Побег из Олекминска

СОКОЛ

Стояли холодные декабрьские дни 1904 года. Эссен продолжала находиться под следствием в доме предварительного заключения. Она похудела, побледнела и все чаще ощущала дикую головную боль. Хотела пожаловаться врачу, да понимала бесполезность подобного шага. Даже надзиратель дядька Иван и тот вздыхал, унося из камеры нетронутым тюремное питание. От бессонницы пропал аппетит, и запах тюремной баланды казался отвратительным. За день выпивала стакан молока, который при обходе прописал врач, пораженный ее бледностью и худобой.

— Какую красоту загубила! — Качал головой дядька Иван и с осуждением смотрел на Эссен. — Барышня, в каждое дежурство все хуже становитесь. Краше в гроб кладут. Может, чем помочь?! Записочку там передать...

Эссен отрицательно качала головой. Сидела она под чужим паспортом, обвинялась в бродяжничестве, за что полагалась каторга, и никого не могла вызывать на свидание. За каждым, кто явился бы на свидание, началась бы слежка, а беду накликать на друзей не в ее правилах. Имени своего не открывала. Решила терпеть до последнего момента, а затем открыть настоящую фамилию и выбить из рук следствия обвинение в бродяжничестве. Но и в этом случае все было не просто: потянутся нити к побегу из Олекминска. На беду, и болезнь накатилась. После последнего допроса полковник Маслов ее не вызывал — видно, готовил ловушку.

В коридоре послышались шаги. Осторожные и неторопливые. Так ходил старший надзиратель, большой мастер по искоренению перестукивания. Словно барс, он бесшумно двигался по коридору, а потом неожиданно распахивал дверь и заставал арестованного на месте преступления. Он устраивал безобразный крик на всю тюрьму, грозил каторгой, поносил провинившегося последними словами. Раздув щеки, старшой хватался за свисток, висевший на груди. Собирались надзиратели, потом приходил дежурный офицер, и виновного уводили в карцер. Мелкий человек был этот Филипповский: чужая беда доставляла ему радость...

Мария его презирала. Садист... Настоящий садист... Правда, в последнее время из-за нездоровья стучать перестала.

На этот раз Филипповский остановился около ее двери. Погремел ключами, стукнул волчком, бесшумно открыл дверь. Сухой. Длинный. Со злыми глазами на чернявом лице. Мундирчик отутюженный, сапоги блестели.

— Встать! — прокричал неуверенно Филипповский.

Конечно, арестантка скорее в карцер отправится, чем встанет при его появлении. Знал превосходно и каждый раз кричал из любви к порядку. Подождал и сердито приказал:

— В свиданную комнату!

Эссен от удивления всплеснула руками. Ее на свидание?! Перепутал, прохвост, хочет поиздеваться. Беспомощно огляделась. Дверь оставалась открытой, и на пороге застыл дядька Иван. Она поймала его взгляд и поняла: правда. Кто? Кто может быть? Намотала на голову пуховый платок, одела парижское пальто, в котором спала в камере из-за холода, и перчатки. Посмотрела на руки и рассмеялась, но перчатки не сняла.

Тюремные коридоры запутанные и утомительные. Частые переходы, подъемы, лестницы, на которые с трудом карабкалась в длинном платье. От непривычки сердце словно ухало, а руки тряслись. Кружилась голова. Черные мушки летали перед глазами. К горлу подкатывался сладковатый ком. Лестница уходила из-под ног, и она испуганно хваталась руками за стены.

Свиданную, небольшую комнату, решетка перегораживала на две неравные части. С одной стороны к решетке подходили посетители, к другой — арестованные. По середине коридорчика, образованного решетками, разгуливал надзиратель, следя, чтобы во время свиданий не происходило недозволенных разговоров и передач.

Эссен готовила себя к неожиданной встрече. Кто мог быть? Ясно одно: незнакомый. Нужно владеть собой и не подавать вида, что встречаешься впервые. Наверняка кто-то назвался родственником. Свидание разрешали сестрам, братьям да родителям. Конечно, имелась спасительная лазейка — жених и невеста. Но последнее время начались большие строгости, и некоторых арестовывали, заподозрив во лжи.

При ее появлении со стула поднялась и подошла к решетке девушка. Худенькая. Маленькая. Она, видимо, волновалась и плохо представляла, что должна делать. В глазах испуг. Эссен до боли жалела девушку, рисковавшую собой. И сразу всю опасность приняла на свои плечи. Плохо, не знает, под какой фамилией явилась незнакомка.

