Поляков

Глава седьмая СОВЕТ ДА ЛЮБОВЬ НАРОДНОГО ХОЗЯЙСТВА

Начало шестидесятых годов прошлого века было временем удивительным. Вот уж где действительно Атлантида — загадочная «оттепель», уже странная на вкус и цвет для молодых людей XXI века. Чаще всего под «оттепелью» понимают реабилитацию репрессированных и вынос Сталина из Мавзолея. Но дело, конечно, не только в этом; за этими безусловно необходимыми событиями гораздо меньше замечается удивительная ситуация в экономике: старая командная система уже не могла работать прежними методами, но-оставила мощный научный и технологический задел. А на рубеже пятидесятых — шестидесятых годов технологии принесли известные плоды. И сколько бы иронии не было в словах Юрия Визбора: «Зато мы делаем ракеты и перекрыли Енисей, а также в области балета мы впереди планеты всей» — энтузиазм этот был подлинный. И никто не посмеет бросить камень в тех, кто выскочил на улицы советских городов 12 апреля 1961 года с самодельными плакатами, с рисунками ракет и просто криками «Ура!».

Виктор Николаевич Поляков был директором завода именно в этот особый период жизни советской промышленности. Да, все знали, что наши автомобили трудно купить, те, кто видел и другие, — знали, что далёкие хозяева авеню, автобанов и хайвеев, — лучше. Но мы делали ракеты, перекрыли Енисей, и это наш спутник первым запищал, наматывая круги вокруг Земли.

О симфонии народного энтузиазма и технологий мы поговорим позже, а сейчас настало время поговорить о новом назначении.

Виктор Поляков был хорошим директором завода. Важно, что он был не партийным, а именно хозяйственным деятелем. В начале же шестидесятых совершается превращение Полякова в государственного деятеля.

Но обо всём по порядку.

Вплоть до начала того, что зовётся «перестройкой», в московских магазинах покупатель медленно двигался вдоль прилавка, к весам. Весы эти нынче совсем перевелись, пропали как динозавры вместе со своим массивным постаментом и округлым высоким телом. Наверху была изогнутая, будто автомобильный спидометр на «Волге», шкала, узкая талия весов, две площадки — одна для гирь, на другой уже лежит рыбья тушка на серой бумаге… Эти весы делают и нынче, и называются они «Тюмень». А тогда смотрел покупатель на шкалу, где плясала стрелка, и читал загадочную надпись «Среднеуральский совнархоз». Дальше шли бесчисленные цифры ГОСТа… Если где-то сейчас ещё можно встретить эти весы и если покупатель молод, то он отгоняет от себя недоумение, чтобы внимательнее следить за танцем стрелки. Что за сорнархоз, куда? Колхоз? Совхоз? Как это?

Вот сейчас мы и расскажем — что и как.

Весь двадцатый век Россия претерпевала бесчисленные изменения структуры управления. В середине века возникли загадочные (опять же для современного уха) совнархозы. Тема эта почти не изучена и, по свидетельствам некоторых историков, в семидесятые годы негласно стала «недиссертабельной». Это была какая-то неудобная тема, связанная отчасти с реформами, что назывались «косыгинскими».

В 1963 году Виктор Поляков получил новое назначение: он стал первым заместителем председателя, а затем и председателем Мосгорсовнархоза, то есть Московского городского Совета народного хозяйства. Правда, председателем этой структуры Поляков был недолго, перед самым её упразднением в 1965 году. Тогда произошла, как говорили, «реорганизация», а на самом деле — разгон советов народного хозяйства. Структуры эти исчезли точно так же, как и появились — волевым решением руководства. Придуманные Хрущёвым, они ненадолго пережили его отставку. В чём тут было дело?

