Побег из Олекминска

ПОРОШОК «КРАСА ГАРЕМА»

На рекламной странице журнала «Нива» за 1894 год были изображены две красавицы. Одна во весь рост, закутанная с головы до самых пят пушистыми волосами. Другая плела косу в руку толщиной.

Та, что закутана с головы до ног волосами, была нарисована художником в неестественной позе, руки были выброшены вперед, копируя статуи городского парка. Волосы напоминали золотой дождь, да и вся картинка — словно плохая декорация местного театра. В другом углу рекламной страницы это же лицо появилось снова, только увеличенное в несколько раз. Кукольное. Бездумное. Старательно выписанные глаза, поражавшие, по мнению художника, негой, и волосы — главное достоинство портрета. Обе рекламные дамы жили с единственной целью — носить волосы и ухаживать за ними. От одной дамы к другой шла лента с надписью на французском языке — Melle Dass. Интересно, кто бы осмелился рекламировать чудо косметики без ссылки на французскую парфюмерию. Над головами красавиц крупным шрифтом сверкало: «Волосы и уход за ними» — реклама безвредной растительной краски для волос под названием «Краса гарема». Разумеется, как во всякой серьезной бумаге, в рекламе был и постскриптум — достигнута возможность снятия темных пятен с волос, являющихся результатом окрашивания химическими красками, содержащими ляпис. А далее сплошная проза — стоимость 3 рубля, высылается почтой... Высылается также и брошюра «Уход за волосами» за две десятикопеечные марки.

Мария хмыкнула — реклама поражала ее глупостью каждый раз. Ба, над рекламой краски для волос новый медальон с красоткой, призванной очаровывать вас кожей лица. Впрочем, в волосах ей также не было отказано. Очевидно, она пользовалась краской «Краса гарема». Черным по белому писалось: «Идеалом женщины есть и остается березовый крем, приготовленный в лаборатории А. Энглунд». И далее пышное и цветистое описание достоинств крема.

Впрочем, чудеса косметики на этом не заканчивались. Рекламировался и грим фабрики Лемерсье. Правда, французская чудо-косметика производилась на Бутырской улице в Москве. Дела!

Мария перелистывала журналы, которыми были завалены столики в шляпной мастерской. Содержала мастерскую госпожа Постникова, купив ее с торгов у некой купчихи Торбухиной, а та, по преданию, приобрела ее у самой мадам Лямбуле, настоящей француженки, бежавшей из Франции с русским офицером. В городе мастерская на этом основании считалась французской и диктовала моды. В ней всегда толпились заказчицы и каждую неделю в окнах менялись модели. Модели также считались новейшими, полученными из самого Парижа.

Госпожа Постникова, которую заказчицы непременно называли «мадам Полина», оказалась грузной молодящейся женщиной. С заметными румянами на полных щеках. С накрашенными бровями. Маленькими хитрыми глазами и вечно сожженными от завивки волосами. Носила узкие платья с бесчисленными бантами и бантиками. Бантики на оборке платья, бантики по всему полю юбки, бантики на плечах, бантики в волосах. Единственно, чем они отличались друг от друга, — размером. Были они и прозрачными, и атласными, и муаровыми, и в полоску, и в горошек. Мода в руках разумной госпожи Постниковой сочеталась с бережливостью: платье оставалось одним и тем же, менялись только бантики да рюшки. И все должны были делать вид, что не узнают платья, что оно моднейшее и французское.

Мария поступила работать в шляпную мастерскую не от хорошей жизни.

В Поволжье разразился голод.

После смерти матери и брата она уехала из Самары, отправилась к старшему брату в Екатеринослав. И припомнился ей случай, предшествующий ее поездке к брату.

Время было тяжкое. В стране разразился голод небывалый по размаху. На небе ни тучки, ни облака. Земля, выжженная солнцем. Деревья почернели и сбросили листву. Великий пожар, огненный смерч пронесся над Поволжьем. За все лето не выпало ни одного дождя. Власти принимали «самые срочные меры», как со злостью говорили в народе, устраивали крестные ходы, служили днями и ночами молебны, укоряли народ в безнравственности, за что якобы господь и послал наказание. Но все было безуспешно. Выгорели не только посевы. Земля, израненная трещинами, стонала, как тяжело больной человек. Выгорела дотла и трава; все, что оставалось в природе зеленого, — все сгорело в горячих лучах солнца. Вместе с лугами погибал от голода и скот. Голод, невиданный даже в этих видавших виды краях, захватил и Самарскую губернию.

