Поляков

Глава десятая ГЕНИИ МЕСТА

В числе портретов, что висят на почётном месте административного здания завода в Тольятти, есть портрет Полякова среди высоких жёлтых стеблей. Это то самое кукурузное поле, на котором будет построен завод (здесь неявная усмешка судьбы — завод, воплощение косыгинских реформ, на поле кукурузы, бывшей символом метания Хрущёва в хозяйствовании).

Поляков этот портрет не любил, как и вообще любое своё изображение, он отказывался позировать, но живописной историографии не перечил.

Так или иначе, отсчёт хронологии завода идёт с этого кукурузного поля, где Поляков стоит среди высокой травы.

И вот он стоит посередине огромной страны, и почти десять лет для него эта страна будет оборачиваться вокруг этого места. Жизнь его будет здесь, а остальное будет только сопутствовать рождению завода. Однако тогда, весной 1966 года, Поляков, не принимая активного участия в выборе площадки строительства, только примеривается к главной площадке своей жизни. Поляков и Житков впервые в Тольятти, они осматриваются, в их мыслях ещё много любопытства — это лишь выбор местной власти, вариант, о котором ещё не утихли споры.

Есть такое понятие «гений места». У древних римлян, кроме персональных гениев — сверхъестественных существ, что охраняли человека на протяжении всей его жизни, были и местные божества. Так это и называлось «genius loci» — гений места.

И когда Виктор Поляков стоял посреди кукурузного поля, это было, конечно, не пустое место — у земли на этом берегу Волги была своя история.

Были и люди-символы. Кстати, гений места вовсе не универсальное доброе божество. Для кого-то оно может оказаться довольно своеобразным, а то и страшноватым.

Волжский Ставрополь был городом с долгой и честной историей. Правда, город не из самых древних — он след послепетровского освоения русского пространства, движения России на Восток.

Вот Анна Иоанновна подписывает жалованную грамоту калмыцкой княгине Анне Тайшиной. Грамота говорит о строительстве поселения и крепости. Но это ещё не Ставрополь, это всего лишь урочище Кунья Воложка.

Народ был там особый — крещёные калмыки, люди работящие, которым не было возврата в прошлую жизнь, они приняли чужую веру, но и своими ещё не стали среди пространства титульной нации. Ещё только разгорается огонь под плавильным котлом, в котором находятся волжские народы. И по сей день эти народы не сплавились воедино, каждый глядит по-своему, все непохожи.

21 февраля 1739 года крепость назовут Ставрополем — городом Святого креста^{71}.

Это, конечно, не волжское отражение большого южного города, это именно свой город — и первым гением места стал Василий Никитич Татищев, участник Полтавской битвы, артиллерийский офицер, историк-самоучка, картограф, промышленник… Как все птенцы гнезда Петрова, как все люди, вышедшие из петровского кипения начала восемнадцатого века, он жил за троих, воевал, строил, был астраханским губернатором. Между прочими заводами поставил завод, что стал началом городу Перми. Он и основатель Екатеринбурга, не так давно бывшего Свердловском.

Но для Татищева Ставрополь лишь эпизод бурной жизни, этого эпизода хватило для того, чтобы рядом с сосновым бором он навеки вскочил на каменный пьедестал, осадив коня, обводя окрестности рукой.

Гений места.

Но шло время, катились по краю волны крестьянских бунтов, народные смуты охватывали пространства величиной с добрую европейскую страну. Менялись и люди: царь Николай выгнал калмыков прочь — в Оренбургские степи.

Город, ставший русским, жил не торопясь, главное дело было при реке. Река — это хлеб, река — это рыбный промысел, это прибыль перевозчика. Не дымили в нём заводские трубы, не стучали станки фабрик.

Второй гений места неоднозначен и сложен — он родился под Смоленском, прошёл все ступени комсомольского посвящения, а потом стал инженером-строителем.

Иван Васильевич Комзин появился в Ставрополе в морском кителе. Дело в том, что Комзин был не просто строителем, а военно-морским человеком: после войны он стал заместителем наркома военно-морского флота по капитальному строительству. Восстанавливал Севастополь, строил береговые укрепления, но за всем этим стояла не только военно-морская интонация.

Людям старших поколений не надо напоминать, кто составлял основную массу строительных рабочих в СССР до середины пятидесятых годов.

Вот как описывает это появление тольяттинский краевед Валентин Овсянников: «Высокий, под два метра, представительный, ПО килограммов веса не заметить было трудно, в красивой военно-морской форме, с погонами генерал-майора Комзин появился в небольшом здании, которое занимала местная власть — райком партии и райисполком. Его встретили первый секретарь райкома партии Аркин Михаил Симхович и председатель райисполкома Бурматов Михаил Александрович.

