Побег из Олекминска

ВСТРЕЧА С ШИКАРНОЙ

По заданию Центрального Комитета партии Эссен продолжала объезжать партийные комитеты больших промышленных городов. Шел трудный 1903 год. Раскол в партии после Второго съезда, завершившего работу в Лондоне, все усиливался. Нужно было рассказать партии о съезде, о сути разногласий между большевиками и меньшевиками. Работа опасная, тяжелая. Ответственность колоссальная.

Пришлось поехать и в Саратов. Саратов, в котором живет ее близкая подруга Мария Петровна Голубева...

Из-за беспорядков на железной дороге поезд опоздал на пять часов. На вокзале началась обычная суматоха, которая наступает при прибытии московского поезда. Метался по станции дежурный в фуражке с красным околышем, уныло оглядывал толпу жандарм с висячими усами, кричали артельщики, стараясь не затронуть тюками чистую публику, тащили сонных ребятишек и бесчисленные узлы бабы с испуганными лицами, в цветастых платках, гудели маневровые паровозы, обдавая перрон облаками пара и шипящим свистом.

Тусклый свет зажженных с ночи фонарей сливался с предрассветными сумерками. Было холодно и промозгло.

Из вагона первого класса вышла хорошо одетая женщина. В руках она держала шляпную коробку. Она зевнула, легким движением перекрестила рот и зябко поежилась. Была она чуть выше среднего роста, статная. Голубоватый с отливом костюм был оторочен беличьим мехом, узкая талия перехвачена широким ремнем, на золотистых волосах шляпка с широкими полями, украшенная дорогим пером.

— Вот и Саратов, — с легкой картавостью произнесла она, обращаясь к своему спутнику, казачьему офицеру, не сводившему с нее восторженных глаз. — Конечно, кузина меня не встретила. Телеграмму, как всегда, не успели доставить. Вот и торчи на вокзале и ломай голову, как добраться до своих.

— Зинаида Дмитриевна, дорогая моя, я бы за честь почел, коли позволили бы проводить... — Офицер щелкнул шпорами и наклонил голову с ровным пробором. Фуражку он почтительно держал в руках.

— Нет, Алексей Петрович. Я рада продолжить наше приятное знакомство, но не такой ценой.

— Помилуйте, что за цена!

— Да немалая — вы опоздаете в полк, получите взыскание и возненавидите меня. Нет, нет, не уговаривайте. Поезда в Новочеркасск ходят через день, и я буду считать себя преступницей. Спасибо, что вы разделили мое одиночество в дороге...

— Генерал Тоидзе понял бы мой порыв...

— Нет, голубчик, и не просите, такую услугу черной неблагодарностью не омрачу. — И она покрутила пальчиком перед лицом расстроенного офицера. — Поезд стоит в этом благословенном Саратове полчаса? Вот и прекрасно. — И она сунула в руки офицера шляпную коробку и шагнула к жандарму.

Жандарм, грузно переваливаясь, направился к ним. Шашка била по ногам, и рука нехотя потянулась к фуражке. Всю ночь, пока опаздывал курьерский, он торчал в дежурке. Пробовал заснуть на диванчике, но было жестко, болели бока, да и уместиться на этом диванчике было невозможно. К тому же дежурил помощник начальника станции, кричал на машиниста, который не на тот путь поставил товарный состав, распекал стрелочника, от которого, как ему казалось, пахло сивухой. Под утро он задремал, но первый помощник растолкал и его и потребовал, чтобы он пошел встречать этот тринадцатый курьерский из Москвы. Жандарм был мрачен, а тут эта дама с офицером...

— Служивый, помогите мне отыскать артельщика, только не жулика, — обратилась к нему дама. — Меня, к сожалению, не встретили.

— Нонче всех не встретили, — с трудом удерживая зевоту, пробасил жандарм. — Курьерский-то запоздал.

— Как стоишь, болван! Да еще пускаешься в разговоры, когда тебя о деле спрашивают! — Казачий офицер резко оборвал жандарма. — Поди крикни артельщика, да поприличнее!

Дама с недоумением обернулась к офицеру. В огромных глазах осуждение. Офицер поцеловал даме ручку, затянутую в лайковую перчатку, и с трудом подавил досаду.

— С этим народом иначе невозможно, Зинаида Дмитриевна!

Жандарм вытянулся и лихо козырнул. «Офицер — он завсегда офицер и без крику с нашим братом не может обращаться; барыня — она завсегда барыня, вот и трех рублевую ассигнацию сунула. Артельщики — они и вправду жулики. Значит, для этого случая нужно кликнуть Петруху», — закончил свои рассуждения жандарм и направился к пакгаузу.

