Побег из Олекминска

АННА ИВАНОВНА

Жизнь всегда богата неожиданностями, самыми удивительными. Мария, став профессиональным революционером, привыкла не удивляться этим неожиданностям, как и частым своим переездам из города в город. Словно листок, гонимый ветром в осеннюю непогоду, перебрасывался от одного дерева к другому, так и Мария оказывалась то в одном, то в другом городе. После Саратова она побывала на юге России, потом в Самаре, потом в первопрестольной и белокаменной Москве и, наконец, в Петербурге. На этот раз нужно было уезжать с товарищами на Урал.

Выдалась непривычная для Петербурга сухая и теплая погода.

В Екатеринбург решили ехать через Москву. Поздняя осень 1898 года. Мария бродила по Невскому, подолгу стояла на Аничковом мосту и не отрывала глаз от воды. Кружили оранжевые листы липы, Мойка обмелела и камни-валуны проглядывали сквозь тонкий слой воды. Если хорошенько вглядеться, то можно было увидеть и сонных рыб, которые, расставив красные плавники, боролись с течением, и длинные нити водорослей, прилипшие ко дну. Временами валуны проступали над водой, и тогда на камни пристраивались синицы. Они опускали головки и забавно их вскидывали, глотая капли воды. Отчаянно сражался между валунами бумажный бриг, пущенный мальчишеской рукой. Ветер гнал его на камни, быстрое течение кружило его, как щепку, поворачивало, грозясь опрокинуть. Вода заливала корму, бриг оседал и мужественно пытался пройти узкое место.

Мария в синем платье, украшенном шитым воротничком, в английской шляпке, в белых перчатках поднялась на носки и, перегнувшись через чугунные перила, наблюдала за поединком. Борьба всегда ее увлекала, и кораблик, столь отважно пробирающийся сквозь валуны, вызывал симпатию. Потом, вздохнув, она прошлась вдоль набережной и вернулась к клодовским коням, украшавшим Аничков мост. Юноша удерживал с невероятным усилием строптивого коня. И опять сила этого скакуна, которого пытался обуздать человек, восхитила ее. Играли медные мускулы коня, казалось, еще мгновение — и юноше, прекрасному, как Аполлон, не удержать его свободного бега.

Заглушаемые городским гулом, слабо прозвонили часы на башне биржи. Пять часов... По Невскому нескончаемой чередой двигались экипажи, открытые коляски. Нарядные дамские шляпы, котелки, которые важно приподнимали при встречах, казалось, жили своей жизнью. Шляпа, украшенная цветами и перьями, низко наклонилась и получила ответный наклон от шляпы таких чудовищных размеров, что на полях ее можно было разместить клумбу. Но больше всего Марию восхищали шляпы, украшенные перьями и букетами, укутанные кисеей, скрывавшей лицо. Фасон этих шляп в подполье называли вороньим гнездом, и Марии пришлось научиться их носить. Нет, совсем не просто ей, девушке из мелкой чиновничьей семьи, лишенной многих премудростей барского воспитания, изображать барыню, а то и аристократку с надменным лицом. Но для конспирации были необходимы и великолепные манеры, и безупречный французский язык, и строгие взоры, способные на почтительном расстоянии удерживать шпиков и полицейских. Да, шпикам надлежало прежде хорошенько подумать: возможно ли подойти к такой шикарной даме, и осмотреть багаж, и — боже избавь — потребовать документы или пригласить в участок.

Мария часами стояла у зеркала и училась хорошим манерам. Это было партийное задание. Вздыхала, упражняясь часами во французском языке. К счастью, покойная мать научила языку, да и Мария к языкам оказалась способна. Но беглость французской речи, произношение... Как-то она прочитала, что Чернышевский, который знал превосходно несколько языков и хотел специализироваться как лингвист при Петербургском университете, записал в своем дневнике, что не решается говорить по-французски, поскольку не уверен в безупречности произношения. И далее развивал мысль, что те, с кем ему приходится в обществе встречаться, на этом языке говорят с детства, когда органы рта легко разработать и достигнуть настоящего звучания, с годами органы огрубели и разработать их невозможно, а посему получить настоящее произношение весьма трудно. Говорить, чтобы видеть косые и насмешливые взгляды, ему казалось оскорбительным. Так он писал в дневнике. Кстати, и дневник он вел одной ему понятной условной скорописью.

