Побег из Олекминска

ВЕРХНИЕ КАРАСИ

Леса стояли стеной по обеим сторонам дороги. Хвойные. Зеленые. Сосны с золотыми стволами и ели, разлапистые, пушистые, словно купчихи. Изредка на дорогу выбегал заяц, прижимал уши, поднимался на задние лапы и, неожиданно перевернувшись, прыгал в сторону. Крадучись выходила на опушку лиса. Оранжевая в солнечных лучах. Пряталась за небольшой сугроб и замирала, словно забытая с осени ветка осины в золотом уборе. Укрылся снегом и перелесок, да так плотно, что только голые макушки высовывались и звенели промерзшими иглами.

День выдался солнечный. Редкие березы блестели стволами. Перистые облака лениво и неохотно ползли по небу, цепляясь за верхушки сосен.

Низкорослая сибирская лошадка резво тащила возок. На возке баулы да саквояж, перехваченные для крепости ремнями. Груз дороже золота — шрифт, наборные кассы, всевозможные приспособления для типографского дела. Вещи с виду не громоздкие, но неподъемные.

Ида Каменец, Санин и Мария сидят, тесно прижавшись, закутанные меховой дохой. Мороз за сорок градусов щеки пощипывал до боли. Только ехать в таком благолепии приходится недолго. Дорога завалена снегом, и на ухабах лошаденка с трудом вытягивает возок. Первым в снег валится Санин, Иде оставлять сани не разрешают — легкие простудит. Мария старательно укрывает ее дохой, потом прыгает в сугроб, смеясь и замирая от счастья.

Мария в полушубке, закутана платком по самые глаза. В валенках. Она бодро похлопывает овчинными рукавицами, подражая вознице, и бежит за санями, оглашая лес веселым криком. Бежит с удовольствием, хотя ноги с трудом вытаскивает из снега. Временами проваливается до пояса, и тогда на помощь спешит Санин. Вид у него как у сказочного богатыря. На усах и бороде иней. Брови в густой снежной бахроме. На ушанке снежные полосы, на тулупе снег. И такой неуклюжий. Огромный. Только глаза сияют добротой.

— Славно-то как! — басит он и, запрокидывая голову, кричит: — У-у-у...

И лес вторит раскатами. От раскатов падает снег с ветвей деревьев, вспархивают неприметные птицы. Он пытается вытащить Марию, вновь провалившуюся в снежный наст, но и сам проваливается. Ида с трудом поворачивает замотанную шалью голову и улыбается.

Лошадь благополучно одолевает горку. В неудержимом беге сани катятся в долину. Мария едва вскарабкалась в сани, обняла Иду и, обдавая ее морозным дыханием, легла, вытирая с лица снег. И тут же вскочила, опасаясь, как бы от саней не отстал Санин.

На Санина смотреть без смеха невозможно. Неуклюже переваливается в необъятном тулупе и валенках, напоминавших сапоги-скороходы. Делает несколько крупных шагов и, на беду, что-нибудь теряет в снегу — то ушанку, то валенок, то рукавицы. Ворчливо грозит ему Мария. Но Санин в поисках потери вновь и вновь ныряет в сугроб. И опять шапка, чернеющая в снегу... Разиня...

Сани тряхнуло. Возница натянул вожжи и замахал кнутом, пытаясь удержать лошадь. Ида смеется — чудом не опрокинулись. Вот и сиди в качестве балласта. И поспешно замахала руками:

— Верхние Караси... Верхние Караси...

Действительно, проехали лес, и впереди расстилалась бескрайняя равнина. Глаза заболели от синевы снегов и яркости солнечных лучей. На горизонте чернела ниточка домов да очертания церковной колокольни.

Верхние Караси — так называли село, расположенное в сорока верстах от Екатеринбурга. Здесь решено было поставить типографию. Места уединенные и достаточно отдаленные от полиции.