В газетах много писали о неурожае, голоде, пугали эпидемиями тифа и холеры, но реальных мер по спасению губернии не предпринимали.

С какой ненавистью смотрела Мария в газетах «Русские ведомости» или «Самарский листок» на портреты сытых и холеных дам в широкополых шляпах, увешанных массивными золотыми цепями и страусовыми перьями, позирующих на фоне бараков, построенных на скорую руку. Столовые для голодающих! Столовые были рассчитаны на полсотни человек, а голодали десятки тысяч. Страшно, как страшно смотреть на детишек! Старческие сморщенные лица, полураздетые, полуразутые. И вельможные дамы — патронессы. О большой духовной грубости, о жестокости говорили Марии эти снимки. Как им не стыдно выставлять напоказ собственное благополучие, когда детишки умирают с голода!

Мария возмущалась и кипела от негодования. Голод вступил в свои права: ежедневно в Самаре погибали от голода почти триста человек. Триста в один день! Позор... Позор... И это в цивилизованном государстве.

Ее кипучая натура не могла бездействовать. Мария устроилась на курсы подготовки сестер милосердия, чтобы затем отправиться на помощь в села, пораженные голодом и эпидемиями. На курсах барышень мало — боялись тифа и холеры. Приняли ее с радостью. С остервенением днями и ночами штудировала медицинские справочники, стараясь разыскать в них ответы на вопросы. Да разве найдешь в справочниках ответы? К тому же разнесся слух, что в деревнях начались голодные бунты. Измученные темнотой и невежеством, крестьяне, не зная, кого винить в смерти близких, стали убивать врачей и фельдшеров. К больным детишкам не пускали врачей, чурались медицинской помощи... И страшное дело — на подавление этих бунтов отчаянья и невежества власти бросили войска.

Подруги отговаривали Марию от поездки в село Екатериновка Самарской губернии, куда получила направление, но она все же поехала. Огорчения начались еще в дороге. Ехала она на телеге, которую едва тащила тощая лошаденка. Ехала по опаленной зноем земле, мимо черного леса. Леса погибали, как все живое, в это страшное лето. Особенно ее поразил дуб, одиноко стоявший на опушке леса. Гигант широко разбросал опаленные солнцем ветки, и они, словно руки голодного человека, кричали о помощи. Ветер ворошил, гремел сухим листом, тяжелым и литым, который, перекатываясь, издавал металлический звон. К дубу прижималась березка, тонкая, беспомощная. Она также не смогла удержать листву. Ветер ударялся о мертвый ствол. И дуб с обгоревшими ветвями, и чернеющий лес являли страшную картину. Вот именно так и будет на земле, когда придет конец света, — выжженная, бесплодная земля и мертвые леса, лишенные жизни.

Телега пропылилась. Колеса поднимали песчинки легким облачком, было трудно дышать. Возница оказался мрачным и злым. Посконная рубаха почти истлела на теле, обнажая худые лопатки. Курил он какую-то гадость, от которой кашлял, раздражая зловонием Марию.

Словно мираж в пустыне, на Марию надвигалась процессия. Мария протерла кулаками глаза и вопросительно уставилась на мужика. Поднимая облако пыли, по дороге медленно шли люди. Понурые. Обессиленные. По бокам на лошадях — солдаты. Покрикивали и лениво подгоняли мужиков, босыми ногами месивших пыль.

Возница, нахмурившись, натянул вожжи и, сняв рваную шапку, поклонился.

— Дорогу... Дорогу!.. — прокричал офицер и выразительно погрозил плеткой, словно не замечая, что дорога пустынна. Потом привстал в стременах и, кашляя и давясь пылью, вновь принялся кричать: — Подтянись, православные! Подтянись!..

Слов его никто не слушал. Все так же медленно плелись мужики. Кто-то бросил взгляд на телегу. И такая боль была в глазах, что девушка невольно поклонилась. Возница вновь и вновь кланялся в пояс. Долго и тяжело проходила процессия. Лица мужиков покрыты пылью. Ноги растрескались. Кое-кто поддерживал руками штаны да протирал слезившиеся глаза.