Мария хотела сделать невозможное — и под руководством товарища, получившего отменное воспитание, практиковалась во французском языке. Ох уж это грассирование!.. А что делать? Партийное задание...

Сегодня она уезжает в Екатеринбург и везет целое богатство: и транспорт с нелегальной литературой, и бумагу, и краски, и шрифт — к сожалению, весьма немного — для становления подпольной типографии. Комитет посылает ее на Урал, чтобы организовать там социал-демократические организации.

Ехали они группой, как было принято, в три человека. Ида Каменец, подруга по работе в Киеве. Добрая и отважная. Санин, с которым подружилась в Саратове, марксистски образован и литератор отменный. Значит, в тройку входили пропагандист, наборщик и литератор. Все люди превосходные. С такими можно горы перевернуть. Для осторожности решили разделиться на две группки, хотя бы до Москвы. Вещи — чемоданы и саки — решили в багаж не сдавать, чтобы не подвергать опасности и случайности. И эту часть пути, самую опасную, перенасыщенную полицией, следовало особенно осторожничать. Так и порешили.

Мария поедет в вагоне первого класса с небольшим саком, который поднять невозможно, и повезет шрифт. В подполье шрифт на вес золота. Конечно, хороших людей везде предостаточно, возможно и там его раздобыть, но для этого нужно установить связи. В городе Екатеринбурге, как она узнавала, и типография имеется, и три газеты. Не может быть, чтобы не нашла пути к сердцу наборщиков. Значит, и на месте шрифт раздобудет, а это на первое время. Как можно в подполье обходиться без собственной типографии? Хотя бы самой скромной.

У Аничкова моста девушка стояла не случайно. Все было предусмотрено. У подруги одолжила нарядную пелерину, крючки которой застегивались на шее, — сложное сооружение из витого шнура и беличьих лап. О, проклятая мода! Времени барынькам некуда девать — подняла к небу глаза Мария. В таком великолепном виде, оставив саквояж со шрифтом, и ушла с конспиративной квартиры, а товарищ, который должен доставить шрифт, подхватит ее на Невском. Вот и стояла у Аничкова моста, дожидаясь его и стараясь скрыть волнение. По камням переваливались утки, смело ставя перепончатые лапки и подняв голову, следили за стайками рыбок. В какой-то момент быстрым движением выхватывали рыбку. Встряхивались. Сверкнув серебром, рыбка исчезала в зобу, и утка с былым равнодушием следила за бурлящей водой.

Мимо прошла цветочница. В корзине — розы. Букеты перевязаны шелковой лентой. Мария так любила цветы! Испытание для ее скромного бюджета. Цветочница в широкой юбке и в кружевном фартучке, поверх которого висел кошель, напоминала француженку. С профессиональным чутьем она остановилась около девушки и протянула букет. Та, ужасаясь такой непредвиденной траты денег, полезла за ассигнацией. Теперь она стояла с букетом роз. Конечно, деньги сумасшедшие, экономию следовало соблюдать железную, но так конспиративнее: и вагон первого класса, и букет роз... И она улыбнулась собственному лукавству.

Экипаж на красных дутых шинах остановился у моста. Молодой человек, одетый с иголочки, легко соскочил с лихача и подбежал к даме. Приложился к ручке, затянутой в белую перчатку, и повел к экипажу.

— Какие розы! — наклонился он к даме, вопросительно и весело поглядывая. — Осторожно... Осторожно... Не оступитесь...