Здесь сразу же договорились о принципиальной помощи сельскохозяйственного населения Ставропольского района строительству, впоследствии всё это было зафиксировано в директивных документах. Главное в этот период было построить дороги к стройке, чтобы могли поступать механизмы и другие грузы для строительства, а их в разгар строительства ежедневно поступало свыше двух тысяч вагонов. 1300 заводов страны поставляли на строительство свои материалы и оборудование, а 118 предприятий — металлы и металлоизделия. В Москве для стройки в Жигулях работали 40 заводов, в Ленинграде — 26 заводов».

Сотни тысяч людей работают для укрощения реки — и здесь есть особый стиль того времени. Плотины, каналы — символ так называемых великих строек коммунизма, наверное, потому, что они в большей мере преображают природу.

Водное строительство того времени возвращает нас к теме Атлантиды: десятки городов изменили свои очертания, а то и исчезли под водой. Карта страны кроилась и перекраивалась, каналы возникали среди пустыни, теплоходы шли над исчезнувшими деревнями.

В ту пору, когда Виктор Поляков только начинал работать над первыми «москвичами», Ставрополь и вовсе не имел устойчивого автомобильного сообщения с окрестными населёнными пунктами. И когда «москвичи» уверенно шуршали шинами по улицам больших городов, Ставрополь всё так же стоял среди бездорожья. Говорили, что дорога в Куйбышев занимала двое суток — среди снежных заносов зимой и по глубокой грязи летом.

Из Кремля давал руководящие указания каналостроителям товарищ Сталин, ещё сотрясала мир война в Корее — будто предвестник третьей мировой, а жизнь в Ставрополе только начала меняться. Сначала начали строить шоссе до областного центра, затем — железную дорогу на Сызрань. На строительство брали добровольно-принудительно, в порядке шефской помощи, мобилизовывали и брали по оргнабору — вчерашние колхозники строили дороги.

Но главным были плотина и ГЭС, которые строили отнюдь не вольные строители. Важной также была сила волжской воды и волжское судоходство.

А главным над волжской водой стал гений места Комзин. Рассказывали историю о том, как Комзин переименовал посёлок строителей. Просто спросил секретаря горкома комсомола:

— Нравится название Кунеевка? Нравится? Ах нет?! Так будет Комсомольским!

Комзин — фигура, словно пришедшая прямиком как раз из того постпетровского времени — времени дворцовых переворотов, путешествий и передела мира. Весом за сотню килограммов, огромного роста, с прозвищем, правда, из иного исторического периода — «Иван Грозный». Это «взрывной» способ жизни — жизни завоевателя и покорителя пространства, который разрывает непокорную природу, а не встраивается в неё. Комзин кажется всесильным — он укрощает реки. Да что там, он, если возникает надобность, поднимает трубку прямой связи и звонит самому Берии. А это в ту пору круче, чем повернуть реку. Одно тяжело — он не гуманистичен, как и всякий завоеватель.

Его город растёт хаотично — одиннадцать посёлков прорастают будто сорные зёрна. Но это наследство идеологии двадцатых и тридцатых годов. В поэзии того времени рабочие непременно лежат в грязи, промокший хлеб жуют. Вера в то, что здесь будет город-сад, — есть, но города пока нет. Есть посёлки, есть бараки для заключённых. Есть времянки и неказистое жильё вольнонаёмного состава.

Поэзия сложно сочетается с жизнью, и подвиг по-разному оценивают потомки.

Всё это происходит в тот момент, пока Виктор Поляков, ещё не известный никому начальник цеха московского завода, ездит себе на метро, топчет московские улицы. Автомобили «москвич» не так часто заезжают на берега Волги. Концы истории ещё не сведены, всё только в предчувствии большой перемены. И Поляков ещё не начал настоящего движения к собственной цели — маховик его судьбы только раскручивается, движение только начинается.

Было и ещё одно обстоятельство: Комзин был свояком могущественного Булганина, бывшего тогда первым заместителем Председателя Совета министров СССР, и упросил его пересмотреть давнее решение о переносе города. Раньше сами строители плотин должны были строить на новом месте жильё.

Теперь это стало делом самого города — с крохотным штатом строителей и небольшими деньгами.

Всё для стройки, быстрота любой ценой — это была привычка сталинского времени, когда каждый отвечал головой за всякое дело буквально, а не фигурально.