— Милая моя! — улыбнулась Эссен и прижалась лицом к решетке. И сразу поняла, как устала от одиночества, от тюремного заключения.

Неожиданно ее выручила девушка. Вскинув голову, она сильным голосом заговорила:

— Я прибыла от Красного Креста. Княжна Дондукова, весьма влиятельная особа, добилась разрешения на посещения представителями Красного Креста женщин, длительное время находящихся в тюрьмах. Я настаивала, чтобы меня, как представителя Красного Креста, провели по камерам, но в этом было отказано. — Девушка бросила грозный взгляд на надзирателя, прохаживающегося по коридору и прислушивающегося к разговору. — Хотелось бы узнать, в чем вы нуждаетесь? И чем можем быть полезными?.. Вы так бледны... Нездоровы?.. Разрешают ли вам прогулки? Каков режим тюремного заключения?

Эссен развеселилась. Молодчага! А она приняла ее за несмышленыша! И тюремщик нос повесил, его, как зверя, девица загнала в клетку.

— По инструкции разговаривать во время свиданий о тюремных порядках не полагается, — скрипуче вмешался надзиратель в разговор.

— Потрудитесь не подсказывать, о чем следует беседовать представителям Красного Креста с несчастными, отрезанными от мира! — метнула гневный взгляд девица. — По-про-шу не прерывать и не забывать, что я представляю международную организацию Красного Креста! — Девица презрительно выпятила нижнюю губку. — Не смейте мельтешить перед глазами и контролировать разговоры. Княжна Дондукова, особа весьма влиятельная, может и господину министру нанести визит, чтобы рассказать о ваших порядках.

Эссен была в восторге. Умница... Умница... Интересно, кто такая?.. В мифических представителей Красного Креста не верила — наверняка Петербургский комитет нашел возможность установить связь. И надзиратель притих... Эти негодяи смелые только перед беззащитными.

— Порядки самые безобразные, как и во всех российских тюрьмах: кормят преотвратно, на арестованного отпускается казной десять копеек в день, но администрация безбожно ворует. Прогулки сокращены до пятнадцати минут вместо положенного получаса. Меня как лишили прогулок, так и держат в камере без воздуха и движений...

— Нужно дамочке объяснить причину наказания... Наказали за отказ от показаний на следствии... Сколько бились... — Надзиратель хотел что-то сказать, но, заметив, как яростно девица махала руками, замолчал.

— В камерах содержатся женщины с детьми, и даже дети лишены воздуха и минимального питания... Медицинское обслуживание мерзкое — ни лекарств, ни помощи... Недавно человек умер от заражения крови. В больницу его так и не доставили.

Девица достала записную книжку, окованную золотым кантом, и золотой карандашик, которые произвели впечатление на надзирателя, и деловито записывала.

Долго говорила Эссен, вспоминая безобразия и беззакония. Конечно, она не была так наивна, чтобы верить в действенные последствия от посещения дома предварительного заключения представителем Красного Креста, просто хотела, чтобы эти сведения дошли до Петербургского комитета.

Надзиратель сверлил заключенную колючим взглядом, но это ее мало беспокоило. Давно убедилась: волю и силы возвращает непрерывная борьба с тюремной администрацией. Ну и пусть карцер! И не то видывала.

Расстались дружелюбно. Девица вытащила из саквояжа большой сверток и потребовала, чтобы его немедленно передали Эссен. Надзиратель заупрямился, требуя, чтобы вещи представили бы на досмотр в канцелярию. Но и тут победила девица:

— Вещи просмотрены в Главном тюремном управлении, куда были доставлены самой княжной Дондуковой! И нечего в них шарить! Требую передачи вещей в моем присутствии, и не потому, что желаю передать недозволенное, а исключительно из-за боязни пропажи... Нет, нет... Досмотра не допущу и требую начальника тюрьмы! — Звенел ее голос. — Княжна Дондукова в родстве с императорской фамилией и патронаж над тюрьмами осуществляет всю святую жизнь. — Девица ловко осенила себя крестным знамением. — Отоприте дверь и передайте пакет. Да и кто вы такой, чтобы ставить себя и над княжной Дундуковой, и над главным тюремным управлением, и над министром юстиции, и над Красным Крестом?!