После обысков и арестов в Екатеринбурге, проведенных по распоряжению из столицы в связи с появлением листовок, власти решили задушить крамолу на корню. Городок небольшой, никто не позволит хозяйничать в нем социалистам да смутьянам. Жизнь городка вся на виду — только гектографа, на котором печатали злоумышленники крамольные издания, не находили.

И опять Мария ездила по делам в Петербург, заезжала в Саратов. В Петербурге взяла недостающие части для типографского станка, а в Саратове — материал для задуманного сборника. Кажется, все готово — дело за типографией. Гектограф удовлетворить уже никого не мог. И опять забота: где ставить типографию? Долго спорили и решили, что ставить ее в городе рискованно. И тогда Мария придумала. В Верхних Карасях! В числе ее новых знакомых появился Кудрин, управляющий золотым прииском. Мария его очаровала. Нет, это сказать просто — очаровала! А как долго пришлось взывать к чувству гражданского долга! Сколько билась да уговаривала Кудрина, большого ценителя жизни, все серьезно взвесить и укрыть типографию в Верхних Карасях. Кудрин потребовал, чтобы все рассказали начистоту, — рисковать благополучием не хотел. Кудрин был человеком передовым, начитанным, но от социализма далеким. Мария оказалась страстным агитатором, да и красота ее сыграла не последнюю роль в решении Кудрина.

И вот все разговоры позади — они направляются в село Верхние Караси. Название-то одно чего стоит! Едут ставить подпольную типографию. Типографию! Сердце Марии замирает от восторга.

Емельянов, наборщик из Екатеринбурга, должен был приехать на два дня раньше и подготовить помещение для работы.

И действительно, на окраине села их встречали Кудрин и Емельянов. Один в дохе, делающей его похожим на лесного зверя, другой в нагольном тулупе. Стояли и радостно приветствовали возок, подбрасывая вверх шапки.

— Ура! Ура! Ура! — звенело в морозном воздухе.

У Марии от радости на глаза навернулись слезы.

Конечно, жить можно по-настоящему только тогда, когда есть дело для пользы народа, во имя его!

Дом у Кудрина уютный. Небольшой. Крепкий, из толстых бревен. В доме два входа, которые давали возможность жить изолированно. Потолки, лавки и стол из лиственницы. Дом полон опьяняющего запаха смолы и свежести, который Марии потом нигде не довелось встретить.

Работали в большой зале. На крепко сбитом столе водрузился ящик красного дерева с коллекциями минералов. Кудрин окончил горный институт и минералогию любил. Часами говорил об Урале, его богатствах, сетовал на варварское их истребление. В ячейках коллекции разместили шрифт.

Вместе с ним жила кухарка. Женщина обездоленная и скрытная. Прошлым летом ее выгнал муж из дома. Кудрин приютил ее, и преданность ее была безмерной. К тому же кухарка Прасковья Андреевна поражала редкостной нелюбознательностью. Правда, была она обидчива и самолюбива, как большинство неудачниц. Выработала для себя определенные правила, которыми и защищалась от жизни, — ничему не удивляться и ничем не интересоваться. О незнакомых вещах следовало говорить как о вещах давно знакомых и наскучивших.

Однажды Прасковья Андреевна огорчила Санина. Шел яростный спор между Кудриным и Саниным о философии Гегеля.

Спор разгорался, хотя Санин был в споре спокоен.

А Кудрин хотел получить на все однозначные ответы. И очень горячился.

Прасковья Андреевна накрывала на стол и недовольно гремела посудой. Громкий разговор ее всегда настораживал.

— Да будет вам — Гегель... Гегель... Поговорили бы лучше о нашем батюшке отце Иване, который всякий стыд потерял. С прихожан раньше брал за службы яичками, а теперь и курами... Разохотился, охальник. Рядом с церковью курятник строит...

— Мы говорим о труднейших этапах развития философии, а вы о батюшке, курах и прочем вздоре. — Санин пытался образумить Прасковью Андреевну.