К устойчивому мнению о том, что многое решало родство (или свойство) с Булганиным, нужно отнестись осторожно. Комзин был на особом счету у самого Сталина. «На ночных (!) селекторных совещаниях штаба стройки, которые проходили с 9 часов вечера до 2 часов ночи, довольно часто мы были свидетелями телефонных звонков И. В. Сталина И. В. Комзину, — писал заслуженный энергетик России, в 1950-е годы главный энергетик Куйбышевгидростроя Игорь Александрович Никулин. — Сталин лично контролировал и всячески форсировал свои детища — великие стройки ГУЛАГа. Это были последние годы его жизни. Он торопился. Любая просьба И. В. Комзина, переданная лично И. В. Сталину, исполнялась мгновенно, разумеется, такими просьбами он не злоупотреблял». Как пример Никулин вспоминал эпизод, когда стройке срочно потребовалось более ста километров высоковольтного и низковольтного бронированного кабеля. «Получить такое количество кабеля нормальным путем можно было только не ранее чем через год. А работы в котловане были заторможены воздушными линиями электропередачи, при постоянной угрозе взрыва дна котлована и его затопления. И. В. Комзин был вынужден обратиться к И. В. Сталину, и буквально через несколько дней самолёт доставил нам весь необходимый кабель»…^{72}

Поэтому круто обошёлся Комзин с доставшимся ему на время местом. Чем-то он был похож на петровских или екатерининских наместников, таких же огромных, сильных физически и безжалостных к природе и людям.

Да, Комзин определённо стал гением места. Но гением странным — именно его проект уничтожил большую часть старого города. Именно та вода, которой он заведовал, покрыла берега и изменила природу. Потом он состоялся уже как строитель Асуанской плотины, получил бриллиантовый орден Голубого Нила. Потом он руководил научно-исследовательским институтом, но это парадокс: с одной стороны — великие стройки для страны, а с другой — стройки для идеи, а не для людей.

И тут нужно согласиться с краеведом Овсянниковым: «Исповедуемый И. В. Комзиным принцип «в первую очередь стройку в кратчайшие сроки» был бесперспективен со стратегической точки зрения и поэтому разделялся не всеми».

Был в Ставрополе и ещё один человек, благодаря которому Ставрополь, собственно, и перестал быть Ставрополем. В комзинские времена, после начала строительства Куйбышевской ГЭС, 18 апреля 1951 года указом Президиума Верховного Совета РСФСР город Ставрополь стал городом областного подчинения, в нём возникли новые учреждения, новая власть позвала новых людей. Вернее, не позвала, а назначила.

Во всяком людском поселении Советской страны всегда должны были быть партийные и советские органы, как тогда говорилось. Стали они формироваться и в новом городе областного подчинения. Туда как раз и направили очень интересного человека — Василия Фёдоровича Прасолова. Этот молодой человек собирался строить атомные станции, но перед защитой диплома его вызвали к секретарю обкома и направили вторым секретарём райкома партии в Ставрополь.

В городе сложилась своя команда управленцев, молодых, по советским меркам, людей, и Прасолов начал своё кадровое движение. А когда секретаря горкома отозвали на учёбу, Прасолов ещё дальше продвинулся по служебной лестнице и стал секретарем горкома.

Прасолов стал гением места как отражение Комзина. Он спасал город от того, что привёл с собой Комзин. Дело в том, что могущественная с давних времён организация Куйбышевгидрострой строила город «по остаточному принципу», а то и перекладывала это на плечи городской власти.

Прасолов же строил свой город: он, лавируя между правилами, стимулировал строителей дефицитом, насаждал спорт, как Екатерина — картофель, инициировал строительство спортивных и культурных сооружений.

Потом жизнь Прасолова поменяется, он ещё посидит на заседаниях вместе с героем нашей книги Генеральным директором строящегося завода, но пока они незнакомы, пока готовится другое важное событие.

Именно при Прасолове совершилось превращение одного города в другой. В 1964 году произошло одно печальное событие с большими последствиями.

Итальянский коммунист Тольятти был очень интересным человеком. Он начал ещё при Грамши, до Первой мировой войны, а после Второй мировой, как сообщает энциклопедия «Википедия»: «Под управлением Тольятти компартия Италии стала самой крупной партией в Италии и самой большой неправящей компартией в Европе. Хотя и не входившая в правительство, партия имела многие муниципалитеты и обладала большой властью».

Многие мемуаристы говорят, что Тольятти был абсолютно преданным Сталину человеком и при этом совершил принципиальный поворот, разоружив партизанские отряды и отказавшись от вооружённого захвата власти в Италии коммунистами. Позднее Тольятти придумал (впрочем, не он один придумал это) полицентризм компартий.

В его биографии есть всё, что нужно, — мировые войны, Коминтерн, почёт у итальянской нации и авторитет на долгие годы. Тольятти много лет провёл в СССР. В сороковые он работал на радиостанции Коминтерна.