Эссен давно не встречала такого блистательного ристалища. Девица била без промаха. Что ни слово, то удар кинжала. Да, товарищи знали, кого посылали, фамилия княжны Дондуковой, благотворительницы, мелькала в газетах.

В камеру Эссен возвращалась на крыльях. Безусловно, девица не стала бы метать громы и молнии, уничтожая надзирателя, коли пакет не имел бы сюрприза. Во время поединка она не очень надеялась на успех: слишком большое нарушение тюремных правил. И какая отчаянная девица! Все смела на своем пути, как ураган.

Захлопнулась дверь, ушел надзиратель дядька Иван. Она прижимала к груди пакет и была счастлива: наконец-то осталась одна со своей драгоценной ношей. Осторожно развертывала посылку. Суконный костюм... Славно. Ее пришел в полную негодность... Валенцы... Превосходно. Измучилась от радикулита и сырости... Платок грубой шерсти... Спасибо товарищам... Шерстяные носки. Рукавицы, пахнущие овчиной... Молодцы-то какие!.. Баночный чай Филиппова. Пахучий и душистый. Коробка конфет. Так, фольга надорвана. Значит, письмо внутри коробки.

От волнения тряслись руки. Извлекла тонкие листки папиросной бумаги. Знакомый ровный почерк. Письмо от

Надежды Константиновны Крупской, адресованное Соколу. Сокол — одна из ее партийных кличек. Спрятала письмо, боясь, как бы надзиратели не подсмотрели. Заставила себя успокоиться и принялась читать.

«Милая, дорогая, давно собиралась написать тебе, да все не удавалось как-то. И сейчас не знаю, с чего начать. ЦК спредательствовал хуже Плеханова, об этом ты уже знаешь. Сейчас они целиком перешли на сторону меньшинства, даже агентов назначают из меньшинства и помогают этому последнему вести дезорганизаторскую работу. В наших руках переписка Глебова с коллегией. Ну и скотина же! Тут уж не самообман, а прямое надувательство пошло. ЦО срамится все более и более. Чего только не пишут теперь Плеханов, Засулич и Старовер. Все стараются доказать, что старая «Искра» была плоха, потому что там властвовал самодержец Ленин. Особенно Плеханов распинается. Недавно ЦО выпустил листок «К членам партии» о земской кампании, где предлагал не устращать земцев, и таким путем сели здорово в лужу. Но так как Лепин выпустил брошюру против листка «Искры», то Плеханов защищает листок и точку зрения Старовера, этот последний повторяет все те пошлости, которые раньше говорились Розановыми и К° о воздействии на предводителей дворянства и т. п. Вообще, теперь новая «Искра» старательно подвергает критике старую «Искру», всячески топчет ее в грязь...

ЦК и ЦО вошли в сделку на почве недопущения съезда. Теперь, по признанию самого ЦК, уже 16 правоспособных комитетов высказались за съезд, но Совет наутверждал еще фиктивных комитетов и теперь за съезд нужно уже 19. Впрочем, о 16 комитетах говорит ЦК по недоразумению. ЦО поступает проще — он объявляет просто-напросто резолюции фальшивыми, а комитеты недееспособными. Комитеты теперь «в осадном положении», наезжает в город орда меньшевиков, просят работы и, заполучив связи с рабочими, стараются всячески дискредитировать комитет, пользуясь самыми демагогическими и нечестными приемами. Подняв против комитета периферии, они ставят комитету ультиматум — кооптировать в комитет меньшевиков и в случае отказа основывают в городе свой комитет, при одобрении ЦК и ЦО. Прямо черт знает что такое! Литературу большинства они объявили непартийной и отказались перевозить ее... Большинство образовало свое бюро комитетов большинства, а с января начинает выходить у большинства своя газета. Скверно пока насчет презренного металла, но это дело наживное... Атмосфера заграничная в этом году лучше, чем в прошлом, много славной молодежи понаехало, правда публика молодая, ей еще учиться надо... Зато народ честный, убежденный. Как-нибудь справимся. Крепко целую тебя и обнимаю крепко, крепко.

В чем тебя обвиняют? Какие улики? Почему тебя взяли?

Письмо это дойдет до тебя, верно не раньше, как к Новому году. С Новым годом! С новым органом «Вперед»!

Р. S. Письмо это писано с неделю назад. Теперь настроение другое — так и кипит кругом работа, лезем напролом. Письмо Старика (В. И. Ленина. — М. Э.) лучше всего передает это настроение».

