Побег из Олекминска

MAMA

Встреча с матерью всегда была счастьем, и как всякое счастье наступало с большими трудностями.

Зло и порывисто колотил дождь, холодный, осенний. По небу носились рваные грязные облака. На глинистой тропке, что задами вилась за убогой слободой с кривыми почерневшими домишками, наподобие ласточкиных гнезд лепившихся над откосом, дождь барабанил с особенным остервенением. Идти было страшно и скользко. Девушка осторожно переставляла ноги в рваных башмаках. И тяжело вздыхала. Летом к маме в больницу она ходила другой дорогой, которая пролегала по ручью. Мама болела долго. Вот уже пять лет, как она лежит в больнице для душевнобольных, лишь изредка возвращаясь домой к детям. Мария успела повзрослеть, а мама все еще в больнице. Путь был таким привычным, словно листала знакомую книгу.

Еще несколько лет тому назад ее увлекала игра с ручейком. Звонкий, веселый, один из бесчисленных ручейков, питавших Волгу. И непонятно было, где он начинался, каким образом исчезал, поглощенный великой рекой. Как было интересно — вода прозрачная, хрустальная. На дне — ажурные водоросли, по которым карабкались улитки с красными домиками, зеленые стебельки вздрагивали от толчков головастиков, блестели серебряными бочками плотвички, шарахаясь от одних им ведомых опасностей. Ноги наступали на пригретые солнцем пестрые камушки. Камни переливались разными цветами. Это солнечный лучик высвечивал волшебные краски — то синие до черноты, то розовые до багряности. И такая красота в этом сказочном мирке, что у Марии дух захватывало от восторга. Головастики казались ей заколдованными злым волшебником людьми, а солнечный луч, который шел от самого неба, старался им помочь и освободить от мрака. Песок отливал желтизной и жил также особенной жизнью; то образовывал крошечные горы и долины, то пропасти и ущелья, и не простые, а сказочные, тайна которых открывалась не каждому, а тому, кто умел читать волшебные книги.

Вот и стояла в ручье босыми ногами Мария, затаив дыхание и жадным взором отыскивая одной ей понятные картины. Вода ласково обтекала ноги. Били часы на пожарной колокольне. Вода становилась холоднее, казалось, что острые ножики режут подошвы. Боль поднималась по всему телу, у девочки начинался озноб. Значит, заколдованным человечкам надоело ее назойливое вторжение. Еще несколько минут переминалась с ноги на ногу и с сожалением выскакивала из воды. Убежать сразу не могла, так и манил серебристый перелив колокольцев поющего ручейка. А ручеек все пел и пел, и каждый раз другую песенку. Если маме было получше, то и песня веселая, а если унылая и тягучая — то жди беды.

Ну а в дождь разве разберешь, какую песенку пел ручеек? Дождь замутил воду. По вспененной поверхности прыгали крупные горошины, морщили воду, расползались кругами, и бело-грязная пена, сбившаяся по краям, скрывала сказку. Весь сказочный мирок с волшебными берегами, с острыми верхушками зеленой осоки, с юркими стайками рыбешек, с камнями-самоцветами — все бесследно пропадало.

Машу отвлек голос брата.

— Маша, Маша, спусти меня на землю... Мне тоже хочется послушать, что сегодня придумали человечки в воде и закончили ли они войну с теми, кто пришел из большого оврага... — Малыш начал тормошить сестру.

Девушка покрепче прижала брата к груди и, укоризненно хмуря темно-русые брови, сказала:

— Сегодня, Фима, сказки не будет... Потерпи, в другой раз...

— А почему? — Мальчик тер кулаками глаза и готов был расплакаться. Сестра отказывалась от сказки!

Маша понимала, что в их жизни, столь небогатой событиями, этот ручеек, который силой ее фантазии стал волшебным, для брата обладал особенным смыслом и привлекательностью. Здесь все было необыкновенное — с добрыми и злыми человечками, одни из них строили, а другие разрушали, одни владели угодьями и трудились от зари до зари, а другие только потому, что были сильнее, пытались все забрать и уничтожить, сеяли голод и нищету. Что такое нищета, Фима, несмотря на свой малый возраст, знал хорошо. Вот и придумывала она ему немудреные сказки, у которых конец был всегда счастливым — добро побеждало зло! В противном случае Фима поднимал такой рев, что она не выдерживала и сдавалась. Столько зла и несправедливости в реальной жизни, чтобы и в сказке зло торжествовало?!

Хотя в семье было еще трое детей, младшего брата Маша любила больше других. И правда, удивительный! С вьющимися русыми волосами, с большим открытым лбом и синими глазами, хрупкий. Каждый раз сердце ныло от боли, когда прижимала его к себе. Истощен-то до крайности!