На радио во время войны, кстати, работали многие: из Лондона вещал знаменитый писатель Оруэлл, на римской волне, подчинённой Муссолини, бормотал что-то, не понимая своего положения, американский поэт Эзра Паунд, а из Уфы на Италию говорил Пальмиро Тольятти. Идеология и пропаганда сшибались в воздухе в невидимом глазу движении электромагнитных волн.

Одним из бойцов, а вернее, полководцев этого фронта был Пальмиро Тольятти, второй человек в итальянской компартии, а после ареста Грамши ставший первым.

В эвакуации он был в Уфе. Именно там находилась радиостанция имени Коминтерна. «Меньше всего Тольятти щадил себя. Хотя он мог пользоваться специальным буфетом обкома ВКП(б) на улице Советской, ограничивал себя лишь молоком, хлебом и зелёным недозрелым кофе, который сам для себя жарил на старой ржавой сковородке. Только с наступлением лета сорок второго года, когда в Уфу приехала жена одного из его партийных соратников, Тольятти стал иногда питаться как европейский цивилизованный человек»^{73}. Пишут о том, как жена делала ему спагетти и цыпленка, зажаренного по-флорентийски, — всё это кажется фантастикой. Во-первых, из-за того, что в голодное военное время даже по карточкам было невозможно отоварить мясо. Нет, коминтерновцам могли его и выдать, но где взять спагетти в СССР в 1943 году… Во-вторых, Тольятти, как и наш герой Виктор Поляков (а в этот момент он едет на своей полуторке на финском фронте и ещё не знает, как его судьба сомкнётся с судьбой итальянского политика — вернее, с судьбой его имени), так вот, Тольятти, как и Поляков, — аскетичен.

Эта аскеза накладывается на южный пафос и темперамент. «Богатство и благополучие даётся лишь тем, кто принял причастие дьявола, — по воспоминаниям современников, часто произносил Тольятти. — Воин света свободен в своих поступках, он раб только своей мечты!» Это пафос, с которым проповедовали на Апеннинах первые христианские монахи.

В сорок четвёртом Пальмиро Тольятти возвращается в Италию (Виктор Поляков движется на восток — в предчувствии войны с Японией).

Тольятти, один из самых влиятельных в Италии людей, имел и соответствующих врагов. В сорок восьмом в него четыре раза выстрелили на митинге. Тольятти заслонила его жена Леонилвде Йотти. Она, кстати, представляла удивительный образец политического долголетия. Первый раз Йотти победила на выборах в сорок шестом, а в девяносто девятом ушла с депутатского поста по болезни. Она пережила Еврокоммунизм, красные бригады, пережила СССР, где бывала с визитами. Несколько дней ей не хватило до того, чтобы узнать об отставке Ельцина — если, конечно, это бы её заинтересовало. Одним словом, и Тольятти, и его супруга были личностями колоритными.

Ну а тогда, в августе 1964 года, Пальмиро Тольятти приехал в Крым. Владимир Свистов, многолетний работник пионерского лагеря «Артек», вспоминал: «А генсек итальянской компартии Пальмиро Тольятти в Артеке… умер. Приехал в 1964 году гостем Всесоюзного сбора октябрятских вожатых, и прямо на празднике его сразил инсульт. Целую неделю лежал в детском изоляторе моего «Морского», ему сделали операцию, но он скончался, и его проводили в Италию…»^{74}

Итак, 21 августа Пальмиро Тольятти умер. Поскольку это был руководитель крупной компартии, то по всему Советскому Союзу прошли траурные митинги. На одном из них, что проходил неделю спустя после его смерти на ставропольском заводе ртутных выпрямителей, впервые предложили переименовать город. Вслед слесарю Базылишину, что говорил о большой чести для жителей, которую им окажут переименовав город, на другом митинге выступил бригадир строителей Гармаш. Он предложил обратиться в Президиум Верховного Совета РСФСР (а именно там принимались первичные решения о переименованиях): «Пусть новое имя города явится новым вдохновением в борьбе». И это предложение отнюдь не казалось присутствовавшим неуместным — его поддержали многие.

Надо сказать, что Куйбышевская область имела особую связь с Тольятти, и не только с ним, но и с самой историей коммунистического движения. В Куйбышев были во время войны эвакуированы посольства и представительства многих стран. Это был по-настоящему международный город. Но для Коминтерна этот город стал особым — конечной точкой на карте — не Кремль, не Москва, не какая-нибудь из дач Сталина. В Куйбышеве распускали Коминтерн. Малым составом руководства, по представлению американской делегации, но, понятное дело, роспуск был уже подготовлен в Москве. Никакая делегация не могла бы сделать этого, если бы решение не было бы решением одного, главного человека, что пыхтел в Кремле своей трубкой, набитой табаком из потрошёных папирос «Герцеговина Флор».