— Куда это они? — спросила Мария возницу, когда облако пыли закрыло последних мужиков.

— Сечься, — уныло ответил возница, водружая на голову шапку. — Куда еще ноне поведут мужиков...

— Сечься?! Что это значит?! За что?! — Мария вопросительно подняла плечи и не отводила глаз от пыльного облака, соединившего проезжую дорогу с горизонтом. — Их будут, голодных, сечь? С ума спятил, дядя...

— Это не я с ума спятил, а власти, — зло отрезал возница и выразительно сплюнул. — Елки-моталки...

— Господи, да что же это такое?

— Как раз погнали мужиков твоей Екатериновки, барышня! Дело-то такое. Мужики начали бунтовать. И как не бунтовать?! Детишки с голодухи мрут, родителев, почитай, всех на кладбище снесли, да и молодые-то еле ноги волочат. Тут горячие головы и надоумили: барский амбар полнехонек зерном... Говорят, барин зерно за окиян готовится везти, да все времечко выгадывает, кабы подороже продать. Кровопиец проклятый!.. — Возница привычно перекрестился и совсем неизвиняющимся голосом произнес: — Господи, прости меня, окаянного!

Мария, все еще не понимая настоящего смысла слов возницы, припомнила, как возмущались все в толстовском комитете (помощь голодающим организовал Лев Толстой, он и деньги доставал и настаивал на организации в губерниях столовых) тем обстоятельством, что в условиях небывалого неурожая, голода и эпидемий помещики продолжали продавать зерно за границу. Зерно, взращенное потом и кровью крестьян, уплывало в дальние страны. «Экспорт зерна остался на прежнем уровне», — писали с торжеством газеты. В такое время вывозить зерно за границу! А как же разговоры о любви властей к народу, о том, что царь-батюшка печется о судьбе своих верноподданных?

— Так вот... Мужики недоброй ночкой сорвали замок, а кто болтает, что сторож сам отдал ключи, да те всем миром решили его не выдавать. — Возница уныло махнул рукой. — Ну да ну... Все-то тебе не ясно, девонька... Сорвали замок да зерно-то и поделили. И сразу ожила деревенька — из труб повалил дымок, и святым ржаным духом запахло. Бабы расцвели, как у праздничка... Только недолго пировали. Приказчик вызвал барина, тот — войска... Мужики в Екатериновке крепкие и зачинщиков не выдали. Слух о войске разошелся мигом... Из соседних сел в Екатериновку понабрался народ — кому сват, кому брат. Помещик грозился все село с малыми детьми в Сибирь сослать, коли не выдадут смутьянов. Только мужики виниться не захотели... Ну, барин покричал, пошумел, велел стражникам по избам ходить да хлеб отбирать... Народ не мог этого простить. Ну, секи, ссылай в холодные края, но зачем хлеб-то отбирать у малых детушек, которые его, поди, отродясь, и не видывали... Собака на сене: ни себе не дам, ни тебе — гав... Думал, думал барин — жалко стало село в Сибирь высылать. Один убыток... Кто на него работать будет?! Баре тоже ума-разума набрались. — Мужик прищурился, будто прикидывая выгоду барскую, и подтвердил: — Раньше в аккурат сослал бы, а теперь решил проучить розгами. Только в селе-то чинить суд-расправу не решился: и мужики волком смотрят, и солдатушки-то, бравые ребятушки, из мужичков. Вот и пораскинь мозгой. Князь Оболенский выпорол мужичков, а те ночью именьице-то и спалили... Ненароком, конечно. Так их, милых, в другую деревню повели. И себе безопасно, и соседей устрашить.

Лицо возницы стало непроницаемым. Только в глазах запрыгали хитринки.

— И кто спалил? — растерянно спросила Мария, натягивая на голову газовый шарф.

— Фу-ты, глупая какая... Кто его знает, сказано тебе — ненароком... — Возница рассердился на собственную болтливость и на непонятливость спутницы. — Бабы, что ни говори, дуры. — Он покачал головой в драной шапке, то ли от недоумения, то ли от возмущения. Потом подозрительно посмотрел на Марию, но, увидев в ее глазах неподдельное изумление, смягчился и повторил: — Бабы — чертовы куклы...