Эссен спрятала письмо в вырез платья на груди и снова зашуршала конвертом. Новое письмо! Бережно развернула аккуратные листки.

«От Ленина Нине Львовне личное

24.12.04

Дорогая зверушка! Давно собираюсь написать Вам, да мешает сутолока. У нас теперь подъем духа и заняты все страшно: вчера вышло объявление об издании нашей газеты «Вперед». Все большинство ликует и ободрено, как никогда. Наконец-то порвали эту поганую склоку и заработаем дружно вместе с теми, кто хочет работать, а не скандалить! Группа литераторов подобралась хорошая, есть свежие силы, деньжонок мало, но вскоре должны быть. Центральный Комитет, предавший нас, потерял всякий кредит, кооптировал (подло — тайком) меньшевиков и мечется в борьбе против съезда. Комитеты большинства объединяются, выбрали уже бюро, и теперь орган объединит их вполне. Ура! Не падайте духом, теперь мы все оживаем и оживем. Так или иначе, немножко раньше или немножко позже надеемся непременно и Вас увидеть. Черкните о своем здоровье и, главное, будьте бодры; помните, что мы с Вами еще не так стары, — все еще впереди. Крепко обнимаю.

Ваш Ленин».

Эссен долго смотрела на письма. Сердце переполняла нежность. Сколько доброты и приветливости в этих письмах! Сколько заботливости и товарищеской верности. Письма звали к работе, к действию. Хотелось жить и бороться рядом с такими удивительными людьми. Она никогда и не сомневалась, что большинство, или, как писала Надежда Константиновна, большевики, победят. И как они смогут не победить, коли во главе их Владимир Ильич Ленин!

И сразу раздвинулись стены камеры, словно не стало мерзости запустения. Все было залито солнцем, как тогда, когда она по совету Владимира Ильича Лепина совершала поездку в Швейцарские Альпы, в Интерлакен.

Она устала от сумятицы, от долгих и пустых споров с меньшевиками, тормозившими созыв нового партийного съезда. Ее честная натура была возмущена их раскольнической деятельностью. Дело дошло до того, что, завидев на улице противника, она переходила на другую сторону, не желая здороваться. Надежда Константиновна посмеялась над таким способом выражения чувств, а Владимир Ильич посоветовал побывать в Альпах. Она любила путешествовать — ничто так не укрепляет нервы, как хождение в горах.

Эссен, захваченная боями с меньшевиками, плохо спала, осунулась, на руках высыпала экзема.

И вот, надев на спину рюкзак, как домовитая немка, она отправилась в Интерлакен, небольшой городок, лежавший на берегу Женевского озера. Дорога вилась серпантином, петляя и скрываясь в густых зарослях лесов. На террасах, заросших соснами и елями, виднелись виллы богачей, наезжавших из разных стран. Осенним разноцветьем вспыхивали крыши, заплетенные диким виноградом. Дикий виноград рос повсюду, и листья, прихваченные первым морозцем, пламенели. Дотошные хозяйки придавали фасадам домов, разукрашенных диким виноградом, форму гигантского листа, потрясавшего воображение. Какая красота! Дух захватывало, она смотрела с горы вниз, не в силах оторвать глаз от сказочного разноцветья деревьев. Золотились купола церквей. Высоко поднимали свои остроконечные вершины туи. По сочным лугам неторопливо передвигались симменталки — крупные коровы. Черно-белые. С колокольцами, поражавшими размерами. Сладкий перезвон сопровождал каждый шаг коров. Изумрудные травы залиты красными маками, затканы альпийскими цветами. И над всей этой благодатью голубое до синевы небо. На повороте дороги она прижалась к утесу, не в силах отвести глаз от великолепия Швейцарских Альп. В прозрачном воздухе разливался перезвон церквушек. Виднелись альпийские хижины с яркими крышами, большущими террасами резного дуба. Да и сами хижины не соответствовали российским представлениям о хижине, они были сложены из дубов, почерневших от непогоды и выстоявших не один десяток лет. Окна украшали литые решетки и ящики цветущей герани. И в больших городах герань заполоняла окна домов, но тут в горах торжествовала. Махровая. Крупная. Белая. Розовая, сиреневая. Чудо чудное, диво дивное. И над всей благодатью возвышались горные вершины с вечными снегами. Белизна снегов слепила глаза. Слышался рев падающего водопада. Огромные струи воды дробились в солнечных лучах. Эссен перевела дух и в который раз порадовалась красоте. В густую зелень хвои, покрывавшей горы, вкраплялись желтые листья кленов, золото берез, красноватые листья осины, тронутые первым морозцем.