— Не следовало опаздывать на десять минут и оставлять меня на растерзание петербугским цветочницам... — Мария тоже наклонила голову и шептала, посмеиваясь. — Теперь три дня и есть-то по-человечески не придется, нужно будет возместить деньги в партийную кассу.

Лихач щелкнул кнутом, рысаки рванули. Замелькали магазины, витрины, строгие особняки, банки.

На Николаевском вокзале молодой человек помог даме выйти из экипажа. Бережно поддерживал под локоток и сам понес чемодан. Неторопливым жестом остановил носильщика, который, выпятив живот и сверкая белоснежным холщовым фартуком, бросился к господам. «Нет, нет», — отрицательно замотал головой господин, одетый с иголочки. При такой прекрасной даме допускать чью-то помощь?! Гм...

Дама в нарядной пелерине и с букетом роз, элегантный молодой человек обращали внимание окружающих. Мария гордо вскинула голову. Правда, однажды чуть-чуть не налетела на толстого жандарма, стоявшего на перроне. Ну, это он виноват — даме не уступить дорогу! И жандарм, увидев господ, сконфузился и взял под козырек.

— Свинья! — тихо бросил ему молодой человек, стараясь, чтобы дама не расслышала.

— Виноват, ваше благородие! — выпалил жандарм, продолжая поедать глазами господ. — Виноват по причине рассеянности.

Дама улыбнулась своими прекрасными губами и слегка поправила вуаль, украшенную мушками.

— Анатоль, нельзя быть таким грозным! — И пальчиком погрозила.

— Простите, дорогая! — Лицо молодого человека приняло несчастное выражение. — Виноват, нужно было взять лакея с собой.

— Ну, это уж слишком... — засмеялась барыня.

Жандарм снял фуражку, протер платком вспотевшую лысину и подумал: «Слава богу, добрая барыня!»

У вагона жандарм замедлил шаг и не мог оторвать глаз от нарядной пары. Стоял и наблюдал. Молодой человек оттолкнул кондуктора с медалью на груди, не доверив ему чемодан. Подумал и собственноручно внес его в вагон. Конечно, воображает перед такой красавицей. И розы-то какие подарил... Может, и от жадности сам несет вещички — двадцать копеек носильщику не хочет дать. Господа-то чем богаче, тем жаднее. Жандарм зевнул и неторопливо перекрестил рот во избежание сглазу.

В вагоне на плюшевый диванчик саквояж положили поближе к окну. Молодой человек помог даме снять пелерину, повесил на крючок и, глядя в овальное зеркало над диваном, неожиданно подмигнул. Мария опустила лицо в розы, боясь расхохотаться.

— Боже, третий звонок! — испуганно вздохнула дама. — Быстро выходите!

— А кто-то выговор делал за опоздание к мосту...

Молодой человек нагнулся и поцеловал руку. На лице плохо скрытое волнение. Действительно, славно все получилось: подкатили к поезду в последние минуты — с таким грузом лишнее время торчать на вокзале ни к чему! И опять в глазах вопрос: как она в Москве будет тащить тяжелейший саквояж, и причем непринужденно — это непременное условие конспирации!

— Нет, бесценные вазы я не разобью, и волноваться не следует. Довезу целехонькими и сестрице вашей Адель передам. Адель — такая ценительница прекрасного. И более того, из своих рук этот саквояж не выпущу... Не дай бог, какая оказия... — Дама так испуганно сжалась, что и слов дальнейших не требовалось.

Рядом с дамой опустился на диван генерал от инфантерии. Сухой. Бритый. С коротко остриженными волосами. Он стоял у окна в коридоре, когда появилась дама. И не стал мешать молодым людям устраиваться. Обменялся почтительным поклоном с молодым человеком и, откашлявшись, успокоил:

— Не волнуйтесь, дружок... Я буду защитником вашей прелестной... — Генерал подбирал слово, не зная, кем она ему приходится.