Сперва нужно было бы рассказать об истории советских министерств. Это название, заменившее в конце сороковых годов привычные уху советского человека «наркоматы», носили около пятидесяти союзных ведомств. Названия их звучали экзотически — «Министерство вооружений» или «Военно-морское министерство». В Министерство машиностроения СССР вошли министерства автомобильной и тракторной промышленности, машиностроения и приборостроения, станкостроения, сельскохозяйственного машиностроения. Отдельно существовало Министерство транспортного и тяжелого машиностроения, включавшее множество бывших гигантов: министерства тяжелого машиностроения, транспортного машиностроения, строительного и дорожного машиностроения, судостроительной промышленности. Сокращение количества министерств в начале пятидесятых годов было одним из пунктов обвинения Берии. Но вот Берия сгорел в печи крематория — и штат снова раздулся.

После XX съезда КПСС стало понятно, что вся страна перетряхивается, как огромный ковёр с тысячами вышитых рисунков, расправляются и снова ложатся складки — бюрократическая машина зашевелилась, сдвинулась с места. Говорили, что этот новый курс есть претворение в жизнь идей группы сотрудников первого заместителя Председателя Совмина СССР М. Г. Первухина. Но когда 1956 год подходил к концу, уже было ясно, что составленный Первухиным грандиозный пятилетний план, одобренный на XX съезде КПСС, реализовать не удастся^{43}.

На следующий год Н. С. Хрущёв озадачился мыслью перераспределить хозяйственные рычаги в стране, и вот в 1957 году на февральском пленуме ЦК КПСС он сделал доклад о коренном преобразовании управления страной. «В соответствии с задачами дальнейшего развития народного хозяйства… необходимо перенести центр тяжести оперативного руководства промышленностью и строительством на места, ближе к предприятиям и стройкам. В этих целях… следует перейти от прежних… форм управления через отраслевые министерства и ведомства к новым формам управления по территориальному принципу. Формой такого управления могут быть, например, советы народного хозяйства (совнархозы)»^{44}.

Совнархозы были предшественниками наркоматов. Они существовали ещё в первые годы Советской власти и понемногу исчезали со становлением новой советской бюрократии. Но тут дело было не в возвращении старого названия (впрочем, вполне политически выигрышного, поскольку везде говорили о «возвращении к ленинским нормам»). Дело было в том, что разрушалась устойчивая пирамида власти: уничтожалась вертикаль принятия решения от ЦК КПСС и Совета Министров, через министерства — на заводы. Планированию и промышленному развитию придавалась географическая составляющая, совнархозы были именно географически привязанной единицей управления. В результате пленум ЦК одобрил идеи Хрущёва (а посмел бы кто возразить), и вот уже Верховным Советом СССР 10 мая 1957 года был принят закон «О дальнейшем совершенствовании организации управления промышленностью и строительством».

Благодаря появлению совнархозов управление экономикой стало осуществляться из единого центра. Границы совнархозов совпадали с границами автономных республик, краев и областей. В РСФСР было создано 70 совнархозов, на Украине — 11, в Казахстане — 9, в Узбекистане — 4, по одному — во всех других союзных республиках. Совнархоз был, что немаловажно, коллегиальным органом, и развитием промышленности он руководил комплексно — ему подчинялись все промышленные и строительные предприятия, хозяйственные учреждения, транспорт, финансы и прочее. Только для ряда наиболее наукоёмких и стратегически важных отраслей военной промышленности сохранено было централизованное управление.

Уже в первые годы после создания совнархозов уменьшились затраты на транспортировку сырья и продукции, стала развиваться кооперация предприятий, расположенных на одной территории, — положительные результаты были налицо.

