Побег из Олекминска

ЧУДО-КЛЕЙ

Мария Моисеевна Эссен прикатила на лихаче, когда ее уже перестала ждать Мария Петровна Голубева.

Заслышав частые и резкие звонки — так звонить мог позволить себе только близкий человек, — Мария Петровна выслала кухарку в переднюю, а сама, едва сдерживая нетерпение, села в низкое кресло и взяла в руки вязанье. Вязание было долгим и никому не нужным занятием. Пожалуй, Мария Петровна не могла бы ответить, что именно и с каких пор принялась вязать. По ее словам, вязала пуловер для мужа Василия Семеновича, который после длительного пребывания в Сибири, где он отбывал ссылку, страдал тяжелой болезнью легких и сердца. Голубева и познакомилась с ним в Сибири.

После ссылки Мария Петровна поселилась с Василием Семеновичем в Саратове, сняли квартиру в доме госпожи Сорокиной на углу Соборной и Малой Сергиевской улиц. Василий Семенович работал секретарем земской управы, много писал в газетах. От революции он отошел, напуганный репрессиями и унижениями, которые ему пришлось пережить.

Квартиру эту выбирала Мария Петровна с непременным условием, чтобы квартира имела два выхода, большую кладовую и чулан для дров. Василий Семенович понимал, зачем такая квартира понадобилась жене.

Мария Петровна была секретарем городского комитета РСДРП, в ее руках были явки, связи, транспортировка искровской литературы.

В доме поселилась тревога. Почти каждую ночь раздавался звонок и кто-нибудь незнакомый вваливался с тюком литературы, грохал ее об пол и просил, валясь от усталости, чтобы приняли посылку от «бесов». От «бесов» — значит, из Женевы, значит, пришел транспорт искровской литературы. А раз появились такие визитеры, то появлялись и визитеры из охранного отделения. Обыски, унизительные допросы следовали один за другим, и Василий Семенович потерял покой. В доме маленькие дети: Леля и Катя. Одной шесть лет, другой четыре, а Марии Петровне ни до него, такого больного, ни до девочек, которым так нужна мать, нет дела.

Звонок трещал, будоража весь дом. Василий Семенович слышал, как ворчала кухарка, — это она делала всякий раз, когда ее сонной поднимали ночью; как охала нянюшка: детская была рядом и няня, молодая девушка из деревни, очень боялась звонков; как затихла Мария Петровна — наверняка уселась в кресло с вязаньем, она делала это всякий раз, озадачивая жандармов столь мирным времяпрепровождением.

Послышался стук открываемой двери, мужской окающий голос, женский с легкой картавостью, потом приглушенный смех и чьи-то грузные шаги. Наконец шум затих, и Василий Семенович уловил, как прошуршали шины по опавшему листу на мостовой.

В кабинет заглянула Мария Петровна в капоте и теплой шали, держа в руках корзину с рукоделием. Она улыбнулась, подбадривая Василия Семеновича. Потом приоткрыла дверь в детскую, успокоила нянюшку и легким шагом кинулась встречать гостью.

Гостья бросилась обнимать оторопевшую Марию Петровну. Она никак не могла ожидать ее в роли транспортера.

Она ждала человека с транспортом, но Эссен, отчаянная голова, ввалилась в дом собственной персоной.

Мария Петровна никак не могла прийти в себя, а та, сбросив модную шляпку, которая запуталась в волосах, широко раскинула руки и принялась вальсировать по комнате, чем несказанно удивила кухарку.

— Добралась... добралась... — припевала она высоким сильным голосом. — Вот теперь отосплюсь славно...

Коробки и чемоданы, свертки и кулечки были сложены в угол. Вся она светилась радостью, губы ее дрожали в счастливой улыбке, большие глаза сияли.

«Видно, немало пришлось пережить, коли в себя не может прийти от радости», — не без боли подумала Мария Петровна.