— Да хватит... Надоело... — Прасковья Андреевна помолчала и, не желая ударить в грязь лицом, закончила фразой, подслушанной у Марии: — Гегель всем оскомину набил.

Кудрин опешил, глаза его расширились от недоумения. Потом скривился, обхватил живот руками и закатился смехом. Хлопал рукой по коленям от восторга, складывался вдвое, вытирал слезы:

— Ай да Прасковьюшка Андреевна, ай да молодчина!.. Видишь ли, оскомину от Гегеля набила чертова ведьма. Какова?! А?!

Смеялся и Санин, поглядывая на Кудрина и оттопыривая нижнюю губу. Смеялась Мария, покачивая головой. Захлебывалась смехом Ида, уткнувшись в платок и боясь оскорбить женщину. Только Прасковья Андреевна оставалась невозмутимой, сохраняя всезнающее выражение на лице, вытирала тарелки.

Ящик красного дерева от минеральной коллекции Мария забрала у Кудрина для наборной кассы. Выложила оттуда камни, поразившие ее воображение цветом, и решила, что при социализме, в победе которого не сомневалась, займется минералогией всерьез.

Емельянов носил безрукавку, расшитую по краям гарусом; очки, перевязанные веревочкой, всегда находились у него на лбу. В разговоры не вмешивался и с непонятной быстротой раскладывал по кассам скользкие от тяжести литеры. Пальцы Емельянова оказались искривленными, как у большинства наборщиков, глаза близорукие. Почти не глядя, опускал он пинцет в горстку шрифта и с поразительной быстротой литеры раскладывал по кассам. Училась наборному делу и Мария, от которой Емельянов требовал точности.

Мария, скрывая волнение, склонялась над кассой, стараясь повторять движения Емельянова. И сразу роняла пинцет. Емельянов усмехался и коротко приказывал:

— Не егози, дорогуша, буква свинцовая твердость любит — не спицами петли нанизываешь, чтобы чулок вязать. Взяла литеру, всмотрись в нее, потом клади на место... Нам ошибок делать нельзя — корректоров нет. Кто в деле — тот и в ответе. Какая работа, коли буквы будут вверх ногами стоять в полосе или слова с ошибками... Срам один... Позор... И для полиции радость... Подержи пинцет да поиграй с ним... Как из рук валиться не будет, так и за дело берись. День в день, топор в пень... — И, не в силах удержаться от смеха, наблюдая за ее неловкими движениями, вздыхал.

Мария хватала пинцет и старалась его крутить с таким же независимым видом, как Емельянов. И опять падал пинцет, и опять не молчал Емельянов:

— Дело делу рознь, а иное — хоть брось! Ты за дело взялась, — старался он ее подбодрить, — а дело-то за тебя! — И тяжело вздыхал, поглядывая на ее неумелые движения. — Да... Живучи одной головкой и обед варит не ловко... Руки-то крюки!

— Лихоумный ты человек, Емельяныч, — миролюбиво отвечала Мария, у которой от насмешек руки дрожали. — Ты по присказке: живи тихо да избивай лихо! В тебе много милости, да вдвое лихости.

— Зря сердишься, Анна Ивановна... Наука — вещь серьезная. Еще денек-другой — и одна с сим богатством останешься. Емельянов-то уедет восвояси. — Кудрин подходил к тазу, в котором лежали литеры, и брал горсточку. Прикидывал на руке, присвистывал: — Какую махину натаскали!.. А все плакались...

Анна Ивановна — партийная кличка Марии в Екатеринбурге — понимала всю правоту слов. Емельянов долго оставаться не мог. Наборщик знатный, и отсутствие его в городе было бы заметно... Наборщиков-то по пальцам можно пересчитать в типографии. Он и так еле-еле отпросился у хозяина, возведя напраслину с болезнью на родного брата, и, будучи суеверным, сильно горевал. А что будет, когда одна с этой махиной останется, да при ее темпах! И к тому же барышня не в куклы играет — и характер нечего показывать.