Остановку она сделала в крошечном городе, откуда начиналась немецкая часть Швейцарии. Здесь царила строгая готика. Низкие дома, залитые солнцем, островерхие крыши. Первые этажи из грубого камня, массивные глыбы, покоряющие прочностью. Над первым, каменным этажом — второй, сложенный из черных бревен и разукрашенный балконами с горшками герани. Оживляли постройки и жалюзи из разноцветного железа.

У небольшого отеля мужчина поливал из лейки цветы, украшавшие входную дверь. Жена его вытирала замшевыми тряпками стекла. И все неторопливо, не спеша. Женщина принялась осторожно вытаскивать из букетов засохшие ромашки, и мужчина вновь неторопливо поливал их водой. Мария оглянулась. Благодать-то какая! Дома расчерчены деревянными полосами, характерными для готики и придававшими им особый колорит. Рядом с отелем вокзал, куда, попыхивая, прибывал небольшой паровозик с пятью открытыми вагонами. Когда-то она путешествовала на таком поезде из ожившей сказки и восхищалась лесами, мелькавшими за окнами, да свистящим ветерком.

У коновязи, сооруженной у отеля, именно сооруженной из черных бревен с навесом и скамьями, толпились богатые англичане. С профессиональным знанием рассматривали лошадей, выбирая для путешествия в горы. Дамы в длинных амазонках и шляпах с вуалью. Мужчины в бриджах и жокейских шапочках. Немногословные. Со стеками. Здесь и извозчики для богатых туристов. И извозчики из сказки. У лошадей расчесаны гривы, в косички вплетены цветы. Попоны разукрашены металлическими наклепками. Извозчики в кафтанах с золотыми галунами. В цилиндрах. По углам пролетки большие фонари, их зажигают во время туманов. Погода в горах неустойчивая, а здесь, в Швейцарии, в стране, рассчитанной на туризм, все предусмотрено. Сухонькую англичанку, украшенную голубой шляпкой, осторожно усаживали в пролетку. Старушка требовала, чтобы для безопасности пристегнули ремни. Молодые люди, гарцевавшие на лошадях, смеялись. Но Эссен знала: пристегнут, раз заплатила деньги!

Из тоннеля, проложенного в горах, вынырнул поезд, следовавший на запад. Паровоз с длинной трубой выбрасывал дым, который растворялся в солнечном великолепии, в голубом небе. Англичанка сердито выговаривала что-то кучеру. Эссен посмотрела на нее с сожалением.

На велосипеде проезжал черный человек, обмотанный проволокой. Трубочист, будто из сказки Андерсена. С пакетами спешил на велосипеде мальчик из магазина Мигро. Тащил тележку с бидонами огромный сенбернар. К ошейнику подвязали кошель. Хозяйки выходили из домов и наливали себе молоко из бидонов, а деньги клали в кошель. Сенбернар терпеливо ждал, высунув мокрый язык. Сенбернары, странствующие по городу, в горных районах обычное явление.

Эссен с восторгом смотрела, как неторопливо и спокойно этот гигант передвигался по узким улочкам. На морде добродушие. Не утерпела и принялась гладить по вьющейся шерсти, чесала, к его удовольствию, за ушами. Наконец, сенбернар встряхнулся и пошел, громыхая бидонами, развозить молоко по улочкам с заборами из стриженого самшита.

Она забрела на улочку с низкими домиками. Крыша из дранки, позеленевшей от мха, была расчерчена белыми перемычками. И опять ближе к центру выросли двухэтажные дома в четыре окна. По привычке первый этаж выкрасили в белый цвет, второй — в серый. Наличники на окнах зеленые или розовые. И опять благоухала герань на балконах. На крышах крутился флюгер. Мария засмеялась: в который раз встречала флюгер — матрос, смотрящий вперед. Швейцарцы, как всякий народ, лишенный моря, любили морские атрибуты. Перед домами палисадники, засаженные розами на длинных ножках. Красными и белыми, подобранными по контрасту. Запах роз перебивался благовониями кондитерской.