— Значит, спалили?

— Всё спалили: и усадьбу барскую, и службы, и пристройки... Господь уберег скотный двор да крестьянские хатенки. — И опять в глазах хитринка: славно расправились мужики с барином — на скотину рука не поднялась, а причину порки мужиков князюшка запомнит надолго.

Мария повеселела. Правильно мужики поступили с усадьбой. Нет, ох не прост этот возница! И мужикам до земли кланялся, считал, что муку приняли за правое дело.

И вознице Мария понравилась. Умница-то какая! Не беда, что росточка-то среднего, да зато статная. Одета бедненько, хоть и городская, но собою пава. И взгляд царский, и лицом красна. Волосы золотые, в крупных кольцах. Щеки словно нарумянены. Глаза синие — полнеба в них. Перед такой красотой каждый остановится. И уважительная: увидала народ под конвоем, не глазки стала офицерам строить, как другая фитюлька, сразу в поясном поклоне согнулась. А расспрашивать опосля начала. И подумал: коли правду сначала бы узнала, то пониже бы поклонилась. Значит, душу народную понимает. И в деревню Екатериновку в такое лютое времечко едет не за удовольствием — в мешках хлебушек для столовой везет, так сказать, голодных от смерти спасать. Тоже не каждая на такое дело решится. Тиф да холера в деревнях-то. Бары из деревень хоронятся в город — жизнь свою драгоценную спасать, а эта едет беду с народом делить... Касаемо этих десяти буханок хлеба, которые она пуще глаза бережет, то не спасти им мир. Мешки-то как обхватила, боится, как бы не отнял. Не печалься, барынька, не лихой я человек — отобрать хлеб у голодных?! Я не барин и не князь Оболенский, который может все село засечь за кусок хлеба. И решил про себя твердо: «Барынька справная...»

— Ты учителка али нет? — захотел он поподробнее разузнать о ее житье-бытье.

— Нет, образования специального не имею. Мама умерла рано, сама не могла подняться.

— А батька-то жив?

— Жив, — неохотно процедила Мария: плохое говорить об отце чужому человеку не хотела. — Образование надо самой получать. У меня есть старший брат, он очень хорошо ко мне относится.

— Почему из города в такое дальнее село едешь? Это не к бабушке в гости, елки-моталки. Тут можно и с жистью распрощаться. — Вознице явно было жаль сироту. — Мамки нет, и посоветывать некому.

— Кто-то должен работать в столовых для голодных? Если кто-то сможет, то почему я не смогу?! — И такой простотой осветились ее синие глаза. — Меня всегда возмущает, когда болтают о благородстве, от других чего-то требуют, а сами сложа руки сидят. Болтуны, одним словом. Раз призываешь народ, так покажи пример.

— Правда твоя, барышня! Иной, словно поп с амовона, все приговаривает: «Не убий, не укради, не обмани», — а сам и украдет, и обманет, и убьет, коли на то будет выгода. — Возница поправил шапку и по привычке перекрестился: — Спаси меня господи! Хлеб-то везешь, поди, голодный? Не из зернышек?

— Конечно, не из зернышек, но и не из лебеды. — Мария ответила с гордостью и вспыхнула от удовольствия. — Зерно наполовину с картошкой. Но зерно есть...

— Это хорошо. Уж очень оголодал народишко. Входишь в иную избу — на полатях вся семья. Упокойника силушки нет убрать — так и лежат, ждут соседей.

— Эти два мешка я упросила комитет доверить мне... — Мария также почувствовала расположение к вознице. — Не могу же я без хлеба в голодное село приехать? Ребятишки с ночи стоят в очереди за куском хлеба. А комитет везти провиант не разрешает. Комитет можно понять — боятся, как бы по дороге не ограбили. Под охраной солдат завтра доставят три мешка картошки, полпуда гороха, гречки.

— Господа думают, что пятью караваями можно мир накормить. — Возница поскреб пятерней бороду. — Землицы народу нужно, а не три мешка картошки.

Мужик натянул вожжи и замахнулся кнутом, желая огреть лошадь. Только кнут опустил: куда подгонять доходягу — кожа да кости!