У Иды дела шли лучше. Она как-то сразу пришлась по душе Емельянову. Тихая, послушная, слова лишнего не обронит и к литерам такая внимательная. И руки спокойные, и движутся мягче. Литеры только кажется, что из металла сделаны, а они, словно живые, все чувствуют — кто к ним с добром, а кто с норовом.

...Тяжело падают литеры в кассу. Каждая в свою ячейку. Мария тоже приобвыкла — пинцет выхватывает из общей кучи литер, преодолевая, как ей кажется, силу магнетизма. Слава богу, по каким-то непонятным признакам она стала отличать одну литеру от другой.

— Жаль, что шрифта всего два пуда, а то бы толк вышел, — улыбается в усы Емельянов. — Учись, девка, пока я жив, глядишь, и кусок хлеба сможешь заработать. — Подумав, поправляет себя не без улыбки: — Кусок хлеба... Да если с подпольными типографиями связалась, из тюрем не будешь выходить. Это точно!

— А как же ты, Емельяныч? — Мария полна признательности к старику. Движения стали легкими, литеры, как ей кажется, рекой плывут в ячейки.

— Я — другое дело... Я мастер! — Емельянов вновь твердит свое. — Мастер и в революции не участвую. То-то...

Даже тихая Ида и та смеется. Наклонилась пониже к наборной кассе и смеется, стараясь не обидеть Емельянова. Плечи трясутся, и в замешательстве буквы горстью схватила. Емельянов стукнул ее по руке железной линейкой.

И действительно, Емельянов уехал. Сделал первую страницу набора с невероятной быстротой, показал, как растирать краски, как резать бумагу — кстати, это на себя взял Кудрин, — и уехал. Кудрин мрачно шутил, что он остался за старшего.

Буквы складываются в слова, слова в строки, строки составляют полосу. Эту азбучную истину Мария запомнила со слов Емельянова и частенько ее повторяла. Но как не рассыпать набранную полосу, как удержать рамку, коли следует исправить самую малость?! Этого понять не могла. Она стала узким специалистом, как шутил Кудрин, по рассыпанию набора. При малейшей оплошности набор с треском падал на пол, летели линейки, литеры. Санин огорченно поглаживал бороду, а Ида начинала пожимать Марии руку, пытаясь поддержать. Сонная кошка, сидевшая на столе, с шипением бросилась на оконные гардины. Прасковья Андреевна, чувствуя надвигавшуюся грозу, открывала двери и звала пить чай. Все уходили. И в который раз Мария, сжав зубы, ползала по полу, собирая набор, потом раскладывала его по ячейкам и, вспоминая наставления Емельянова, вновь составляла из букв слова, из слов строчки, а из строчек полосы. Как она жалела, что уехал Емельянов! Какие бы только насмешки не вынесла, лишь бы дело пошло на лад! И опять вертела в руках верстатку — снарядец, необходимый для набора букв. И мучилась, когда закрепляла полосу. Самое трудное — снимать набор с верстатки. Вот набрала слова и начинала их переводить в строку. Тут-то и беда. Все летит... Все сыплется...

В сборнике «Пролетарская борьба», который они должны отпечатать по заданию Петербургского комитета, сто двадцать страниц. Когда-то при такой технике они будут готовы. Мария и загадывать боялась. А дни бежали. Боялись и хозяина приисков, грозившегося нагрянуть в Верхние Караси.

Мария исхудала, спала по два, по три часа в сутки — все время торчала над набором.