Прозвонил звонок, и из школы, невидимой из-за цветов, выбежали школьники. Мальчики и девочки неслись, оживляя тихие и чинные улицы. За плечами лосевые ранцы, на ногах ботинки на толстой подошве. За школьниками мчались с лаем собаки, совсем как в России. Только собаки в разноцветных ошейниках. Выстриженные и выщипанные.

И Эссен до боли захотелось встретить какую-нибудь жучку или шарика. Клокастую. Поджарую. Невыстриженную. С красным языком, болтавшимся набоку. И жарким дыханием. Жучку, приветливо машущую куцым обрубком хвоста. С веселыми, бесшабашными глазами. Нет, видно, к тихой Швейцарии ей никогда не привыкнуть. Все чужое... Все холодное... До боли захотелось в Россию.

Она не стала взбираться в горы на вершину Jugendfrau и вернулась в Женеву.

В семействе Ульяновых не удивились ее раннему возвращению. Только в глазах Владимира Ильича она увидела смешинки. Он все понял. Как и Мария Моисеевна, он тосковал по России, мечтал поскорее вырваться на родину.

Жили Ульяновы в рабочем предместье Женевы, в Сешероне. Занимали скромную квартирку. Вместе с ними некоторое время жила и она, Мария Эссен. Какие то были счастливые дни! Владимир Ильич много работал. Он писал книгу «Шаг вперед, два назад», разоблачал ренегатство меньшевиков, боролся так, как умел он один. Работал в маленькой комнатке, засиживаясь вечерами. А она, Мария Моисеевна, сидела на скамеечке с Елизаветой Васильевной, и, боясь помешать Владимиру Ильичу, они тихо разговаривали. Сколько доброты и ума излучала Елизавета Васильевна, мать Надежды Константиновны!

И как ее любила Эссен! Надежда Константиновна в этих разговорах участия не принимала, разбирала корреспонденцию, шифровала письма в Россию. Труженица необыкновенная и свободного времени практически не имела. Разговор шел, как всегда, о России...

«У пролетариата нет иного оружия в борьбе за власть, кроме организации», — писал Владимир Ильич, а она, организатор и пропагандист, в такое горячее время сидит в каменном мешке дома предварительного заключения.

Эссен от возмущения стукнула кулаком по стене, скользкой и липкой. Натянула на плечи одеяло и тоскливо посмотрела в окно. Решетка в крупную клетку и клочок неба. Где взять силы, чтобы продолжить эту каторгу? А силы нужно найти... Как удивился бы Владимир Ильич, коли узнал бы о ее меланхолии. Жить, чтобы бороться, — бороться, чтобы жить... Иного пути нет. К тому же она богата: у нее есть прошлое, есть воспоминания, неподвластные тюремщикам.

...Она была послана Владимиром Ильичем в Париж к Плеханову. При ее отъезде из Женевы Владимир Ильич советовал непременно побывать у Стены коммунаров на кладбище Пер-Лашез.

День выдался непривычно пасмурный для Парижа. На конке доехала до кладбища Пер-Лашез. Широкие ворота распахнуты. Траурная процессия, продрогшая от дождя, медленно вползала на кладбище. Слепые лошади в белых попонах тащили катафалк, за которым семенила старая женщина в черном капоре. Она не плакала, тусклый и безразличный взгляд ее скользил по сторонам. Перешагивали через лужи родственники с траурным крепом на шляпах. Молодой мужчина вел за руку ребенка в черном костюмчике, который никак не мог понять серьезности происходившего и шлепал по лужам.

Эссен пошла за процессией и сразу свернула влево. На дорожках, посыпанных крупным песком, прошлогодний слежавшийся лист. Пахло прелостью и могильной сыростью. И холод был кладбищенским.

Проходила между могил. С мраморными крестами, огороженными поржавевшими оградами. «И тут решетки!» — не без изумления заметила она. И увидела девочку. Девочка, не обращая внимания на дождь, сидела, как нахохлившаяся птичка, на скамье, у свежей могилы с деревянным крестом и венком из увядших цветов. На лице не видно ни слез, ни горя — одно тупое безразличие, как при сильной боли. Мария поклонилась и побыстрее ушла, чтобы не смущать ее своим присутствием. Очевидно, так и она сидела у могилы матери в Самаре. Как давно это было! И как больно заныло сердце!