Сложнее обстояло дело с социальными вопросами и последствиями, которые столь масштабная реорганизация имела для жизни номенклатуры, то есть для десятков, если не сотен тысяч управленцев самого разного уровня. Рушилась привычная вертикаль власти — люди из министерств должны были уезжать из Москвы, покидать свои семьи, чтобы продолжить работу на местах, а там их не всегда ждали с распростёртыми объятьями, там были свои кадры, не желавшие уступать дорогу московским назначенцам. Но для местной партийной и хозяйственной элиты открывались большие возможности. «В апреле 1960 года, — пишет Рудольф Пихоя, — Совмин СССР принял постановление, по которому в состав руководства совнархозов входили также директора крупнейших предприятий и строек. Заметим — здесь не было предоставлено места начальству обкомов партии. Конечно, связи между совнархозами и обкомами существовали, но нормативно они не предусматривались. Возникала ситуация, когда хозяйственники оказывались относительно самостоятельными по отношению к обкомам»^{45}.

В феврале 1958 года пост Председателя Совмина СССР был передан Хрущёву — высшая партийная власть соединилась с высшей государственной властью. Это давало Хрущёву неограниченные возможности по реорганизации экономики, и это же страшно пугало представителей партийного аппарата. Из их защитника Хрущёв мог превратиться в человека, отобравшего у них власть.

Вот в какой круговорот событий попал Виктор Поляков. В сферу его ответственности входили все невоенные предприятия Московского совнархоза. Нужно ли объяснять, какая это мощь? Иными словами, произошёл качественный скачок — из директора завода, пусть и входящего в тройку главнейших, известнейших автомобильных заводов страны, Поляков превратился фактически в заместителя министра, а потом и в министра.

В ноябре 1962 года состоялся пленум ЦК КПСС, на котором были приняты два важнейших решения: «О создании системы партийно-государственного контроля» и «О развитии экономики СССР и перестройке партийного руководства народным хозяйством». Отныне вводилось разделение партийных организаций по производственному принципу, то есть парторганизации — от областных и ниже — делились на промышленные и сельские.

«Таким образом, — пишет Рудольф Пихоя, — на территории одной области или края оказывалось два обкома. А так как партийная система управления была своего рода образцом для Советской власти, то и вместо единых Советов и их исполкомов создавались сельские и промышленные Советы и исполкомы. Удар был нанесён и по самой массовой группе партработников — секретарям сельских райкомов КПСС. Согласно этим решениям были ликвидированы сельские райкомы партии, а управление сельским хозяйством передавалось территориальным производственным управлениям, охватывавшим несколько районов.

Изменения коснулись и других общественных и государственных организаций — комсомола, профсоюзов, милиции. Как вспоминал В. Е. Семичастный, руководивший в это время госбезопасностью, Хрущёв хотел разделить на промышленные и сельские даже управления КГБ. «А как мне делить шпионов на сельских и городских?» — отбивался Семичастный. Изменить мнение Хрущёва он смог, по его словам, лишь доказав, что раздел КГБ «по производственному принципу» приведёт к резкому увеличению офицерского и генеральского состава в КГБ. «Хрущёв, — вспоминал Семичастный, — очень плохо относился к воинским званиям в КГБ, часто любил повторять: надо вас распогонить, разлампасить»^{46}. В то же самое время модифицировали и региональную власть — и вот что случилось с совнархозами.

Их задачи свели к управлению региональной промышленностью (это, собственно, была сфера, в которой прекрасно себя чувствовал Виктор Поляков). Из круга задач совнархозов исчезли задачи строительства. Совнархозы укрупнили (это важно, потому что на это время приходится пик деятельности Полякова), и количество этих органов управления стало равняться сорока семи.

Делая отступление в сторону самой истории совнархозов, необходимо отметить, что эти модификации и ускорили их исчезновение. То есть вся эта структурная перестройка встречала всё большее сопротивление номенклатурного аппарата. В данном случае «номенклатурный аппарат» — слова отнюдь не ругательные: это название и характеристика той массы чиновников, которые пассивно сопротивлялись хаотическим указаниям центра.

Например, промышленный обком партии оказывался как бы в двойном подчинении — Центральному комитету партии (или ЦК партии союзной республики) и местному совнархозу. Это давало широкую возможность как для аппаратных игр и интриг, так и для саботажа решений.