Спас положение Кудрин. Расчесывая русую бороду, которой дорожил, он внес предложение:

— Начнем жизнь сначала. Я, конечно, весьма рад гостям, но времечко-то можно с большей пользой употребить. — Изящно поклонился в сторону Марии. — За работу в подпольной типографии, именно так следует именовать наше действие, полагается каторга в особо опасных случаях или ссылка на вечное поселение в Сибирь. Эту участь трудно нам будет избежать при подобной скорости. Меня спрашивают на прииске, не печатаньем ли фальшивых денег я занят. Шила в мешке не утаишь! — Кудрин опять поклонился в сторону Марии, к которой чувствовал явную симпатию. — Разделим сутки на трехчасовые интервалы, и каждый на свежую голову будет делать набор. Начнем с Санина... Потом Ида будет манипулировать с верстаткой и собирать слова, строки, полосы... Когда наберем четыре полосы, то наступит прекрасная жизнь. Кто-то смазывает набор краской, кто-то накладывает бумагу, а я буду снимать полосу со станка... Уверяю, друзья, что дело быстро стронется с мертвой точки. — Кудрин совсем повеселел и сделал широкий жест руками. — В часы отдыха катаю компанию по прииску на тройке с бубенцами...

Все зааплодировали. Мария бросилась к Кудрину и крепко его расцеловала, чем очень смутила. Занятость новым делом поглощала все внимание и мешала ей понять влюбленность Кудрина. Он отвернулся и, стараясь скрыть волнение, неловко крутил головой:

— Вы меня, дорогая Анна Ивановна, и за мужчину не считаете. На шею кидаетесь, словно я чурбан.

— Ну и мужчины!.. На них никогда не угодишь: ругаешь — плохо, целуешь — опять плохо, — пошутил Санин, стараясь снять напряжение.

— Крестьяне угощали водяного, утопили чужую лошадь: «Вот тебе, дедушка, гостинец на праздник — люби да жалуй нашу семью», — с прежней невеселостью отшутился Кудрин. — Так в сибирских селах поговаривают.

Мария, видя расстроенного Кудрина, улыбалась. Потом подошла к Иде, закутанной, как всегда, в пуховый платок, и принялась петь.

Как хороша становилась Мария, когда пела! Нежный овал лица, ожившие глаза, золотые волосы. Словно луч солнца коснулся березки и она, подчиняясь ему, зазеленела, зазвучала, запела свою волшебную, одной ей данную песню, выговаривая и радость, и боль, и грусть.

Неожиданно Кудрин поднялся и, прислушавшись, попросил всех перейти в кабинет. Лицо озабоченное. Глаза прищурены. Губы сжались в недовольную гримасу. Торопливо принялся снимать со стола наборную кассу. Санин, ничего не понимая, помогал ему.

— В чулан... В чулан... Эдакая оказия... — торопил Кудрин Санина. — Прасковья Андреевна, что стоите соляным столбом? Командуй девушками. Бумагу, краски в спальню, под кровать... Быстрее. Быстрее...

— Да что случилось? — встревожилась Мария, не понимая, почему так изменилось поведение Кудрина.

— Хозяин приехал... Хозяин... — Кудрин отскочил от окна и опустил гардину. — Прасковья Андреевна, иди в сени, встречай низким поклоном, как он любит... Я, мол, с гостями занят.

Мария всплеснула руками от неожиданности. Жили так уединенно: ни полицейского чина, ни чиновника, все было сосредоточено на одном — овладении печатным делом... Про все забыли... Пели так славно... И пожалуйте, закон конспирации вступил в силу, жизнь властно напомнила о полиции, о слежке, о скитаниях, об опасности, которые на каждом шагу.

Залаяли собаки, послышалось какое-то движение во дворе. И как это она раньше не уловила — удивилась Мария. Зажилась в добре! Подошла к зеленой бархатной гардине и осторожно посмотрела во двор. У конюшни стоял высокий мужчина в шубе, что-то выговаривал конюху. Конюх, стянув картуз, низко кланялся. Тулупчик коротенький, старенький и настежь распахнутый. Конюх принялся рассупонивать лошадей, разгоряченных бегом. Хозяин приказал молодому кучеру отнести мешок с покупками в дом. Тот взвалил мешок на плечо и, посмеиваясь над конюхом, зашагал крупным шагом.