Мария тяжело вздохнула — ох, как прав мужик! Конечно, смешно из города возить буханки хлеба от комитета, чтобы накормить крестьян, — проще дать мужикам земли получше да побольше. Вот и спасение!

...Из раздумья Марию вывела хозяйка, госпожа Постникова. Лицо раскраснелось, в голосе, резком и неприятном, — гром и молния.

— Я тебя наняла во французскую мастерскую не чаи гонять и не журнальчики почитывать. Ишь рассматривает картинки! Не смей трогать их грязными руками... За них деньги плачены... — Хозяйка выхватила у Марии журналы мод с томными дамами и, желая уложить на столике, рассыпала их нечаянно по ковру. — Пфу, напасть-то какая...

— Госпожа Постникова... — Мария откашлялась, стараясь придать голосу солидность. — Прошу вас со мной, как и с другими мастерицами, подобным образом не разговаривать. Я человек и требую к себе вежливого и достойного отношения... Не моя беда, что вам с детства не привили культуры.

— Ты... Ты... — захлебнулась от возмущения Постникова, теребя руками край блузы. — Я тебя из милости подобрала, а ты...

— Во-первых, подбирать меня не было необходимости, — с прежним спокойствием отвечала Мария, выпрямившись во весь рост и развернув плечи, — по той простой причине, что я на улице не валялась... К тому же я первоклассная мастерица. Вы занимаетесь позорной эксплуатацией мастериц. Во-вторых, вы самым бессовестным образом нарушаете законодательство, заставляя нас работать по шестнадцать часов в сутки... И платите при этом гроши...

— Да я сейчас полицейского позову и отправлю тебя в кутузку... Я... Я... — Хозяйка закричала, не владея собой, лицо побагровело. — Змея подколодная... Такими пройдохами пруд пруди...

На шум показались в дверях мастерицы. Шляпная мастерская представляла большую залу, разделенную на две неравные части. Большая, куда приезжали богатые заказчицы, полна солнца и света. Здесь красная мебель с атласными сиденьями, вызолоченными ножками и гнутыми спинками. Овальный столик, заваленный журналами и газетами, рекламными объявлениями. На стенах картины в массивных золоченых рамах — подделки с картин французских мастеров. Большие напольные вазы для цветов. Это было новшеством в городе, чем весьма гордилась хозяйка. «Франция, прекрасная Франция!» — нараспев произносила она, закатывая глаза. В углу тумбочка красного дерева, инкрустированная перламутром. У окна на столике огромная клетка с говорящим попугаем, доставшимся от прежней владелицы мастерской. Попугай был роскошный — огромный, ярко-красный, в белом жабо и с большим клювом. (Клювом попугай развинчивал гайки на прутьях клетки.) Попугай Нико имел свои симпатии и антипатии, зорко следил за каждым подходившим к клетке. Повиснув на стальном кольце и вопросительно изогнув голову, попугай довольно ворковал, когда Мария ставила в клетку поилку, наполненную водой. Марии он разрешал менять корм, убирать клетку. Хозяйку же Нико ненавидел всем сердцем. Кричал на нее самым безобразным и диким образом, выучил из вредности слова «черт» и «старая ведьма» (хозяйка в этом подозревала козни мастериц). О том, чтобы хозяйка подошла к клетке, не могло быть и речи. Попугай разделил салон по-своему: установил как бы черту, через которую хозяйка не могла переступить. Каждый раз, когда хозяйка переступала невидимую черту, Нико начинал ее позорить при всем честном народе, требовал, чтобы ее разорвали морские чудовища, поминал селезенку и грозил проклятиями. Хозяйка прижималась к зеркалам, которые в изобилии украшали мастерскую.

Хозяйка много раз думала продать Нико, удивляясь, как его птичья голова хранила такой набор ругательств и богохульств. Но живой попугай придавал, по ее мнению, мастерской экзотику, без которой не было французского шика, обязательного в провинции. Кстати, почему французская мастерская должна быть в Екатеринославе, оставалось тайной госпожи Постниковой. И еще — за попугая, диковинную птицу, были заплачены деньги, приходилось терпеть все.