Американцев выслушали, приняли к сведению, Георгий Димитров сделал отчётный доклад, и после заключительной речи Дмитрия Мануильского Коминтерн перестал существовать. Могущественная организация, название которой бродило по всему миру как призрак, растворилась в волжской воде, в сыром воздухе над самарской землёй. Впрочем, всё же — не над самарской землёй, а над Куйбышевской областью.

Тольятти вернулся в Уфу, и сотрудники радиостанции спросили его в шутку: «Нас уволили?»

Но он серьёзно посмотрел на них и сказал: «Да».

Так что связь Пальмиро Тольятти с этими местами вовсе не такая уж натянутая (правда, далёкая от официальной простоты истории). Именно здесь начался особый путь итальянской компартии.

И вот внезапно ночью Прасолову позвонили из Москвы и сообщили, что на следующий день главная газета страны «Правда» напечатает указ Президиума Верховного Совета РСФСР о переименовании Ставрополя-на-Волге в Тольятти. Круг замкнулся.

Всё произошло быстро — для инициаторов этого переименования даже неожиданно быстро. При этом далеко не все были рады перемене, в горком писали обиженные письма. Сам Прасолов рассказывал об одном, в котором сердитый человек писал, что, дескать, за дела? Давайте мы самого Прасолова убьём и назовём город в его честь. По крайней мере, будет не это чудное иностранное имя, а нормальное, русское.

Дальше — больше. На следующий день было назначено полтора десятка свадеб. Первой же паре вручили ключи от двухкомнатной квартиры — неслыханное счастье по тем временам. Слесарь и каменщица, что регистрировали свой брак в тот день первыми, сами того не ожидая, стали первыми мужем и женой в Тольятти. А ещё через день в городском роддоме молодая работница Тамара Семёнова родила мальчика. В книге краеведа Овсянникова приводятся её воспоминания: «В тот день, едва оправившись от родов, я лежала в палате, когда вошла заведующая отделением и сказала: «Женщины, у кого мальчики, надо назвать именем Пальмиро». Тут же раздались возгласы: «Да ни за что!», а я подумала: звучит красиво, похоже на Павла. И говорю: «Я согласна!» Что тут началось! Мне сообщили, что городское начальство обещало выделить квартиру семье, которая так назовёт мальчика, подарки. Срочно сменили бельё, навели порядок, даже дыры на стенах заклеили и уже тогда запустили корреспондента. Потом пустили мужа в палату, чего никогда не бывало. Через некоторое время была торжественная регистрация. А потом нам действительно выделили двухкомнатную квартиру, правда, не новую, как обещали, а освободившуюся, но мы и так были рады…»^{75}

Прасолов был не самым покладистым партийным чиновником, и его то и дело хотели куда-то подвинуть. Однажды чуть не послали в школу КГБ, да оказалось, что его дядя был осуждён по той самой знаменитой «пятьдесят восьмой». «Несколько раз ему предлагали переехать в Самару, обещали хорошую должность, но из города он категорически отказался уезжать. Сейчас он изредка гуляет по улице К. Маркса, кивает знакомым и жалеет, что «силы уже не те», а те, основные свои силы он отдал городу, его процветанию, его благополучию»^{76}.

Главное в другом — он был настоящим гением места.

А ведь иногда кажется, что имя Тольятти Ставрополь получил именно в честь автомобильного проекта, после, а не до того, как там стали строить завод. Действительно, в этом много от Атлантиды — частично скрывшийся под водой город, действительно многочисленные сближения со страной на юге Европы.

Нет, имя — независимо и самоценно, история имеет извилистый путь, но постижима.

Впрочем, по сравнению с масштабом приехавшего на Волгу генерального директора честный труженик Прасолов кажется незаметным. Но именно поэтому о нём надо сказать.

Итак, всё это были только подходы. Главное начинается тогда, когда Виктор Поляков оказывается посередине весеннего поля. В первый раз он попал туда почти случайно. Ещё не было подписано генеральное соглашение с «ФИАТом», ещё ничего не решено до конца. Поляков вместе со своим коллегой Анатолием Анатольевичем Житковым (в это время Поляков — заместитель министра, а Житков — начальник главка) приехал в Куйбышев на большое отраслевое совещание, и они решили посмотреть выбранную для нового завода площадку.

Из уважения к московским гостям в Тольятти даже прервали заседание горкома партии (Поляков, вспоминая об этом, сразу же оговаривался, что это был акт уважения не к нему лично, а к идее завода, к делу, которое он представлял), и сам секретарь поехал показывать им площадку.

В этот момент Поляков несомненно стал «гением места» Тольятти. Но не следует думать, что из любви к природе или к этому самому месту.