С другой стороны, для исполнительного чиновника, наделённого хоть каким-то желанием работать, эта ситуация была абсолютно ужасной, особенно когда начали делиться не только партийные, но и комсомольские, профсоюзные и прочие органы управления. Количество чиновников росло как на дрожжах. В одном из городков существовали сразу горком партии, партком производственного колхозно-совхозного управления, промышленно-производственный партком, горисполком, сельский райисполком. Это положение было, конечно, абсурдным, но «в этих решениях был свой смысл. Выделение сельских и промышленных ветвей в партийном руководстве на местах было по-своему логичным продолжением сращивания партийного и государственного аппарата. То, что появлялись именно сельские партийные органы, создавало привычную иллюзию возможности решить проблемы сельского хозяйства (к этому времени особенно остро осознаваемые) путём резкого усиления партийного руководства»^{47}.

Ослабление местного партийного и советского руководства усилило позиции хозяйственников, но они по-прежнему находились в полной зависимости от высших партийных органов. Потому новых союзников в лице хозяйственников Хрущёв по-настоящему не приобрёл, а вот противников — в лице влиятельных секретарей обкомов — получил во множестве.

Философ и писатель Александр Зиновьев, лишённый в своё время советского гражданства, человек в оценках резкий и характера тяжёлого, так писал об этом времени: «Уже при жизни Ленина коммунистический социальный строй стал обнаруживать свои врождённые пороки. Последние статьи и письма Ленина свидетельствуют о том, что он был близок к состоянию паники по этому поводу. Но он никак не мог допустить даже малейшего подозрения насчёт того, что новорождённое коммунистическое общество является не столь уж совершенным, каким оно представлялось в прекраснодушных мечтаниях идеологов… Хрущёв и его либеральные помощники официально признали и без того очевидные недостатки советского общества и приняли решение осуществить перестройку всех аспектов жизни страны, более чем на четверть века предвосхитив горбачёвское «новаторство». Решили усовершенствовать работу предприятий, начав переводить многие из них на те самые «самофинансируемость» и «самоокупаемость», о которых потом на весь мир трубили горбачёвцы как об открытии в советской экономике. В результате число нерентабельных предприятий возросло и о лозунге «самоокупаемости» забыли. Тогда употребляли словечко «хозрасчёт», являющееся сокращением для столь же бессмысленного выражения «хозяйственный расчёт». Усовершенствовали работу системы управления. Ввели некие «совнархозы» («советы народного хозяйства»), в результате чего бюрократический аппарат увеличился. Потом их ликвидировали, и бюрократический аппарат увеличился ещё более. Делили, объединяли, перекомбинировали и переименовывали министерства, комитеты, управления, тресты и т. п. А число бюрократов росло и росло. В те годы советские люди шутили: принято решение разделить министерство железнодорожного транспорта на министерство «туда» и министерство «обратно»^{48}.

В такой обстановке и приходилось работать Виктору Николаевичу Полякову, бесконечно увязывая разнородные по подчинению промышленные организации, заводы, фабрики — предприятия разного профиля, но сконцентрированные вокруг столичного мегаполиса.

Один из очевидцев работы Виктора Полякова в Московском совнархозе, А. В. Мизиано[3], рассказал о своих тогдашних впечатлениях от первой встречи с Поляковым. Мизиано окончил Московский станкоинструментальный институт и поступил в СКБ-6, то есть Специальное конструкторское бюро, занимавшееся проектированием автоматических линий и спецстанков. Так вышло, что эти специализированные станки были предназначены для изготовления деталей типа «тел вращения» в основном для нужд автомобильной промышленности. Мизиано участвовал в ряде проектов крупных производственных комплексов для производства подшипников.

