отца любую сумму... Но тратить-то их было не на что... В город пускали редко и с мадам... Даже книг не требовалось. Библиотека была при пансионе, да к чтению особенного пристрастия мало кто имел.

— А вы?

— Я читала только французские романы... Хорошие... Жорж Занд... Очень мне нравилась «Цыганка Аза» или «Консуэлла». Вещи романтические. Все в них запутано, и такое благородство. Папа посмеивался над моим чтением и пытался приучить читать Бальзака. «Человеческая комедия» очень меня огорчила... Столько горя, неверности! Тяжело. Тут я согласна с мадам Дебушевой, что Бальзака нужно читать в конце жизни, а то и людям не будешь верить, и без женихов останешься.

Последние слова дама произнесла неуверенно, словно советуясь с подполковником. Тот смеялся. Крупное лицо его светилось от удовольствия. Поправил черные волосы и серьезно сказал:

— Ваша мадам Дебушева — весьма разумная женщина. Мир детской наивности нужно как можно дольше сохранить в душе. И тут романтическое направление в литературе я ценю значительно более, чем натуральную школу.

— Как все это верно. — Дама едва не захлопала в ладоши.

Мария прочитала с большим чувством пушкинские строки. На лице задумчивое и печальное выражение. Пушкина она любила и могла читать часами. Вспомнила, как мама ей, маленькой девочке, читала эти стихи, и стало так грустно. Идут годы, растут заботы, и нужно было играть в эдакого несмышленыша перед подполковником. В людях она разбиралась — и решила стать незащищенной институткой, именно такая натура, по ее мнению, должна импонировать сильному и властному подполковнику.

Серьезных разговоров она не хотела, да в интересах дела их следовало отклонить.

— Вы хорошо читаете. С большим чувством и искренностью. — Подполковник благодарно наклонил голову. — Мадам Дебушева дала солидное образование своим воспитанницам.

— Да, у нас были уроки декламации. На праздниках давали спектакли для близких... Правда, мадам была очень строга и праздники были три раза в год... — Мария прищурила глаза, будто пытаясь рассмотреть то далекое время. — Тогда мне казалось, что ради этих трех встреч мы и жили. Все происходившее делилось на события, которые предшествовали встречам, и на события, наступавшие после встреч.

— У вас есть сестры или братья? — уловив в голосе спутницы тоску, спросил подполковник.

— Есть сестра и братья. Они старше меня и совершенно другие, не похожие. — Мария говорила осторожно. — Деловые, но не преуспевающие... Мне непонятно, почему они не добились успеха. Сестра замужем за плохим человеком — так она говорит, а у брата свои заботы... Больше всех я любила младшего братика, но он умер... Какое это было горе! Я всегда плачу, когда его вспоминаю.

Мария честно отвечала на вопросы о своих родных — не могла иначе. И эта грусть, и тот смысл, который был ей одной понятен, делали поведение естественным. Как это важно в ее многотрудном положении! Она представила Фиму в вечно залатанных штанишках, в рваных башмаках, оставшихся от старшего брата, с тонкой прозрачной шейкой, где все вены были видны. Полуголодного. С недетскими серьезными глазами. И улыбку, беспомощную и виноватую. Это голодное детство и бедный Фима. Если бы Фима был жив, то многое сложилось по-другому.

Протяжно гудел паровоз. Вагон качнулся и мягко покатился вперед. Черноту разрезали огни встречного поезда. Звенела ложечка в пустом стакане. Беспомощно и жалобно, будто полузабытое прошлое.

— Проникали ли к вам новые веяния? — полюбопытствовал подполковник, видя, что она опечалена. — Запретные издания или социальные вопросы, волновавшие студенчество...

Мария поправила вьющиеся волосы, что всегда служило признаком волнения. Кажется, подполковник подходит к главному. Что ж?!

— Ну, как же... Как же... Кто-то привез после вакаций книгу на французском языке о Парижской коммуне. Мы стали читать по ночам. Это было так таинственно! — Мария оживилась. И, словно заученные слова, сказала: — Мы вообще очень сочувствовали революции во Франции. Только их там было несколько и они казнили королеву, короля... И это очень плохо и негуманно. Говорят, чепчик казненной королевы хранится в музее. Интересно? Да?

Подполковник, пряча улыбку в глазах, кивнул головой.

— И это все, что вы запомнили?

— Нет, мадам нашла эту книгу, и мы стали читать в классах. Мадам плакала, вспоминая прекрасную Францию, и взяла с нас честное слово, что каждый из нас поедет во Францию, как сможет. Мадам убеждена, что человек не может считать себя интеллигентом, коли не прикоснулся к французской культуре. Она советовала наши свадебные путешествия совмещать с поездками по Франции.

Подполковник Маслов откровенно хохотал. Вот и извлечения из Французской революции. Браво, мадам Дебушева! Пожалуй, по глупости воспитанницы ее равны девицам Смольного института в Петербурге.

— Были и другие книги, но я до них небольшая охотница — там много цифр и тяжелый язык. Я к статистике прилежания не выказала, как утверждала мадам Дебушева. — Дама проговорила эту фразу деревянным голосом, явно кому-то подражая. — У нас все обучение велось на французском языке. Выразительный и такой певучий... Языки мне давались легко... Да и как быть в обществе без языка?! Это в наши-то дни...

Маслов был в восторге: какая яркая представительница современного воспитания! И вышколена превосходно, и один бог — мадам Дебушева, высший авторитет и знаток Французской революции. Нужно познакомиться с этим институтом... Во всяком случае, отрадно, что подобные заведения процветают на святой Руси. Но девица очаровательна. Больше всего ему нравилась ершистость в ее характере и боязнь прослыть несовременной.

Паровоз протяжно гудел. Девушка раскрыла французскую книгу и углубилась в чтение...