В одном из интервью его спросили: что бы он стал делать, если бы завод стали строить в другом месте, хоть бы и в Новосибирске (этот город хотя и рассматривался среди прочих кандидатов на размещение автогиганта, но выпал из обоймы конкурентов довольно быстро). Поляков тут же ответил, что для него географическое обстоятельство не было определяющим. Он тогда считал, что было бы целесообразно поехать на строительство такого огромного прогрессивного предприятия, и поэтому отправился бы туда, куда ему бы указали. То есть творцом понятия «Тольятти» он стал как военный, что повинуется приказу, — не думая ни о чём, кроме самого дела.

Притяжение между местом и человеком уже установилось, хотя выбор строительной площадки был далеко не однозначен. Тут надо сделать продолжительное отступление — ведь может показаться, что решение правительства о месте стройки было чисто политическим. Выбрали населённый пункт с политически правильным, итальянским названием — и двинулись к нему поезда со стройматериалами, заревели трактора, поползли по грязи самосвалы.

В статье «Рождение Волжского автогиганта в контексте внутреннего и внешнего положения СССР» профессор А. К. Соколов пишет о выборе площадки следующее: «По проекту, разработанному в СССР Гипроавтопромом (Государственным институтом проектирования заводов автомобильной промышленности), предлагалось вместо одного трудноуправляемого завода-гиганта строить комплекс специализированных заводов, достаточно гибких при перестройке производства. С позиций нынешнего дня эта ориентация на комплекс заводов или комбинат выглядит более правильной, тем более что уже тогда и сегодня многие фирмы, в том числе «ФИАТ», шли по этому пути. Но, принимая во внимание тогдашнее состояние отечественной промышленности, чаша весов в конечном счёте склонилась к одному заводу».

Понятно, что желающих получить крупное промышленное предприятие на территории своего региона было много. Во-первых, мощные капиталовложения. Во-вторых, подъём региональной экономики, потому что любое крупное предприятие будет способствовать развивитию сферы обслуживания. Ну и в-третьих, это карьера руководителей всех уровней и звеньев — она получает ощутимый толчок, появляются новые возможности для роста. Список был велик: ульяновцы хотели развивать УАЗ, предполагались в качестве кандидатов Вологда, Георгиу-Деж, Барнаул и Ярославль.

А. К. Соколов упоминает слова первого секретаря Куйбышевского обкома КПСС А. М. Токарева: «Мы будем бороться за завод, так как область крайне заинтересована в нём: он сулит дать толчок всем отраслям, не говоря уже о том, что в практически закрытом городе с оборонно-авиакосмическим уклоном появится столь внушительно престижный объект, который определит развитие не только области, но и страны»^{77}. Дальше сформировали команду людей, что убеждали разные инстанции в целесообразности поволжского выбора, собирали массу документов и обоснований, вели долгие переговоры. В эту команду вошли секретарь Куйбышевского обкома В. Ф. Ветлицкий, Н. Ф. Семизоров, начальник Куйбышевгидростроя и ещё с десяток строителей и хозяйственников. На их стороне был Совет министров РСФСР и многие экономисты.

Нет, конкурентов было много — пятнадцать конкурентов тасовались, как колода карт. Горький с уже развитым и реконструированным заводом выпал из неё одним из первых; в Ульяновске было сложно набрать достаточное количество свободных рабочих рук, в Саратове не было мощной строительной организации, не занятой внутренними проблемами города; Сызрань испытывала транспортные трудности; в Воронеже не хватало электроэнергии.

В этом отборе Поляков мог участвовать только на экспертном, незаинтересованном уровне. Как уже говорилось выше, он поехал бы строить завод и в Новосибирск, если бы было принято такое решение. Но и Новосибирск был признан неперспективным — из-за гигантских затрат на транспорт.

Остались: украинская столица, столица Белоруссии, Ярославль и Тольятти. Киев был отвергнут из-за того, что неподалёку расширялся завод в Запорожье. «В Минске, — как пишет А. Соколов, — была хорошая транспортная сеть, автомобильный, тракторный и станкостроительные заводы, проектные институты, учебная база… легче могла бы решаться проблема рабочей силы, так как в Белоруссии ещё много было занятых на селе. Нетрудно было бы развернуть и строительство жилья. Но указывалось на острую проблему Минска — водоснабжение. В Ярославле отсутствовала площадка, для её создания потребовался бы намыв, слабой была строительная организация».

Тольятти тоже не был идеалом — у него были все недостатки небольшого города (тогда в нём жило 138 тысяч человек)[9]. Нет развитых производственных мощностей, да и рабочую силу нужно завозить со стороны. Зато есть железная дорога, рядом — крупнейшая водная магистраль страны, в ста километрах большой город Куйбышев, неподалёку — магистральный газопровод.