В семье Фима младший, а теперь, когда мама в очередной раз попала в больницу, напоминал нахохлившуюся птичку, выброшенную из гнезда на проезжую часть дороги. И одет плохо, и голодные глаза, и думает только о хлебе. Вот и сейчас скосил глаза на сверток в белом платке, который она держала в руках. Знает, там картошка, но попросить не смеет. Это для мамы... Мама полна волшебного очарования и для него, с мамой связаны самые прекрасные воспоминания — и ласковые руки, которые тормошили его волосы, и глаза, в которых отражалось небо, и певучий голос. Мама есть мама. Он всегда чувствовал себя в безопасности, когда спасался на ее груди.

И Маша была похожей на маму. Но все-таки его не оставляла тревога, когда он, заслышав пьяный голос отца, пытался укрыться у сестры на руках. Чувствовал, как тревожно бьется ее сердце, как испуганно застывали ее глаза, и непонятная тревога охватывала его. От страха он не плакал — ужас был так велик, что плакать не смел, — но старался не дышать и до боли сжимал шею сестры...

Маша размотала платок, попыталась закутать голову брата. Совсем недавно переболел корью — всякая простуда к нему так и липнет. Конечно, в такую погоду не дело его таскать по городу. Хотела оставить дома, да побоялась: вдруг отец пораньше вернется с железной дороги и начнет скандал? Вот и тащит на себе, покрепче прижимая к груди, чтобы не простыл.

Дела... Дела... Пошел третий месяц, как они ежедневно шагают через весь город, чтобы навестить в больнице мать, а главное, накормить ее. Мама очень больна. И пищу принимает только из рук дочери. Почему отец такой? Маша его не оправдывает, по понять старается. Она помнила его другим — и веселым, и красивым, и счастливым. Помнила, как по праздникам он надевал рубашку с галстуком, важно играл цепочкой, прикрепленной к жилетному карману, — часов-то никогда не было, но без цепочки он, как всякий мелкий служащий, обойтись не мог: засмеют. Помнила, как красивыми голосами они пели с мамой. Она сидела на коленях у матери, одетой в шелковое платье, смотрела на пироги на столе и слушала. Как прекрасно они пели! Мама сильным голосом выводила мелодию, а отец вторил ей густым басом. Маша по годам намного старше Фимы и помнила времена, когда в доме и обеды были праздничные, и комната пахла березовым веником, которым намывали полы, и румяные котлеты, и сладковатый запах печеной картошки. Тогда отец не пил, и мама не болела, и, как ни малы были заработанные деньги, они жили, как люди, как говорили соседи. Мать сводила концы с концами и что-то откладывала на черный день. Песня... Песня... Она всегда звучала в сердце Марии.

высоким, сильным голосом выводила мать, поглядывая на отца. В глазах нежность.

И Маша понимала, что слова эти ненастоящие, просто из песни их не выкинешь, что мама полна ожидания счастья. Да и как ей, такой молодой и сильной, не ждать счастья?! И до песен великая охотница. В те минуты, когда пела, мама была чудно хороша — лицо точеное, одухотворенное, глаза, синие, как у Фимы, казались черными от густых и длинных ресниц. Губы чуть припухшие, в ушах поблескивали крупинки горного хрусталя — сережки были подарены отцом на свадьбу. И такая же ладная, как и отец. Но главное — лицо, умиротворенное и счастливое. А когда она взглядывала на дочь, то никто не мог с ней красотой сравниться. Так, во всяком случае, казалось Маше.

бархатисто выводил отец. Глаза его были закрыты, только лицо вздрагивало от нервного напряжения.

И Маша понимала, что и отец поет неправду: ни заснуть вечным сном, ни забыться ему не хочется, да и зачем, когда рядом раскрасавица жена и дети, нарядные и ухоженные. И потому ее не пугают страшные слова, которые он выводит с таким чувством:

Только все это было так давно, что уже плохо помнилось. Семья росла, забот прибавлялось, работа становилась все тяжелее, а платили все меньше и меньше, денег не хватало. И отец начал пить горькую. Да как! Приходил домой не только без последнего рубля в кармане, но и без сапог и, чтобы не видеть укора в глазах матери, с порога начинал ругаться да драться. Мать в перепалку не вступала, только презрительно сжимала рот. Она хватала детей и прижимала к себе.

Скандалы становились все чаще.

И мать не выдержала. Нервное расстройство перешло в тяжелую болезнь.