— ...родственницы, — с готовностью подсказал молодой человек, почтительно наклонив голову. — Милейшей кузины.

Генерал многозначительно промолчал — все хорошенькие женщины обязательно приходятся кузинами молодым людям тридцатилетнего возраста. Вот ему, в шестьдесят пять, кузину уже не иметь. И, довольный таким ходом мыслей, генерал ухмыльнулся.

Поезд тронулся, молодой человек бежал некоторое время за вагоном, дама робко послала воздушный поцелуй.

После пересадки в Москве до Кунгура добирались все вместе: Мария, Санин и Ида Каменец. Санин, белобрысый человек лет тридцати, страдал близорукостью и носил очки с толстыми стеклами. Характера был превосходного, к тому же имел не сильный, но приятный бас, качество, весьма ценимое Марией, великой охотницей до песен.

Ида Каменец, высокая, худая, с гладкими черными волосами и задумчивыми глазами, испытывала доброе чувство к Марии. Они подружились в Киеве, куда Марию ненадолго забросила судьба, когда участвовали в студенческих волнениях, вызванных самосожжением Марии Ветровой.

Тот страшный мартовский день 1897 года, когда стало известно о самосожжении курсистки Ветровой, Марии никогда не забыть. Мария Ветрова, из народоволок, была хозяйкой подпольной типографии в Лахте, в Финляндии, небольшом местечке. В типографии вместе с ней работали братья Тулуповы. На Ветровой лежали шифры, связь, тайнопись, распространение и доставка нелегальных изданий. И, на беду, в эту группу народовольцев попала Екатерина Прейс, девица, одержимая манией величия. Она вела себя безответственно — без согласия организации затеяла переговоры с террористами в Москве. За террористами следили, и Прейс арестовали. На допросах Прейс не молчала — она не была примитивной предательницей, но ее откровенные разговоры со следователем, та роль, которую она себе отводила в революционном движении, стоили товарищам свободы. Арестовали и Марию Ветрову. Она была бестужевкой. До этого учительствовала на Азовщине. Встречалась со Львом Толстым, желая понять, в чем состоит смысл жизни. Страдания народа переживала тяжело. Прекрасный, нравственный человек. Всех арестованных по делу Лахтинской типографии отправили в дом предварительного заключения, а Ветрову, как хозяйку типографии, запрятали в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. На допросах Ветрова держалась гордо, от всяких показаний отказывалась, никаких имен не называла. И охранка, желая сломить Марию, начала применять недозволенные средства. Порядок в Трубецком бастионе страшный — полное безмолвие, тишина, от которой леденела кровь. Безмолвно приглашали арестованную жандармы на прогулку, безмолвно приносили оловянную миску с тюремной баландой, безмолвно бросали в каземат пальто — существовал странный порядок, когда заключенного выводили гулять в своем платье. Собственное платье служило напоминанием о свободе. Гуляла она в крошечном дворике и часто видела на снегу кровь. Очевидно, кто-то из товарищей болел чахоткой и все равно содержался в крепости. Жестокости царизма нет предела! Ветрова томилась без друзей. В каменной могиле — ни стука, ни весточки. Она требовала перевода в дом Предварительного заключения. Ей отказали. Начался долгий поединок с охранкой. Такой неравный! Ветрова писала прошения, делала устные заявления, но все оставалось без внимания. И тогда Ветрова решила дать правительству бой и смертью своей привлечь внимание к положению политических заключенных. Смерть ее была ужасна. Возвратившись с прогулки и воспользовавшись моментом, когда ключи от камеры надзиратели сдавали дежурному по крепости во избежание побегов — предосторожность тюремной администрации, — Мария, сняв с лампы стекло, облила себя керосином и поднесла горящий фитиль. Платье воспламенилось, загорелись волосы. Минуты, которые бы могли спасти ей жизнь, проходили в розыске ключей! Ее, обгоревшую, из седьмой камеры перенесли в другую, более просторную. Потом в новую, чтобы в бастионе стонов и криков умирающей никто не слышал. В тяжких страданиях Мария Ветрова умерла. Около нее дежурили жены жандармов и бред ее запоминали, чтобы утром передать донесение охранке. И в бреду умирающей искали нужную нить для следствия. Есть ли границы жестокости?! Ветрова была мертва, а на ее имя принимали передачи от двоюродной сестры Козиной, принимали, чтобы не будоражить общественность, принимали, чтобы скрыть страшную тайну Трубецкого бастиона. Тело ее не выдали родственникам для погребения. С предосторожностью вынесли тело несчастной, завернутое в черную материю, для тайного захоронения. В официальную бумагу о свершившейся трагедии генерал Эллис, комендант крепости, собственноручно вписал имя погибшей. Ночью тайком, без гроба, без обряда отпевания, мертвая Ветрова была перевезена на Преображенское кладбище и зарыта у стены. Жандармы не знали, кого хоронили. Тайна... В морозной земле выдолбили могилу, опустили тело в черном мешке, набросали земли. Подполковник, следивший за процедурой, самолично проверил, хорошо ли сровняли могилу с землей. Ох уж эти жандармы! Главное — сровнять могилу с землей, чтобы в памяти народной и следа не оставить. Жил человек и нет его, как нет и маленького холмика. Не безымянная могила, а пустота. Забросали землю снегом и опять разровняли, чтобы не вызвать подозрения. Черное дело!