Экономисты рекомендовали Тольятти, но оговаривались, что речь идёт только о медленном строительстве города и завода.

Виктор Николаевич Поляков не оттого стал «гением места» для Ставрополя-Тольятги, что принимал активное решение в выборе площадки для строительства или лоббировал этот город в качестве лучшего или любимого. Дело в ином — он сделал очень важную вещь. Поляков разделил свою ответственность строителя завода со строителями города. Он мог своей волей подмять городские власти под себя (у него хватило бы и авторитета, и власти для этого), и был прецедент Комзина на этой земле, но он не сделал этого. Он строил завод и город. Союз «и» в этом сочетании не был лишним.

Поляков сразу отказался от экономии на жилье. Он отказался от экономии на жилищном строительстве — и эти слова нужно повторить несколько раз. Не всегда выходило всё в срок, очередь на жильё задерживалась, шла неровно, но план города был составлен так, что его широкие улицы (многие шире московских проспектов) оказались спланированы как бы «на вырост».

Многие решения Полякова сказались на городе самым непосредственным образом. То, что власть Полякова распространилась и на «неавтомобильную» стройку, значило многое. Личность оказалась шире просто руководителя строительства и завода. Она оказалась впору идее — не построишь города, не будет той отдачи в производстве, на которую он рассчитывал.

Много лет спустя я расспрашивал многолетнего председателя профкома ВАЗа Василия Марковича Правосуда о первых шагах завода.

— Да, — признавался он, — текучки кадров у нас практически не было. Не было до середины семидесятых годов — ведь Поляков мог предоставить хорошему специалисту квартиру, а это был очень мощный инструмент управления.

Василий Правосуд, впрочем, рассказывал, что в числе строителей было пять тысяч[10] досрочно освобождённых заключённых — тех, что отбывали наказания за незначительные преступления. Они было попытались внести в жизнь города свой стиль, но тут же были перемолоты общиной строителей-энтузиастов. Они, эти бывшие заключённые, никогда не были первыми строителями: они пришли уже в сложившуюся среду, и тех, кто не сумел встроиться в рабочий коллектив, вернули в те места, где работа идёт под конвоем. По некоторым оценкам, таких было около десяти процентов.

ВАЗ строился энтузиастами — не заключёнными Комзина, не романтиками длинного рубля поздних семидесятых.

1967 год, год, когда строительство по-настоящему развернулось, был частью того времени, когда общественный климат, сам стиль жизни в СССР мог включать в себя и настоящий энтузиазм, и воплощение мечты о городе-саде. Там рабочий мог успокаивать недовольного заместителя «премьер-министра», стоящего на краю котлована, заполненного мутной жижей: «Да не расстраивайтесь вы, товарищ, всё сделаем. Откачаем воду, нешто мы позволим наш труд губить?»

Понятно, что не один Поляков обеспечил эту возможность, но он оказался как бы регулировщиком между двумя потоками — осознанным движением автостроителей к культурной жизни и работе и теми высокопоставленными чиновниками, что помогали ему и его прикрывали.

История про Комзина и Булганина уже была рассказана. А теперь расскажем почти зеркальную историю про Полякова и Владимира Николаевича Новикова[11], бывшего тогда (как и Булганин в своё время) заместителем Председателем Совета министров СССР.

Он тоже проникся мыслью о том, чтобы строя город и завод, «постараться без бараков, халуп да «шанхаев» обойтись». Через много лет Новиков рассказывал, что единственной уступкой «временности» были несколько железнодорожных составов с военными строителями, что уступил стройке министр обороны Малиновский. Для строительства жилья заключили договоры с московскими организациями, и пошли по Волге караваны барж с железобетонными конструкциями.

По словам Новикова, к началу семидесятых годов в новой части Тольятти — в Автозаводском районе вводили в строй по 300 тысяч квадратных метров жилья, что не на много уступало аналогичному показателю второй северной столицы — Ленинграда.

Потом Новиков вспоминал в интервью: «Правда, все это мне потом едва боком не вышло. Завод уже работал вовсю, когда кое-кто из моих «доброхотов», решив, что я закачался и надо лишь подтолкнуть, сочинил в ЦК внушительную «телегу»: Новиков-де пустил на ветер в Тольятти (хорошо ещё не присвоил) 300 миллионов рублей. Туда все сгребли — и столовые вазовские, и улучшенную отделку квартир, и гаражи эти подземные, и бесплатную перевозку строителей и монтажников на площадку, и базы стройиндустрии, и ещё всякие другие самоуправства-нарушения, как им виделось. После такой бумаги хоть руки на себя накладывай: враг народа и государства. Только время-то уже другое было. Специальная комиссия все мои тольяттинские «прегрешения» проверила, все миллионы сосчитала. А чего их считать, они же на глазах.