Болезнь матери стала непосильным испытанием для отца. Он понял, что виноват сам, но слабохарактерность не позволяла ему стать прежним. Водка лишила его разума, всех человеческих качеств. Правда, однажды привел к матери доктора. Седого, молчаливого человека, который потряс воображение малышей белым халатом и саквояжиком. С тех пор все простыни переделывались на халаты. Малыши дрались за саквояж, обнаруженный на чердаке, и с азартом лечили друг друга.

Но никаких предписаний доктора отец не выполнил. На покупку лекарств для матери денег не было, об усиленном питании и говорить не приходилось. Подумав, Маша разыскала доктора и попросила пристращать отца. Конечно, стыдно было выносить сор из избы, как говорила мать в минуты просветления. Да только шила в мешке не утаишь, и так вся улица знала о его безобразиях. Доктор строго отчитал отца и на железную дорогу сходил: в семье пятеро и тяжело больная жена. Но результатов это не дало. От доктора отмахнулись: мол, не наше дело, — и получку дочери не выдавали. Мысль, что деньги может получать семья, показалась всем смехотворной. А болезнь матери все прогрессировала.

Как-то Маша долго гуляла с детьми. Над Волгой пролетали косяками журавли. В безбрежной синеве строгими клиньями уплывали в жаркие страны. Маша смотрела им вслед с тоской, пока движущиеся точки не сливались с горизонтом. Слышалось радостное курлыканье, словно журавли просили потерпеть до весны. Ожидание добра всегда успокаивало. Это она поняла давно. Если есть надежда, значит, есть и радость.

Солнце упало за горизонт, и багровый отсвет окрасил сумерки. Багровая полоса на воде, багровое небо, багровые утесы и песчаные мели. И ветерок такой ласковый...

Она размечталась: все обойдется — и мама поправится. Маша будет работать, да и мама немецкий язык хорошо знает. Смогут и переводы брать, и рукописи для переписки... Вот так... Они переедут па другую квартиру и начнут новую, прекрасную жизнь.

Вернулась домой позднее обычного.

Но вскоре маму положили в больницу, ей необходимо было постоянное наблюдение врачей.

Недолго она пролежала в железнодорожной больнице. Вскоре ее перевели в другую больницу. Теперь дети носили ей еду через весь город. Отец драться перестал.

В больнице мама повеселела. Мама была словно здоровая. С кровати она почти не вставала, а, как наседка, собирала своих детей. Широко раскидывала руки и старалась поплотнее прижать их к себе.

Именно в эти последние месяцы Маша узнала, какая у нее мама, как образованна, как много знает. В соседней палате лежал учитель словесности, вся его тумбочка была завалена книгами. Книги повсюду: и на тумбочке, и под кроватью, и на стульях. Он охотно снабжал ими мать: Шиллер на немецком языке, Гейне в оригинале в кожаном переплете. Мама читала и переводила с листа, а учитель нахваливал перевод, который мама делала для детей. Да, литературу она знала отлично! Только неудачи да нищета погубили ее талант. Дети слушали Шиллера внимательно, обливаясь слезами. Жалко им было благородных героев. Машу в этих стихах захватывало другое: бунтарство, желание перемен, радость свободы.

Заходил в палату и учитель.

Мама читала, и лицо становилось торжественным. Учитель обхватывал голову руками и важно кивал, всем своим видом подчеркивая мудрость этих строк.

Маша, конечно, не понимала всей глубины шиллеровских слов, по она тоже слушала их очень внимательно, ведь в них сквозила надежда на лучшее будущее.

Подчиняясь одному ему понятному ходу мыслей, учитель хмурился и грозно стучал сухой ладонью по облезлой больничной тумбочке:

— «Двадцать три года, и ничего не сделано для бессмертия!» — Потом он закрывал лицо руками и начинал горько всхлипывать.

Мама молча гладила его по жиденьким волосам, а тот ниже наклонял голову и громче всхлипывал. А мама продолжала декламировать.

Маша знала, что и эти слова принадлежат Шиллеру, раньше их часто повторяла мама. Скудость жизни маму всегда угнетала, и душа испытывала огромную неудовлетворенность. Чем больше Маша вслушивалась в слова матери, тем больше удивлялась ее проницательности. Нет, мама была редкостной умницей! Какие она теперь давала Маше книги! И приговаривала:

— Читай, читай, книги научат тебя добру. В них весь разум человечества, вся доброта его.