С Марией Моисеевной Эссен их связывала давняя дружба. Эссен и в Орел к Марии Петровне приезжала, где она отбывала ссылку под гласным надзором. Более того, Маша, акушерка по образованию, принимала у нее первые роды. Это был единственный случай, когда той удалось воспользоваться своей профессией. Храбрости Эссен была отчаянной, самые рискованные операции поручались ей — то шрифт отвезти для подпольной типографии, когда все дороги были перекрыты охранкой, то оружие доставить, то транспорт литературы переправить через границу.

— Откуда ты, Маша? — тихим голосом спросила Мария Петровна. — Я уж и след-то твой потеряла. Думала, что ты в Олекминске после петербургского процесса.

— Ты с ума сошла! Как можно жить в Олекминске, коли он от железной дороги стоит на расстоянии двух с половиной тысяч верст! — Эссен так посмотрела на подругу, что та рассмеялась.

— Ты всегда была отчаянная. Морозы до сорока, от селения до селения несчитанные версты, тайга — ничто тебя не остановит.

— Мне помог бежать Кудрин, которого я привлекла к работе. Прикатил за тысячу верст, узнав, что я задумала побег. У него был туберкулез, и он побаивался замерзнуть в дороге.

И Мария Эссен рассказала про побег.

— А ты не боялась?

— Конечно, боялась, а что прикажешь делать?

— Рискованная ты, Маша! Я бы, пожалуй, такого не выдержала, — вздохнула Мария Петровна, представив, что пришлось вынести подруге.

— И я бы еще раз не выдержала! — простодушно призналась Эссен. — Если представить себе заранее всю степень опасности, то действительно трудно выдержать, но зато теперь свободна!

Глаза ее засветились таким счастьем, что у Марии Петровны дрогнуло сердце.

— Но о самом смешном, что приключилось в Олекминске, я узнала в Женеве. — И Эссен залилась хохотом так, как умела делать только она: руками обхватила живот от безудержного смеха. Временами она подносила руку к глазам и смахивала слезы. — Нет, это трудно передать.

— И что же? — Мария Петровна любовалась подругой.

— Исправник был уверен, что тайга удержит любого от безумства. В день побега в моей комнатенке товарищи зажгли свет. И зажигали его каждый вечер целый месяц. Мое пальто и шляпку с вуалью напяливал на себя Брауде. Он роста небольшого, хрупкий — ему мое пальто оказалось впору. Но Брауде с бородой. Когда я с ним примеряла весь этот наряд, он отказался сбрить бороду. Шляпа — и борода... Ха-ха-ха... — И Эссен опять счастливо засмеялась. — Вот и порешили после долгих споров, что он будет на лицо опускать вуаль... Так и ходили на вечерних прогулках ссыльные и, едва завидев пристава, называли мое имя.

— Как это? — не сразу поняла Мария Петровна.

— Да очень просто: возьмут и назовут Брауде Марией Моисеевной. Тут Брауде и отвечает дискантом... Потеха...

— И долго так ходили?

— Долго, пока я с контрабандистами не перешла через границу. Ты только послушай. Как-то решил заглянуть пристав ко мне домой. Товарищи свет перестали зажигать, вот он и всполошился. Говорят, он даже заболел — ему за нерадение выговор начальство объявило.

Мария Петровна подумала: вот оно, настоящее мужество! Как все это просто у Эссен получается: вот бежала, проехала в «гробу» сотни верст, ледышкой вносили в трактиры на Сибирском тракте, ходил Брауде в шляпке с вуалью, скрывая бороду, перешла с контрабандистами границу. И все это так естественно!

— За границей я встретила Владимира Ильича, познакомилась с его «Искрой». Какой он человек! Дела-то какие в партии! Машенька, моя дорогая, — Эссен порывисто встала, — я проехала с докладами о съезде партии по многим городам: Петербург, Москва, Киев, Ростов. К вам, поди, последним заглянула. Соберем комитет, я сделаю доклад о работе съезда и дальше покачу. Кстати, возьми багажные квитанции. Пришлось кое-что сдать в багаж. Шпики одолели. Эдакие молодцы с квадратными лицами. Так и сопровождают меня из города в город. Сколько труда стоит от них избавиться, какой камуфляж изобретаю!