При разборе Алексей Николаевич Косыгин так и сказал: «Что из этих миллионов пропито, на личные дачи пущено? Нет такого? На людей все пошло? И люди это оценили — ВАЗ уже дал нам прибыли 2,5 миллиарда рублей. Будем считать, перерасход возвращён с процентами. Есть предложение — снять вопрос с обсуждения. Зачем зря человека, хорошего работника, который не побоялся ответственность на себя брать, ещё тут терзать?» Единодушно проголосовали»^{78}.

Так повторялась история — не фарсом. Правильно повторялась — в человеческом ключе. В этом особая роль Полякова, роль хозяйственника, который смотрит на свою задачу как на проблему, что связана с десятком других, взвешивает все изменения, все последствия своих решений. Нет, Поляков отвечал за строительство автогиганта — с него бы и спросили за автомобильный завод и производство. Но на деле он со своими товарищами построил ещё и принципиально новый город. Потом Поляков мог уже экономить, ему могли напоминать о так и недостроенной бане в Автозаводском районе (это, кстати, ещё раз показывает уровень связки генерального директора и города). А ещё позже, на рубеже веков, он мог специально прийти к Николаю Дмитриевичу Уткину, мэру Тольятти, и просить ускорить строительство гостиницы.

— Снимите, — говорил он, — с меня и с Семизорова этот грех, нельзя, чтобы это недостроенное здание стояло как памятник долгострою и равнодушию.

Поляков был уже избран почётным гражданином Тольятти и воспринимал это не просто как «почёт», но как новую ответственность. Ему было обидно за любой непорядок в городе.

Но главное было заложено тогда — в конце шестидесятых. Тогда, когда рвали мёрзлый грунт аммоналом, чтобы ускорить строительство подземных коммуникаций, когда дребезжал на ветру фанерный плакат: «31 октября 1967 года бригадой Павлова В. А. СУ-24 Жилстроя заложен первый блок в фундамент дома № 1-Д нового района г. Тольятти». Когда женщины в платках закладывали в стык бетонных плит стальную капсулу-послание к жителям Автограда 2017 года, того года, который уже нынче не за горами. Когда лица были полны надеждой и люди фотографировались на фоне своих ещё не существующих домов. А на фоне домов существующих брели на выпас стада коров.

Ещё не скатилась с конвейера ни одна «копейка», а город уже виден через бетонные блоки и чертежи, сквозь окна только что возведённых этажей…

Растёт новый район, фактически растёт новый город вместе с заводом: появляется настоящий речной порт и речной вокзал, возникает большой железнодорожный узел, изменяется вся инфраструктура — по широким улицам несутся троллейбусы, ничем не отличающиеся от столичных.

Будто круги по воде, расходятся вокруг завода волны нового строительства — больницы и школы, перед сельским хозяйством района и области ставятся новые задачи, ведь строители и будущие рабочие живут не в безвоздушном пространстве, едят и пьют, обзаводятся семьями.

Историки рассказывают о том, как нетерпимо относился Поляков ко всему, что мешало Автограду выглядеть образцом нового мира. В какой-то момент приезжие строители начали возводить «Шанхай» — самострой из подручных средств. Эти строители были людьми, близкими к крестьянскому укладу, привыкшими жить хоть и в плохоньких, но своих домах. С гневом обрушивался на эти неказистые постройки Поляков, ибо понимал, что нет ничего прочнее, чем привычка к временным сооружениям.

Конечно, линию генерального директора на эталонность Автограда сдерживали и недостаточная мощность строительной индустрии на месте, и то, что такая инициатива не всегда находила отклик «наверху».

Субординация всё же была превыше всего, и Поляков считал себя исполнителем государственной воли. Ему во многом помогали многие здравомыслящие руководители, общее отношение к стройке как к делу всей страны, да и само Постановление ЦК КПСС о ней содержало отдельной строкой положение о создании нового района.

Может быть, многое можно было сделать иначе, лучше и удобнее, но в рамках отпущенных судьбой возможностей Поляков совершил главное. Он со своими соратниками фактически построил новый город.

Если глядеть на карту Тольятти, то город кажется похожим на домик: слева — автозавод с новым районом, справа — старый город, внизу синяя полоса Волги. Между ними — огромный треугольник великолепного соснового леса. Жилые районы встали не за заводом, а между заводом и рекой. Всё сделано по уму, а ведь сначала кто-то хотел поставить завод прямо на берегу Волги.

Новый Тольятти навсегда сохранил память о Полякове, как память о древнем защитительном божестве. Гением места — вот кем он стал для города.