Маша поняла: без книг жить невозможно. Жизнь, которую она видела, такая приземленная, серенькая и скучная. Без книги и жить неинтересно. Вечные разговоры о копейке, боязнь потерять кусок хлеба, власть сильных и приниженность слабых, которые она наблюдала, — это вызывало в душе протест. Нет, в жизни все должно быть значительнее, не для прозябания рождается человек! И книги учили этому: там люди жили и умирали ради высокой идеи, там звучали слова о долге человека перед обществом, там все определялось понятием благородства и любовью, там жили ради счастья ближнего. В том, что жизнь каждого человека должна принадлежать обществу, для Маши сомнений не было. Только как найти путь в жизни, который бы приносил радость людям и делал бы жизнь радостью? Вот в чем вопрос...

Вот бы такую силу обрести и отдать ее народу! Маша, слушая, восторженно каждый раз крутила головой. Эти стихи Лермонтова любила мама. Маша пробовала сама начать писать стихи, но ни таких могучих слов, ни подобных чувств передать не могла. Нужен был талант — это она понимала. Талант так просто не найти, хотя человек обязан отыскать свой особенный талант, который зарыт в каждом, отыскать и отдать его людям. А пока читать, читать и читать...

Мама лежала в больнице, и Маша начала читать. Многого не понимала, часто слипались глаза, и она себя ругательски ругала за лень. Все должна знать — в этом суть. Она была захвачена мыслью о самообразовании. Оказывается, мама не сумела закончить гимназию и все знание литературы — результат самообразования. Идею самообразования Мария пронесла через всю жизнь.

И многим прекрасным и светлым минутам своей жизни была обязана всепоглощающей жадности к знаниям.

...И вот наступил день, когда мамы не стало. Маша почему-то никогда не думала, что мамы может не быть. Болезнь, даже тяжелая, болезнь могла быть. Болезнь забирала душевные силы, все небольшие копейки, как называли деньги в их доме, ибо маме всегда старались принести все лучшее, об этом знали и малыши. Но каждая встреча с матерью всегда была парением над обыденностью и прозябанием. Мама раскрывала горизонты, бескрайние дали, куда было так интересно стремиться. Мама была тем нравственным рубежом, который нужно было постигнуть. И вкусы, и интересы ее так не похожи на обывательщину. И вот мамы нет... Остался лишь маленький холм земли, украшенный цветами. Отчаянью нет предела. Но в памяти осталась мама в шелковом платье, с летящими волосами, перехваченными лентой. Маша видела, как все быстро забыли маму, переложив свои заботы на нее. На какое-то время она к братьям почувствовала охлаждение, но потом опомнилась. Ей мама оставила бесценное наследство — книги и чувство неудовлетворенности действительностью.

Эти некрасовские слова были последними, которые мама записала на клочке бумаги. Маша восприняла их как духовное завещание. Мама всегда себя считала слабой и не способной к решительным акциям. Да, многого мама в своей жизни не смогла, но зато дала Маше толчок к исканиям.

И опять Маша читала, мучительно стараясь понять написанное, все больше убеждаясь в том, как мало она знает и как важно овладеть премудростью.

Конечно, в Самаре жизнь ее не радовала... Мамы нет, и с этой землей ее больше ничто не связывало.

В большом смятении духа пришла она на могилу в последний раз. В узелке, куда запрятала нехитрые пожитки, главное богатство — томик Шиллера, певца «бури и натиска». Вспомнила Фиму, который утонул в Волге, маму... Маша стала на колени, словно винилась, что не уберегла малыша. Со смертью Фимы из жизни ушел еще один близкий человек. Фима, подобно солнечному лучу, освещал все: и деревья становились прекраснее, и трава — зеленее, и небеса — выше, и чайки в белоснежных оперениях — параднее, и убогая комнатенка — просторнее. Фима — сама жизнь. Разве можно забыть его руки, которыми он обхватывал ее за шею, терся курносым носом о щеки и почему-то закрывал глаза! Маша от этой нехитрой ласки становилась счастливой, расправляла плечи, голову поднимала повыше и силы в душе ощущала необъятные. Как часто они сидели в укромном местечке на берегу Волги и до боли смотрели вдаль, и будущее казалось таким же безбрежным, как и волжские просторы. И Фимы не стало. Река, которую он самозабвенно любил, взяла его. На реке тонула девочка, мальчик кинулся спасать — и его не стало. Очевидно, попал в водоворот и не справился с течением. После похорон брата Маша лежала несколько дней — не пила, не ела. Она хотела умереть, смысла жизни не видела, былая цель — благополучие брата — утонула на дне реки. Страшные мысли бродили в ее голове.

Нет, нужно уйти из этого города, где она узнала одни несчастья.

Маша поправила цветы на могиле. Еще раз низко поклонилась и пошла, не оглядываясь. Боялась: мужество оставит ее — так и будет прозябать в слободке и жизни не увидит. Нет, вперед и вперед.