И все же тайну скрыть не удалось. В газетах появились статьи под страшными названиями: «Живой факел в Трубецком бастионе!», «Трагедия в Петропавловской крепости», «Кто она?». Потребовала объяснения и несчастная мать, и Козина, и многие-многие. В Исаакиевском соборе состоялась панихида по безвременно убиенной царским самодержавием Марии Ветровой, потом широкой рекой разлилась процессия по Невскому. Траурные знамена, железные венки, венки из живых цветов... Впереди профессора Петербургского университета. Неторопливо в первых рядах шел и академик Бекетов, гордость российской науки. И опять казаки да полиция разгоняли манифестантов, опять кровь, залпы, аресты...

Манифестации состоялись и в Киеве, и в Москве... Когда на Крещатике казаки с нагайками после обычного внушения студентам грузным полковником, привставшим в стременах, кинулись на манифестантов, Мария и столкнулась с Идой Каменец. Огромную лошадь казак направил на девушку. Мария выкрикивала гневные слова, когда увидела, как под копытами лошади, нахлестываемой казаком с перекошенным от бешенства лицом, барахталась девушка. Она пыталась подняться, закрывая лицо руками, но казак, изловчившись, хлестал нагайкой и грязно ругался. Что же это? Еще несколько минут, и лошадь девушку затопчет... Казак гарцевал на лошади, кружа около упавшей. Негодяй... Негодяй... Мария, не раздумывая, бросилась на казака и, ухватившись за сапог, пыталась его стащить с лошади. Казак с остервенением начал хлестать и ее. Вряд ли она смогла бы управиться с казаком, да, к счастью, подоспел на помощь мастеровой с топором в руках.

— Ишь нехристь, с бабами связался! — грозно протрубил он. — Брысь отсюда... Порушу...

У мастерового так грозно сверкнули глаза и такая богатырская сила ощущалась в движениях, что казак оторопел. Мастеровой отпихнул Марию и стащил казака.