— Ну а этот переезд как прошел?

— Да в общем-то, обыкновенно, но мне повезло. В купе подсел кавказский человек, пылкий, страстный. Казачий офицер к тому же. Я ему уши прожужжала о Париже. Он начал за мною волочиться и шпику, который попытался сунуться в купе, едва нос не прищемил. Я сказала, что этот тип меня преследует, мол, от самого Петербурга. Ха-ха... Охранка-то просчиталась, на этот раз шпиком послали вполне приличного на вид человека. Офицер меня здесь, на вокзале, провожал и на лихача сажал. Шпик ретировался. А в соседнем купе ехал генерал из штатских — общество самое прекрасное, говорил все время по-французски, вагон первого класса...

— В общем, победа... — с удовольствием констатировала Мария Петровна, разглядывая железнодорожные квитанции. — Ты, дорогая, отдохни с дороги. Марфуша, кухарка, вещи получит вместе с дворником. Я сама стала весьма заметна. Меня тут младшая дочь потрясла. «Смотри, твой спик стоит», — говорит она мне третьего дня на прогулке. И действительно, такой худенький, подслеповатый, только что со мною не раскланивается.

— Ну и как ты? — ужаснулась Мария Моисеевна. — Чем это может кончиться?

— Кто знает! Думаю, как всегда, арестом, — просто ответила Мария Петровна, и глаза ее потускнели, и вся она стала словно и старше и болезненнее. — Я-то ничего, но с Василием Семеновичем беда — нервничает сильно. Все ему аресты да обыски мерещутся, а девочки мои молодцы... И вообще дела у нас хорошие. Ты мне скажи главное: как Владимир Ильич? Привезла ли новые номера «Искры»? Рабочие так ее ждут!

— Привезла, привезла... — улыбнулась Эссен.

— Да ты устала. Спать, спать, Маша, — принималась уговаривать подругу Мария Петровна.

— «Спать, спать, Маша»! — ласково передразнила ее Эссен. — А сама такие вопросы задаешь, что не ответить невозможно. Разве у меня нет сердца? Дела в партии горячие, ночи не хватит, чтобы о них рассказать. И все же я лягу — давненько в безопасности не спала, все одним глазом бодрствую. Так, знаешь, по очереди — то одним, то другим. — И Эссен рассмеялась от счастья.

— Ты все такая же хохотушка! Думаю, что эта комната будет тебе удобной: и от прислуги далеко, и от Василия Семеновича, и тихая, и светлая.

Эссен ловко перекладывала коробки и свертки, которые, наконец, закончила перетаскивать Марфуша. Мария Моисеевна очень понравилась Марфуше.

Эссен, шикарная барыня, Марфушу порадовала: ясное дело, такая барыня ничем недозволенным заниматься не будет. Только Василий Семенович не выказал радости, увидев гостью. Более того, закрылся в своем кабинете, даже к чаю не вышел.

Марфуша принесла большой таз с горячей водой и по просьбе Марии Петровны поставила его на столик. Скрестила руки под фартуком, удивляясь, почему гостья не хочет мыться в ванной. И застыла у косяка двери. Гостья мыться не собиралась. Она раскрыла чемодан и стала вытаскивать картины, наклеенные на картоне. И Мария Петровна, и гостья громко ахали, называли какие-то чудные имена художников и хитро переглядывались.

— Марфуша, вам пора заняться девочками, — услышала Марфуша тихий голос Марии Петровны. Услышала и удивилась: обычно ей таких замечаний хозяйка не делала.

Марфуша поджала губы и вышла из комнаты, громко хлопнув дверью.

Мария Петровна недовольно нахмурилась. Эссен словно ничего не заметила, лишь в глазах полыхнуло лукавство.