Мария поправила волосы, щеки разрумянились. Волнуется явно — это плохо. Нужно взять себя в руки! И ахнула: на полу обрезки бумаги! Кудрин бумагу резал на специальном приспособлении, в которое он внес какое-то усовершенствование, чем так гордился. Быстро наклонилась и принялась собирать обрезки.

Хозяин вошел неторопливо. Настороженными глазами оглядел Санина. Поклонился низко и принялся слушать объяснения Кудрина, почему у него оказались в доме гости.

— Мой двоюродный брат Шкуров, столичный литератор, — приосанился Кудрин, представляя Санина. И в голосе важность. — Печатается широко в прессе по вопросам экономики. Едет в Иркутск на рудники, вот по пути и решил нанести мне визит. Кстати, привез письмо от матушки. Премного интересного и любопытного рассказывает о столичной жизни. — Кудрин показал рукой на Марию. — Анна Ивановна, его невеста, которая следует в Кунгур к родственникам. — Кудрин поклонился Марии и представил Иду Каменец. — Подруга сей прекрасной барышни.

Кудрин также был захвачен врасплох появлением хозяина. Увлекшись новым для него делом, он и по приискам перестал ездить. К тому же он был уверен в своих деловых качествах. Человек он знающий, много новшеств ввел на приисках, существовавших со времен царя Гороха. Знал, что хозяин им дорожит и выгнать не захочет. Эксплуатировались прииски дико, и Кудрин настоял на необходимости ряда технических усовершенствований. С рабочими у него были добрые отношения, что также ценилось. И все же почему хозяин неожиданно приехал в Верхние Караси, когда собирался в Астрахань на ярмарку? Непонятно. Конечно, хозяин по старинке везде соглядатаев оставлял. Ну и что? Любой десятский за счастье сочтет хозяину на ухо нашептывать. Купец — одно слово... Купец... И природу его не переделать.

В поддевке из тонкого сукна, с аккуратной бородой и подстриженными усами, хозяин оглядывал своих гостей, к встрече с которыми он явно готовился. Кудрин это понял и по тщательности одежды, и по хромовым сапогам, которые тот обычно не брал в дорогу. Значит, знал, что в доме женщины. Кудрин все более огорчался.

Внешность Марии произвела впечатление и на хозяина. Он поклонился ниже, чем Санину, и долго не отводил глаз от ее раскрасневшегося лица. Девушка теребила край кофточки. Голубой с белым воротничком. В глазах энергия. И льдинки настороженности. Нет, не простая барышня, ох, не простая! Да и почему невесте нужно из Петербурга мчаться за женихом, едущим в Иркутск? И при чем здесь Кунгур? Гм... Смешно. Бедовый управляющий, да и он себе на уме. Не топором деланный... Нет, такая компания зря не соберется. И эта чахоточная. Ба, да барышни-то стриженые! Значит, из нигилисток... И Кудрин сплоховал — лицо испуганное, работу забросил, на промысле появляется через день — и все шалтай-болтай... Поди, дело-то не амурное. Очень серьезные и милые барышни... Значит, политические или фальшивомонетчики. Вот и уединились... Нет, пожалуй, фальшивомонетчики вернее. Кто с такой красотой в политику идет? Барышня Анна Ивановна поет знатно. Об этом и конюх сказывал.

— Прошу к столу, батюшка Александр Дормидонтович... Самоварчик и шанежки с пылу с жару...

Прасковью Андреевну не узнать. На голове шелковый платок, на плечах шелковая шаль с цветастой бахромой. Кофта в густых оборках, юбка сатиновая в горошек. Говорит певуче. Благообразная.

— И вам, гостюшки, к столу приглашеньице имеем.

Мария улыбнулась. Ох уж эти церемонии в купеческих домах! И чашки-то новые, и вазочки с вареньем, и щипчики серебряные. Знай, мол, не хуже людей.