Мария, воспользовавшись моментом, подбежала к девушке и помогла ей подняться. Девушка вся дрожала, по разбитому лицу текла кровь. И губа рассечена, и кровоподтек под глазом, закрывший пол-лица. Галоши потеряны. Из юбки вырван кусок. Мария подхватила девушку и потащила к ближайшему дому. Девушка смотрела обезумевшими глазами, широко раскрывая рот и глотая воздух. Начался кашель, и Мария поняла, что несчастная к тому же больна чахоткой. Трудно сказать, дотащила бы она ее до дома или нет. Выручил опять все тот же мастеровой. Он подхватил девушку, как перышко, и потащил. Топор свой где-то потерял. Парень был разгорячен боем, и лицо его сияло от радости. Сколько силы и удали! Мария удивилась: нет, такой не проспит революцию и всегда дело найдет. Молодец! По мостовой цокали копыта лошадей; словно в кошмаре, переплетались тела — безоружные студенты пытались образумить казаков, — слышались душераздирающие женские крики. Озверевшие казаки гонялись за манифестантами. В снег затоптали венок, трепетали на ветру красные и белые ленты... «Нет, такие вещи царизму не забываются, — твердо решила Мария... — Не забываются». Парадное желтого дома, до которого им удалось добежать, было открыто. В подъезде позвонили в первую дверь, и их не пустили. Боялись попасть в историю, как говорили в подобных случаях. Мастеровой грубо выругался и большими шагами, переступая через несколько ступеней, кинулся на второй этаж. И опять звонили... Наконец дверь отворилась, и хозяин, господин в шерстяной куртке, провел их в кабинет. Появилась горничная с тазом воды и бинтами. Мария раздела девушку, привела ее в чувство, уложила на диван.

Господин ни о чем не спрашивал, деловито помогал, пытаясь напоить девушку горячим чаем. Мастеровой неуклюже, как медведь, топтался на ковре, смотрел жалостливыми глазами и качал крупной головой:

— Беда-то какая... Такая махонькая, словно птичка, а против царя...

Мария, когда прошли первые тяжелые минуты и девушка, смущенная доставленным беспокойством, открыла глаза, решила узнать, откуда этот мастеровой и почему он пришел к университету... Мастеровой обладал громким басом, говорил, словно бил в набат.

— Да, в железнодорожных мастерских сказывали, что в Петербурге политическую довели до крайности — и она заживо сожгла себя. Как тут быть спокойному! И вдруг я услышал, что студенты бунтуют. Мы с Петро сразу побежали на площадь. Казаков-то тьма... Ну, врезался в толпу и увидел, как эта пичуга лежит на мостовой, как казак пытается ее затоптать. Когда вы, барышня, вцепились в него, чтобы ослобонить подругу, сердце взыграло... Что же это делается? На рабочих с нагайками?! На женщин с нагайками?! Когда такое безобразие только кончится! — Мастеровой взмахнул рукой, словно подвел черту: — Баста. Казаку я, скорее всего, ребра поломал, чтобы впредь поосторожнее был: может и на рабочего человека нарваться.

Мария крепко пожала ему руку.

Хозяин, отодвинув штору и выглянув в окно, наблюдал за баталией на площади. Наконец он сказал:

— Думаю, что вам, молодые люди, лучше будет убраться отсюда подобру-поздорову... Подругу вашу оставьте. Ей не под силу такой переход. Завтра к вечеру заглянете, и не нужно беспокоиться. Если с обысками полиция пойдет по квартирам, объявлю ее родственницей. Так что все обойдется — подруга в безопасности и в хороших руках. — И, посмотрев на рубцы на лице девушки, словно убеждая себя, сказал: — Коли что, скажу, в железнодорожную катастрофу попала.

Мария горячо поблагодарила хозяина, внушавшего ей доверие и спокойными манерами, и искренностью. Она знала: хороших людей больше в жизни, чем плохих. Рискует человек — и никакой позы. Значит, иначе поступить не может. В том-то и дело!

На прощание незнакомая девушка подала Марии руку и, глядя задумчивым долгим взглядом, представилась:

— Ида Каменец.

Мария широко улыбнулась.

— Ну и дела!.. Даже имен-то друг друга не знают, — присвистнул мастеровой и удивленно развел руками. — Значит, действительно хорошие люди!

Так началась дружба Марии с Идой Каменец.