«Красивая-то какая, бестия! — не без восхищения подумал он о барыне. — И добрая, ассигнацию сунула, как только на него начал кричать этот офицерик казачьего полка». В прошлое дежурство их собрал ротмистр. Говорил долго и, как всегда, непонятно, стараясь выказать свою образованность: ротмистр происходил из разорившихся дворян и любовью не пользовался. Службу свою нонешнюю он считал позором и лютовал, как никто до него, хотя жандарм, прослуживший двадцать лет и получивший медаль «За усердие», повидал на своем веку немало начальников. Так этот ротмистр пустил по рукам карточку важной государственной преступницы. Лицо у нее было такое же округлое, с большими задумчивыми глазами, с маленьким красивым ртом и соболиными, вразлет бровями. Преступницу сфотографировали в ситцевой кофте, волосы забраны в тугой узел. Обличьем она походила на работницу или на бедную училку. Женщина как женщина, но ротмистр почему-то горячился: «Опасная преступница, политическая!» Зачитал депешу, где было написано, что эта скромная девица прекрасно говорит по-французски, ездит в вагонах первого класса, и как на отличительную примету указывалось, что у нее большие серые с синим оттенком глаза и красивая внешность. И еще одно предупреждение имелось в депеше: при аресте преступницы следует соблюдать величайшую осторожность — так и было сказано: величайшую! — она великолепно стреляет! Многое пришлось ему повидать на своем веку, и все же... Девица стреляет при аресте, словно лесной разбойник. Такое не часто бывает. В столице для устрашения сочинят любую бумагу. И вот сегодня в предрассветных сумерках он вспомнил фотографию той скромной девицы с большими глазами. Он попытался сравнить эти лица, но это ему не удавалось. Та была такая простенькая, а эта так уверена в себе. Да и глаза у этой веселые, лукавые. И опять же ассигнация! Зачем преступнице давать ему, жандарму, трехрублевую ассигнацию? Деньги немалые. И почему она, коли она преступница, первой подошла к нему? Эти преступники завсегда наперед знают, когда их разыскивают. Бог их знает, как они узнают такие секреты. И казачий офицер. Зачем ему, казачьему офицеру, сопровождать даму, коли она преступница, да еще кричать на жандарма? Это был последний довод. И все же каких только чудес не случается с этими политическими! Вот он сам как-то сопровождал политических в ссылку в Сибирь-матушку, еще когда был молодым. Именно таких раскрасавиц и возил в тюремных вагонах. Они были тихие, добрые, только в глазах светилась решимость, будто им была известна какая-то высшая правда. Иная всю дорогу кровью кашляет и по виду-то совсем махонькая. А как посмотрит иной раз, он, мужчина, радовался, что оружие при себе имеет.

Жандарм остановился у фонаря, снял фуражку, вытер голову платком и закурил. Закурил по старинке махорочку. Решил все обмозговать. Затянулся покрепче, покашлял от удовольствия. Может быть, следовало спросить документы? Так вежливо, с подходцем. Но, представив холодное презрение на ее лице и бешенство и без того раздраженного казачьего офицера, он покрутил бритым затылком. Нет, не просто, совсем не просто у богатых господ проверять документы. И то сказать, она к нему с добром, а он ее с позором в дежурку! А какие улики? Лицом смахивает, глаза вроде одинаковые. Да у женщин, поди, у всех глаза одинаковые. А если он упустит важную преступницу? Поди, узнают, что кликал к ней артельщика. Плохое дело! И так рассудить: наградных сто рублей могут отвалить, коли дама — преступница... Тогда придется вести даму к ротмистру, злющему, с закрученными усиками, с язвительными словами, которые он всегда цедит сквозь зубы... Нет. Жандарм решительно раздавил окурок каблуком и пошел искать Петруху. Глядишь, и на водку получит — барынька-то щедрая.

Петруху искать не пришлось — в плечах косая сажень, на завитом чубе едва удерживался картуз, холщовый фартук с медной бляхой плотно облегал крепкую фигуру. На широком лице ухмылочка, зубы блестят, ровные и мелкие, под тоненькой, будто приклеенной ниточкой усов.

Жандарм сделал знак, и Петруха сразу все понял. Играючи подхватил тележку и, козырнув не без ухарства, направился к вагону первого класса.

Дама все так же любезно разговаривала с офицером, поглядывая на станционные часы. Стоянка поезда задерживалась на неопределенное время, как почтительно поставил кондуктор в известность пассажиров первого класса.

Жандарм неторопливо направился к пассажирам, толпившимся у вагона первого класса. Рядом с дамой, столь заинтересовавшей его, стоял генерал из штатских. Он ругательски ругал служителей дороги, которые не могут победить смутьянов и бунтовщиков. Громко кашлял, недовольно отгонял дым от папиросы казачьего офицера.

Но в общем-то, разговор шел мирный, и жандарм совершенно успокоился и даже порадовался, что не поставил себя в смешное положение. Говорили все по-русски, что еще больше укрепило жандарма в правильности принятого решения.

Дама опустила вуаль и теперь совершенно потеряла сходство с тем портретом, что так смущал жандарма.

Петруха нырнул в вагон и возвратился, словно Дед Мороз на рождественской елке, увешанный свертками, коробками и чемоданами. За Петрухой следовал проводник, который нес постель дамы, завернутую в зеленый плед. Дама умела путешествовать с удобствами.

Офицер все еще держал в руках шляпную коробку, ее дама не доверила Петрухе. И генерал и офицер подсмеивались над количеством вещей у дамы. Она отшучивалась: Париж есть Париж, да к тому же всем нужны подарки!

Она кивнула жандарму, неторопливо последовала за Петрухой, нагруженным вещами. Офицер что-то горячо говорил ей, прижимая руку к сердцу, но она явно не слушала его. Генерал размахивал форменной фуражкой и благодарил за столь приятное времяпрепровождение.

И опять жандарм удивился: до чего же господа любят вести долгие разговоры, коли рядом с ними женщина!

Подул резкий ветер, потянуло холодом с Волги. Ушел в вагон генерал из штатских, обругав еще раз жандарма, который якобы был виноват в задержке поезда. Вернулся усатый обер-кондуктор, он больше смахивал на генерала, чем сам генерал. И вид грозный, и осанка, и свисток на груди, и цепь сверкающая.

Жандарм попрощался с обер-кондуктором и направился вдоль перрона к вагону, куда сажали новобранцев и откуда доносилась брань сопровождавшего их унтера.

Вокзал жил своей обычной жизнью.