Зазвонил колокольчик, укрепленный у двери, оповещая хозяйку о приходе заказчицы. Хозяйка бросила уничтожающий взгляд на Марию, принялась обмахивать лицо, чтобы унять вульгарную красноту, прошипела какие-то ругательские слова и, изобразив самую приятную и кроткую улыбку, кинулась к дверям.

Попугай шуток не любил и обид не прощал. Он выбросил сахар, вскочил в кольцо и, раскачиваясь, громко прокричал:

— Старая ведьма... Полундра... Сатана в юбке... Поднять паруса...

Мария откровенно хохотала. Госпожа Постникова присела в торжественном реверансе, как, по ее мнению, делали парижские модистки. За шкафами, которыми отделялась длинная и узкая полоса салона, где и помещались мастерицы, также засмеялись. Хозяйка вспыхнула. Нет, безусловно, Марию нужно гнать из мастерской вместе с попугаем Нико.

Мастерская пропиталась сладковато-угарным запахом керосиновых ламп. «Кишка», как ее называли мастерицы, была непригодным местом для работы. Узкая, длинная, задавленная столом и скамьями, «кишка» и днем и ночью освещалась керосиновыми лампами. Мария удивлялась каждый раз, как можно проводить в «кишке» целые дни.

Стоял май. Яркий. Солнечный. Природа звенела голосами птиц, шорохом распустившихся деревьев, опьяняла запахом первых цветов, изумрудной зеленью, а здесь — мрачно, уныло, словно в келье.

Мастерицы, бережно взяв прозрачный газ или искусственные цветы, прилаживали их к шляпкам, укрепленным на болванках. Иголки мелькали в руках. Говорили шепотом, кабы, не дай бог, не услышала хозяйка. К тому же «кишку» скрывали и от заказчиц.

— Что у тебя получилось с хозяйкой-то? — спросила Марию Аннушка, миловидная женщина лет пятидесяти. — Гляди, девка, не сносить головы — выгонит, как пить дать, выгонит... Чудная ты. Разве так спорят с хозяйкой?! Сто раз твоя правда, а копейку не переспорить.

— Копейка... Копейка... Правда на моей стороне, значит, я и побеждать буду. Времечко-то наступает наше, девоньки. — Мария присела на скамью и, оглядев мастериц, уверенно сказала: — Нужно объявить забастовку, потребовать. сокращения рабочего дня и увеличения заработной платы. На нас какие барыши хозяйка имеет, а мы, как рабы, безголосые. В день за работу лучшей мастерице платят сорок копеек. Сколько стоит шляпка самая немудрящая? Пять рублей. Ну, там разный материал на рубль с полтиной, будем класть округло — два рубля. Значит, на каждой шляпке хозяйка имеет чистого дохода три рубля! Иными словами — невиданные проценты.

Мастерицы возмутились: действительно грабительница! Мария каждый раз просто и убедительно доказывала, как их обдирают и эксплуатируют, и женщины задыхались от возмущения. И каждый раз призывала протестовать, но куда там протестовать, когда на руках детишки!

— И напрасно вы всего боитесь — май самый сезон в шляпном деле... У хозяйки нет ни стыда ни совести, но потерять нас она испугается... Убытки-то какие! — Мария улыбнулась широко и сказала: — Попугай Нико и тот смелее нас.

Мастерицы захохотали и тут же испуганно замолчали, опасаясь, что их услышат в салоне.

Мария взяла открытки и принялась крупными буквами на обратной стороне писать:

Прочитала и, хмыкнув удовлетворенно, продолжала:

Прикусив по школьной привычке кончик карандаша, в самом низу открытки предложила и другой вариант:

Четверостишия эти принадлежали далеким временам. Их относили к декабристам, воспевавшим свободу, равенство и братство.

О декабристах Мария узнала в кружке, который стала недавно посещать. Кружок вел студент, приехавший из Одессы. От него она услышала об идеалах, трагической судьбе декабристов. Стихотворения декабристов, которые читал студент, восхитили ее простотой и искренностью, хотелось их довести до сознания этих вечно запуганных и измученных женщин.

Вот и пустила по рукам мастериц открытки с модными дамами и крамольными стихами.

Для Марии началась новая жизнь — кружки, листовки, запрещенные книги, нелегальные собрания, тайные встречи, споры о смысле жизни и убежденность в необходимости борьбы за правое дело.