— Ну и как в наших краях живете-можете? — обратился Александр Дормидонтович к девушке, передавая ей блюдечко с вареньем.

— Хорошо, — просто ответила Мария и обратилась к Прасковье Андреевне: — Варенье-то какое вкусное!

Прасковья Андреевна зарделась от удовольствия, но в разговоры при хозяине вступать побоялась. Конечно, барышня молодая, а разумная — доброе слово-то при хозяине дорогого стоит.

— У меня матушка была большая мастерица варенье варить. — И лицо Марии скрасила мягкая улыбка. И в глазах нежность. — И чаевничать любила, да с присказкою: «Что за беда, коли пьется вода!»

— Приятно, когда матушку добром вспоминают. От хорошей яблони и яблоки хорошие. — Хозяин наклонил голову с прямым пробором и, приняв новую чашку от Прасковьи Андреевны, поставил на стол. — Жива ли маменька?

— Нет, мамочка несколько лет тому назад умерла. Только для меня она живая, всегда рядом — и в радости, и в горе. Да в горе особенно. — Мария почувствовала, как забилось сердце, и резко оборвала рассказ. Да и к чему хозяину знать о ней?! Неправды она говорить не хотела — убедилась, что в жизни, особенно двойной, неправду во многих случаях лучше не говорить и своего положения не осложнять. Лучше полуправда, чем ложь. — Нет у меня мамочки... И брат, который как капля воды был похож на нее, утонул... Два горя пришли одно за одним.

Хозяин был поражен откровенностью — в таких святых понятиях, как мать и брат, не лгут. Зачем правда, коли политическая? По правде ниточка вьется, а коли вьется, так и кончик найдется. Душевная барышня... И голос такой приятный...

Кудрин не без удивления смотрел на Марию: какая естественная! В революции живет. И его вовлекла в опасность — предложила принять участие в устройстве тайной типографии. За работу в типографии — каторга! Но святая была в ней убежденность, и отказаться он не посмел. Странное дело — о своем решении не жалеет. Кем был? Какие интересы? Благо, что рабочих не грабил... Обыватель обыкновенный... Теперь раскрылась жизнь по-новому и каждый час на вес золота. Видно, гипнозом обладает Мария. И этот чурбан хозяин, который, кроме прибылей, ни о чем не думал, приосанился и почтительно разговаривает с женщиной.

— Я прихватил свежие газеты из Екатеринбурга. В газетах пишут о студенческих волнениях...

— Студенчество — чуткая часть общества и весьма быстро реагирует на социальную несправедливость... И среди народовольцев, томящихся в Шлиссельбурге, о которых на сегодняшний день мало знаем, многие со студенческой скамьи... — Мария отодвинула чашку и прищурила глаза, словно желая получше рассмотреть собеседника.

Этот самоуверенный человек раздражал ее: барыши, выгода, и на них смотрит побелевшими от гнева глазами. Как же! Вовлекут, не дай бог, в историю. У самого на промысле безобразия творятся — дерет с каждого три шкуры, а услышал, что на приисках появились чужие люди, — сразу прилетел... Все мое! Мое!

— Я родом из Саратовской губернии, Петровского уезда. Там еще хранится память, как Вера Николаевна Фигнер раздавала порошки да мази в деревне... Работала фельдшерицей и на соломе спала:.. — Хозяин говорил, не скрывая удивления, поведение Фигнер явно не оправдывал. — Родом она из богатых помещиц... И чего не хватало?.. Кажись, и за границей училась... Чудны дела твои, господи! И эти бомбы в государя... Говорят, принимала участие в их изготовлении... Какая видная барыня... Я ее мальчонкой видывал... И никак не пойму: зачем богатой идти в народ, ломать жизнь и доводить себя до виселицы?.. Ведь Шлиссельбург ей заменил смертную казнь... Это не помилование в прямом смысле, когда царь простил и не оставил своими заботами. Нет, это замена смертной казни каторжными условиями, и наверняка строжайшими. Ни переписки с родными, ни весточки...