Оглушительно чирикали воробьи. Перепрыгивали через лужи, запрокидывали крошечные головки и купались. Жизнь — всюду жизнь, даже за кладбищенской оградой.

Прошла Мария и мимо могилы, в которой была похоронена какая-то русская. Надпись стерлась, фотография выцвела. Могила заброшенная. «О, как страшно умереть на чужбине!» — невольно подумала она и положила к изголовью букетик фиалок.

На дорожке вырос склеп, сооружение из камня и стекла.

Высоко в небо поднял крест ангел, благословляя коленопреклоненную женщину, лицо ее скрывали тяжелые складки камня. Крошечная могилка усыпана цветами. Значит, здесь похоронен ребенок. У могилки мать, не обращавшая внимания на дождь, с невидящими глазами. Нет большего горя, чем хоронить своего ребенка. Женщина упала на могилку, обняла ее и тяжело зарыдала. Узкая тропка повернула направо. И перед Эссен открылась Стена коммунаров... То были последние дни Коммуны 1871 года. Войска генерала Тьера ворвались в Париж, залив его кровью. Отряд коммунаров укрылся на кладбище Пер-Лашез. Коммунары, отстреливаясь, прятались за могилами. Солдаты Тьера выбивали их и теснили к каменной стене, которой было окружено кладбище. Коммунаров расстреляли у стены...

Стена и сегодня хранила следы пуль. И Мария сердцем прочитала трагедию тех дней. Растерзанные и окровавленные коммунары прижались к стене. Гордо встречали свой смертный час. Никто не просил пощады. Даже раненые, измученные битвой, стояли плечо к плечу с друзьями. Знали: умирали за будущее. Такая смерть не страшна, такая смерть почетна. И Стена коммунаров стала бессмертной.

Каменная Стена коммунаров увита зеленым плющом. Плющ расползался по стене, символизируя жизнь. На восковых листочках висели капли дождя, и казалось, что и сегодня Франция оплакивает гибель героев. Бронзовая женщина широко распахнула руки, словно мать, стараясь защитить детей. И надпись редкостная но лаконизму: «Мертвым — Коммуна».

И Эссен вспомнила, как выступал Владимир Ильич в Женеве на Дне памяти Парижской коммуны, как он верил, что Коммуна послужит прообразом для России в социальном преобразовании.

Они тогда возвращались с митинга вместе. Медленно брели по тихим улицам. Владимир Ильич был радостно возбужден. Он верил, что скоро, очень скоро Парижская Коммуна «станет в порядок дня».

Начался дождь. Владимир Ильич уже ушел, сославшись на дела, а Мария долго сидела на скамье, не обращая внимания на дождь. И мысли ее возвращались к Владимиру Ильичу. Какое счастье, что у России есть Ленин!

Эссен поднялась и положила к Стене коммунаров фиалки.

Эти святые минуты пребывания у Стены коммунаров позднее она частенько вспоминала. И много раз в жизни черпала силы в мужестве тех, кто умер за Коммуну.

В Париже Эссен поселилась неподалеку от Латинского квартала, в местечке Сен-Марсо, излюбленном русскими. Извилистые улочки карабкались на холмы, окружавшие город. Дома, как скворечники, узкие, с окнами-проемами. Мостовые, вымощенные булыжником. В воздухе висела брань извозчиков, столкнувшихся на улочках, на которых и прохожим не разойтись. Около домов бумажные мешки для мусора. Собаки, злые и затравленные, тормошили мешки в поисках объедков.

Наконец она выбралась к центру и пошла мимо острова Ситэ, на котором возвышался собор Парижской богоматери. Каждый раз собор завораживал ее своим великолепием. Видела его и в часы заката, когда гигантские витражи полыхали в красноватых лучах солнца, и в непогоду, когда сказочные химеры изрыгали из пасти потоки воды, и в ночные часы, когда освещенный собор царил над городом, устремляя ввысь остроконечные башни с зеленоватыми полосами и ржавчиной, и в тихие дни, когда спали часовни под рифлеными крышами...

И вдруг она отчаянно заторопилась в Россию, жизнь на чужбине показалась невозможной. Нужно упросить Владимира Ильича отпустить ее на работу, связанную с подготовкой съезда партии, в Россию. Она поедет в Петербург, повезет литературу и будет с товарищами работать в России!

...И опять громыхала тюремная дверь, щелкал волчок, виделся расширенный глаз надзирателя да уныло перекликались часовые.