— Репродукция Рубенса, прекрасная репродукция — «Похищение Европы». Я всегда любовалась этой картиной в Лувре. И какова была моя радость, когда увидела ее за двадцать франков на Монмартре. — Она поднесла репродукцию к близоруким глазам и откровенно ей любовалась. Потом быстро положила ее в таз с теплой водой и, наслаждаясь растерянностью Марии Петровны, принялась ее разглаживать. Краски стали ярче и очертания фигур отчетливее.

— Зачем же так? — не вытерпела Мария Петровна, хотя и привыкла в подполье ничему не удивляться. — Испортишь такую красоту.

Эссен все с тем же лукавством смотрела, как репродукция разбухала, потом осторожными и точными движениями сняла ее с паспарту, подняла вверх и, дождавшись, пока вода стечет, передала Марии Петровне. Та приняла ее недоверчиво и положила на полотенце, которое предусмотрительная гостья расстелила на столе. А еще через минуту она принимала и старательно раскладывала для просушки листы газеты «Искра».

— Славно-то как... Славно... — шептала ошеломленная Мария Петровна. — Значит, таким образом и перевозила транспорт через границу. Как все меняется, а я переносила нелегальщину в юбке колоколом. Они в то время вошли в моду. Бывало, разложишь такую юбку на столе, накроешь ее нелегальной литературой и как начнешь простегивать, словно ватное одеяло, так все руки иголкой исколешь. Вот и плывешь по улицам в юбке колоколом. Да чего только не было в подполье! А это чудо: картина — и из нее двадцать номеров «Искры».

— Это действительно чудо и безопаснее, чем чемодан с двойным дном. Кстати, таможенники создали так называемые летучие отряды из столичной охранки. Эти отряды встречают поезда из Германии и Австрии на станции Граница и подвергают пассажиров досмотру. Тайна чемоданов с двойным дном давно раскрыта. Опытные досмотрщики простукивают крышку и при первом же подозрении разрезают дно чемодана.

Эссен помрачнела, припомнив, как волновалась она при досмотре на пограничной станции с одним из первых транспортов «Искры». Чемодана с двойным дном у нее не было, но, видя, как стараются с простукиванием таможенники, боялась за картины и гравюры, ибо и они могли вызвать подозрение.

— Незадолго до отъезда провалился транспорт с искровской литературой, его везла из Мюнхена в Россию Людмила Николаевна Сталь. Начался досмотр на станции Граница — на беду, вместе с ней в купе ехал какой-то надворный советник с баденских вод и имел при себе точно такой же чемодан... Чемоданы оказались купленными у одной фирмы. Но подвел господин случай! Людмила Николаевна — дочь крупного фабриканта, образование получила в Париже, говорит по-французски, вагон первого класса, куда шпики из трехрублевых не сунутся. Кажется, все предусмотрели товарищи. Ан нет, таможенники поставили на весы сначала один чемодан, а за ним другой. Чемоданы одинаковые, а вес разный. Приказали выбросить вещи, и снова пустые чемоданы различались по весу. Вскрыли ложное дно, и на стол посыпалась «Искра».

— Беда-то какая! — огорчилась Мария Петровна, помогая подруге раскладывать для просушки номера газеты, которые та, словно факир, вытаскивала из таза с водой.

— Мне об этом знакомый студент рассказывал. Он стоял около столов с вещами, ожидая досмотра своего чемодана. Словно коршуны, слетались жандармы на такую поживу. Людмила Николаевна держалась великолепно, отшучивалась до последней минуты. Правда, поначалу ее защищал надворный советник, сосед по купе, но он же первым и отвернулся от нее. — Эссен стряхнула воду с рук и, обтерев их полотенцем, взяла из портсигара папироску. — Кстати, там прихватили настоящего контрабандиста с фильдекосовыми чулками, причем этот тип на заметке у таможенников. Но его по-отечески пожурили, а ее — в тюрьму, как государственную преступницу!

— Что ее ожидает? — спросила Мария Петровна, в душе надеясь на чудо, но, помолчав, заключила: — Конечно, Сибирь, да еще долгое разбирательство.