— Вера Николаевна принадлежит к лучшим из лучших людей своего времени. И эта горстка умнейших и благороднейших поставила целью разбудить деревню, разбудить общество, поднять его на борьбу с бесправием. — Мария раскраснелась от волнения. Возможно, лучше было помолчать, но тогда она себя бы не уважала. — Вера Николаевна получила блестящее воспитание. Ей нужна была профессия, которая давала бы возможность жить в гуще народной... И она уехала в Швейцарию. Поступила в Цюрихский университет, где и проучилась три с половиной года. Желанная цель — диплом врача — стала близка. Но все изменилось. Ее позвали в Россию на революционную работу. Не без боли приняла решение Вера Николаевна распрощаться с университетом. В России женщине не получить диплома врача!.. В Москве почти сразу по приезде оказалась в Бутырках.

— Она сдавала экзамен на фельдшерицу, Мария? — полувопросительно сказала Ида. — Правда? А потом работала в деревне. Крестьянки ходили к попу узнать, можно ли к фельдшерице за помощью обращаться мужчинам или только приставлена для баб...

— Да, конечно. Пришлось сдавать экзамен у знакомого врача, скрывая то обстоятельство, что училась за границей. К сожалению, она быстро увидела, что микстуры и порошки народу не могли помочь... Нищета, убожество, бесправие не микстурами лечатся. И вот «десять десятков» революционеров пришли к мысли о единоборстве с царизмом, желая своим примером, жизнью пробудить от спячки народ... В революции ее чудесный талант полностью раскрылся — она участвовала в покушениях на жизнь царя, предпринимаемых народовольцами неоднократно... И под Одессой, и под Москвой, и в Петербурге. А потом разгром. Казнь друзей. Вера Николаевна не вышла на площадь, когда по Петербургу шли позорные колесницы с Софьей Перовской, Андреем Желябовым и его друзьями. Нет, товарищи для нее оставались живыми. И все разорванные нити ей, единственному члену Исполнительного комитета, оставшемуся на свободе в России, пришлось связывать воедино.

Хозяин слушал внимательно, его поразила горячая речь гостьи. Слушал и убеждался, что в его доме поселились революционеры, от такой беды нужно спасаться...

Отзвонили часы. Большие. С золотым циферблатом. С фигурными стрелками. Тяжело падали в тишину удары. Бом-бом-бом... Так бьют часы на башне в Шлиссельбурге...

— Вы очень хорошие люди, но я не герой... — хозяин встал и начал ходить по комнате. — Я по наивности думал, что вы тут пристроились печатать фальшивые деньги. — Он вынул из кармана сюртука полоски бумаги. — И это я мог бы понять. Но вы намного опаснее фальшивомонетчиков... Опаснее! Вы преступники! Жизнью своей дорожу я и баламутить рабочих не позволю. Я не стану приглашать полицию... Не все герои, есть и те, кто просто хочет жить для себя. И я такой. И сказки ваши о равенстве и братстве меня не увлекут. Черта с два! Я добровольно ничего не отдам. Крупинку к крупинке денно и нощно собираю то, что вы презрительно именуете богатством. Мой дед бродягой из Сибири вышел. Говорят, и грабежами на большой дороге баловался. Отец напал на золотую жилу. Я покоя не знаю и увеличиваю эти богатства... И все это отдать? Ха-ха-ха... Безумцем нужно быть!

Мария засмеялась. Так потешна была его могучая фигура, и лицо с беспомощным выражением, и это желание жить спокойно. Вот деньги фальшивые делать — пожалуйста! Поди, и в долю бы вступил.

Мария встала и поклонилась:

— Спасибо за хлеб-соль... Не забудьте, что в полицию решили не жаловаться... Мы уедем завтра ранним утром...