Потом он встретится с Поляковым не раз, но вот тогда, в начале шестидесятых, он был занят на монтаже и отладке нового автоматического цеха на Первом ГПЗ — подшипниковом заводе — и там впервые увидел Полякова, который курировал этот проект.

Вообще в Московском совнархозе Виктор Поляков занимался всей промышленностью, что не входила в военную номенклатуру. Мизиано, когда зашёл разговор о Полякове, насторожился и быстро произнёс: «Сразу должен сказать, что к этой личности я отношусь с большим уважением и всё, что я буду говорить, будет сказано в превосходных тонах…»

Появление такого человека, как Виктор Николаевич Поляков, в совнархозе было оправданным: директор такого крупного завода, каким был «Москвич», всегда переходит на работу с повышением, обычно в ранг заместителя министра, таким постом в то время был как раз пост зампреда регионального совнархоза. Поэтому директор крупного завода не пошёл бы на должность начальника отдела, это было невозможно по тогдашней иерархии. В этом и заключается суть номенклатуры ЦК КПСС.

Поляков сразу выстроил работу так, что у него на оперативках постоянно присутствовали начальники производств заводов — он говорил с ними напрямую. С ними, а не с другими начальниками, не с директорами и их заместителями.

«В тот период я работал на отладке автоматической линии, — рассказывал Мизиано. — Прямо рядом с АЗЛК, где справа идёт долгая глухая кирпичная стена — сначала стена шинного завода, потом АЗЛК, а напротив него был построен цех, где я работал в благословенном 1963 году.

И вот к нам по субботам приезжал зампред совнархоза Поляков, чтобы посмотреть, как идут дела. Дело в том, что этот цех был ориентирован на массовое автомобильное производство и должен был выпускать конические автомобильные подшипники — вот Виктор Николаевич Поляков по субботам и проводил там оперативки».

Тут надо прервать этот рассказ и пояснить суть субботнего дня в календаре шестидесятых годов прошлого века. Дело в том, что ещё 26 июня 1940 года был принят Указ Верховного Совета «О переходе на восьмичасовой рабочий день, шестидневную рабочую неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений». Тогда к каждому рабочему дню прибавили час — что понятно, ведь война была не за горами. Причём за опоздание на работу больше чем на 20 минут и за прогул виновные могли быть приговорены к исправительно-трудовым работам по месту службы на срок до шести месяцев с удержанием до 25 процентов заработной платы, а то и к различным срокам заключения. В 1956–1960 годах постепенно снижалась напряжённость рабочего графика, но ещё в начале шестидесятых на многих производствах была шестидневная неделя.

«Тогда, — продолжал Мизиано, — я запомнил один очень характерный эпизод. Лазая по этому самому цеху, Поляков провалился в какой-то люк и серьёзно повредил лицо. Тут же в медсанчасти ему оказали первую помощь, и, несмотря на очевидную боль, Поляков, ни на минуту не прерываясь, провёл совещание. Действительно, по всему было видно, что ссадина у него очень серьёзная, но она не помешала ни заслушиванию докладов, ни реакции, причём все участники совещания пришли просто в ужас: такой человек — и такие дела…

Все работавшие в других сферах люди, только краем касавшиеся его работы в Совнархозе, всегда отзывались о Полякове с уважением — за въедливость и рациональность решений. Много позже, когда я уже переходил на работу в московскую дирекцию ВАЗа, коллеги, которые тогда с ним общались на совещаниях, говорили мне: «Ну, у тебя теперь тако-о-й начальник, он тебе покажет!..» Итак, Виктор Поляков работал заместителем председателя совнархоза, а председателем совнархоза был Владимир Фёдорович Жигалин[4], в будущем министр тяжёлого машиностроения. Потом, в 1962 году, провели укрупнение совнархозов: Московская, Калининская, Рязанская и Смоленская области были включены в один Московский совнархоз во главе с Иваном Алексеевичем Лукьяновым (1905–1970).