— Людмилу Николаевну этапом погнали в первопрестольную матушку-Москву. Погнали пешком, с узелком личных вещей. Есть ли большее унижение, чем тащиться под проливным дождем или колючим снегом по российским дорогам, а по бокам на сытых лошадях восседают жандармы! — Кровь прихлынула к лицу Марии, покраснела шея, и руки стали мелко вздрагивать. — Ну как можно в цивилизованный век таким образом обращаться с человеком, так унижать его достоинство!

— Значит, чемоданы с двойным дном себя не оправдали? Тут ко мне ночью ввалился один верзила и грохнул об пол чемодан с двойным дном, прокричав на весь Саратов, что литература, мол, от «бесов». Я его ругала: не умеешь дело делать — не берись. Такой дурень многое может натворить, пришлось всю сеть будоражить, менять все пароли, явки. — Мария Петровна, привыкшая к строжайшей конспирации, до такой степени была возмущена неумным транспортером, что даже сегодня, рассказывая, не могла скрыть волнения. Лицо сделалось сердитым. — Я всегда говорю, что к транспортировке литературы должны быть допущены только самые проверенные люди.

— Конечно, ты права... Я тоже об этом говорила Владимиру Ильичу. Только подумать, какая большая цепочка ведет от границы до рабочего, который читает «Искру»! Нужно отпечатать газету то в Лейпциге, то в Мюнхене, то в Лондоне, то в Женеве. Потом целая сеть агентов со всяческими ухищрениями перевозит эту газету через границу — то в шляпных коробках, то в чемоданах с двойным дном, то при помощи чудо-клея... Каждый рискует свободой, родными, друзьями и получает в случае провала не только длительное тюремное заключение, иногда каторгу, ссылку в Сибирь.

Эссен говорила с болью. Безусловно, ей, неоднократно переходившей границу, более чем кому другому было это известно.

— Мы долго, Маша, не виделись... Да и вообще приезд нового человека в сонный Саратов такая радость, что перескакиваем с предмета на предмет, как институтки. И наговориться не можем.

— Да, я хочу еще рассказать о клее. Идея эта принадлежит Надежде Константиновне. Она всю сеть агентов знает, явки и пароли придумывает, транспортировкой ведает. Тут пошла большая партия литературы через Черное морс в Одессу. Сделали непромокаемые мешки и через испытанных товарищей пустили, а те, конечно, услугами контрабандистов пользовались. И неудача. Контрабандисты — народ ненадежный: то литературу выбросят, то небылицы придумают, как у них якобы отняли транспорт. Рисковать-то не хотят. Они транспорт литературы в копне закопают, либо в болоте утопят. Конечно, их тоже можно понять: за контрабанду обычную они взятками отделываются, а за литературу — Сибирь. «Честный цыган с вашими книжками дела иметь не будет, — говорил мне как-то цыган. Он переводил меня через границу. — Честный цыган боится Сибири!» Вот и решили транспортом не рисковать, пока надежной оказии не представится. Надежда Константиновна упросила немца — ученого — придумать клей, который не портил издания и легко отходил бы в воде. Транспорт сделался компактным и для таможенников практически неуловимым. Вряд ли таможенники догадаются наши репродукции и картины, которые, кстати, любят привозить из-за границы интеллигенты, опускать в тазы с горячей водой. Пока эта блестящая идея себя полностью оправдывает. Но и она когда-нибудь изживет себя, тогда придумаем что-нибудь другое.

В прихожей послышалось осторожное покашливание. Мария Петровна посмотрела на часы. Вот так поговорили! Уже десять. Значит, Василий Семенович собирается в губернскую управу. Она выразительно посмотрела на подругу.

Та быстрым и ловким движением достала шаль и прикрыла листы «Искры», разложенные для просушки. Зевнула, провела руками по лицу, отгоняя усталость, и подтолкнула Марию Петровну к двери.

— Иди проводи мужа... Я все-таки чертовски устала... Спать...