Виктор Поляков стал последним председателем совнархоза — на несколько месяцев. Он как бы закрывал дверь, выключал свет в помещении. Хрущёвское начинание закрывалось тихо, без помпы, оно как бы сходило на нет. Так было и сейчас — Виктор Поляков аккуратно завершил эпоху совнархозов.

О них довольно быстро стали забывать, и это забывание было отчасти принудительным.

К каждой эпохе прилипает особое слово, так и здесь: сразу после смещения Хрущёва было придумано слово «волюнтаризм», означавшее: «Всё, что, не подумав, ввёл или придумал Хрущёв и что оказалось неудачным».

Но всё было не так просто. Нельзя сказать, что «волюнтаризм» привёл к большим неудачам в автомобилестроении. Конечно, не при Хрущёве начали продавать в частное пользование автомобили. Но именно при Хрущёве они превратились из недоступных в труднодоступные, а для кого-то — и в реальные приобретения.

Говорят, советского руководителя ещё раз стимулировала поездка в Америку, крупнейшую автомобильную державу, да и посещение знаменитой американской выставки в Сокольниках дало понять советскому руководству, что отставание в этой потребительской нише невыгодно.

Даже в детских книгах того времени, в тех, что читали в доме самого Полякова, крохотные жители цветочной страны, коротышки, придуманные писателем Носовым, ездили в путешествие на своих крохотных автомобильчиках. Солнечный город, куда ехали коротышки на машине, заправлявшейся сахарным сиропом, возник в детской книжке на фоне дискуссий о коммунизме. Например, в 1959 году была издана книга «Про жизнь совсем хорошую» — ответы Льва Кассиля на письма школьников в «Пионерскую правду», по большей части о коммунизме. Школьники начали писать письма давно, а тут подоспел XXI съезд КПСС, на котором был официально сделан вывод, что «социализм в СССР одержал полную и окончательную победу, что советская страна вступает в период развёрнутого строительства коммунистического общества». К тому же Никита Хрущёв во время посещения США наговорил о приближающемся коммунизме довольно много.

В 1961 году, на XXII съезде КПСС была принята новая Программа партии, а Никита Сергеевич Хрущёв поставил задачу построить коммунистическое общество к 1980 году. «Наши цели ясны, задачи определены, — говорит в заключение Никита Сергеевич. — За работу, товарищи! За новые победы коммунизма!»^{49}

Хорошим, жизнеспособным ли нововведением были совнархозы? Нет, не жизнеспособным, но рациональное зерно в их введении всё же было.

Один инженер из-под Костромы, ставший экономическим консультантом и много лет работающий в автомобильной промышленности, рассказывал, что во времена его детства навалился на Кострому голод. Тогда даже в Горьком, где ритмично сходили с конвейера новенькие ГАЗы, хорошие и надёжные машины для сельского хозяйства, стояли ночами очереди за мукой, а в костромской глубинке на просёлочную дорогу ложились мужики из окрестных деревень, чтобы остановить фургон с хлебом. Он и останавливался. Крестьяне связывали шофёра и экспедитора, чтобы тех не судили слишком строго, и уносили хлеб по деревням.

Экономического консультанта, бывшего тогда обыкновенным мальчишкой, бабушка заставляла ловить рыбу. Летом он собирал грибы и ягоды, а вот зимой приходилось добывать из-подо льда рыбу. Рано утром он собирался и шёл к своей лунке на реке. Шёл и вспоминал свой день рождения, когда ему исполнилось пять лет и он в последний раз наелся досыта.

Объяснений этой истории можно придумать множество. Могла засбоить вся система — в момент перетряхивания кадров и структур. Вспышки голода возникали в волжском регионе время от времени, и каждый случай надо рассматривать отдельно. Для нас важно, что вера людей всё время испытывалась на прочность.

Так или иначе, но когда после смещения Хрущёва Л. И. Брежнев на мартовском (1965) пленуме ЦК КПСС делал доклад «О неотложных мерах по дальнейшему развитию сельского хозяйства в СССР», оценка состоянию сельского хозяйства страны была дана крайне нелестная. Говорили о полном провале сельскохозяйственной политики — рост валовой продукции в сельском хозяйстве, который, по планам, с 1959 до 1965 года должен был увеличиться на 70 процентов, увеличился только на 10 процентов, урожайность падала, производство зерна на душу населения снизилось. В СССР очень долгое время все показатели сравнивали с 1913 годом — последним годом перед началом Первой мировой войны, перед революцией и установлением советской власти. Так вот, если в 1913 году на одного человека в России производилось 540 килограммов зерна, а в 1958 году — 651 килограмм, то уже в 1963 году этот показатель снизился до 573 килограммов — и боялись, как бы не скатиться на дореволюционный уровень^{50}. Брежнев, политической задачей которого, разумеется, было обвинить во всех бедах Хрущёва, назвал три главных обстоятельства, приведших к падению темпов развития сельского хозяйства: 1) волюнтаристские методы управления, игнорирование экономического стимулирования; 2) отсутствие грамотной ценовой политики; 3) низкий уровень культуры земледелия, отсутствие государственной политики повышения плодородия почв^{51}.

Как видно, во многом эту ситуацию связывали со структурными несогласованиями и потерей управления. С промышленностью всё было понятнее, но дни совнархозов всё равно были сочтены.

Понимал ли Поляков двойственность своего положения в совнархозе? Безусловно, он понимал временность этой ситуации, но стимулировать производство можно было даже в условиях временной работы. Не говоря уже о том, что его опыт руководства разнородными промышленными заводами, фабриками и отдельными производствами был уникален.

Рассказывают, что однажды он принёс со службы бюстгальтер, и выяснилось, что он разбирается в его швах и застёжках лучше, чем присутствовавшие в доме женщины. А что? Бюстгальтер был продукцией, бюстгальтер нужно было делать, а для того, чтобы делать осознанно, чтобы вынести решение, нужно было вникнуть в детали, то есть в каждый стежок. И никакого недоумения у людей, по-настоящему знавших Виктора Николаевича Полякова, это не вызвало. Если нужно было бы делать колбасу, он бы изучил её химический состав и расспросил десяток референтов — от животноводов до кулинаров.

Но уже как-то иначе застучали политические часы СССР. Что-то в них ускорилось, пропустив удар, вздрогнули стрелки, качнулись гири.

За время руководства страной Н. С. Хрущёв настроил против себя огромное количество людей. Военные ополчились на него в связи с миллионными и спешными сокращениями армии и безумием военного планирования, художники и писатели за известные гонения на формалистов, унижение Пастернака, знаменитое «Педерасты!», брошенное на художественной выставке, и массу других глупостей, крестьянство, воспрянувшее было с отменой паспортов, — за придавившее их налоговое бремя (чуть не на каждую курицу). Но главное, на Хрущёва обиделась вся партийная номенклатура: одни из-за страха за своё место и привилегии, другие — из-за того, что не могли служить своему делу, не оглядываясь на метания первого человека в государстве.

И вот Хрущёв оказался на даче, с лейкой и лопатой в руках. Это было почти античное развитие сюжета, когда правитель оказывается вдруг в имении среди капустных кочанов.

Несколько раз в частных беседах Хрущёв обмолвился, что главной своей заслугой считает именно тот факт, что он, первое лицо страны, смог уйти на пенсию, а не умереть на посту или оказаться с дыркой в голове по приговору скорого суда или даже без оного.

Началось действительно новое время, одна из загадочных точек на линии политико-экономической истории СССР, так называемые «косыгинские реформы».

Их история сложна и противоречива — перемены были неровны по отраслям и регионам, малина мешалась со смертью, как немец с русским в известной пословице.

Но об этом — другая история.