Поляков

Глава вторая В МОСКВУ! В МОСКВУ!

Семья достигла Москвы в особое время.

Год от рождества Христова 1922-й, а от начала революции — пятый. В этот год Москва отъедалась на муке тонкого помола, на запахе пряностей новой экономической политики.

Невидимым образом страна собиралась, чтобы объявить в декабре о явлении невиданного названия — из четырёх слов, превратившихся в буквы. «СССР» — это читалось как новое заклинание, сменившее и расширившее «РСФСР». Про РСФСР ходила злая шутка, что это название придумано для того, чтобы Ленин и Троцкий могли читать его одинаково — один слева направо, другой — справа налево. Москва действительно была завешана портретами Ленина и Троцкого, ещё не разделённых, ещё связанных воедино, хотя один тяжело болен, срок его отмерен, а второго уже ждёт неминуемая опала.

Семья на многие годы укоренилась в Москве. Староконюшенный переулок, дом 26, квартира номер 1 — этот адрес будет кочевать из документа в документ. Эти цифры будут неизменны много лет.

А был это маленький особняк с мезонином, который без труда слизало с московского перекрёстка время. От Арбата на юг — Староконюшенный. Поперёк — Сивцев Вражек.

Вот там, на углу, и стоит особняк, что поделен на части множеством людей разного общественного сорта. Это теперь слова из песни не выкинешь — «Система коридорная, на тридцать восемь комнаток всего одна уборная». Тогда Поляковы вчетвером уместились в крохотном пространстве маленького домика. И ещё пятьдесят семь человек грели своим теплом старые стены — при той самой единственной уборной, о которой потом споёт Высоцкий. Окна выходят на поднимающийся вверх переулок, наискосок начинается стройка — там рабочие-сезонники возводят конструктивистский правительственный дом, а рядом — дома-недоростки, старая послепожарная Москва.

Арбат — не район. Арбат — страна, Арбат — символ.

После того как европейские армии откатились от Москвы, постепенно вымерзая, и легли по обочинам дорог как голубцы в сметане, Арбат застроился по-новому — усадьбами, сбегавшими к Москве-реке, небольшими домиками губернской архитектуры. Конец девятнадцатого века дополнил это пространство доходными домами. Особняки меняли владельцев, ветшали, а в начале двадцатых, когда в Москву хлынул поток людей со всей России, бальные залы дворянских особняков нарезали перегородками тонко, как хлеб в голодный год. Лепнина на потолке Поляковых уходила под стену-новодел, рвалась в рисунке. Но это была жизнь, укромное живое и жилое место внутри огромного и безжалостного города.

Здесь начинается воспитание характера.

Никто не зовёт нашего героя Виктором Николаевичем. Это потом тысячам людей будет странно вообразить, что его могли звать просто Витя.

На дворе стылый ноябрь 1924 года. Отец с сыном выходят на улицу в день главного государственного праздника. Мокрый снег подтаивает на улицах, стекает водой по стенам. Они идут по городу мимо портретов в витринах (витрины обильны, в них всё разнообразие новой экономической политики — часто основоположники марксизма обрамлены дамским бельём), мимо кумачовых полотнищ, что перемежаются причудливыми вывесками «Жемчуга от Тет-а-Тета», «Есть дороже, но нет лучше пудры «Киска-Лемерьсье». Отец и сын Поляковы идут по бульварам — к самому центру.

Мальчик останавливается у огромного стекла часового магазина на Кузнецком мосту, на котором сквозь новую краску ещё просвечивает надпись «Павел Буре». За витринным стеклом огромный земной шар с часовым циферблатом. С одной стороны часовую стрелку тянут четверо — русский рабочий, китаец, индус и негр, с другой стороны стоит Ленин с факелом в руке, а внутри земного шара неслышно стучит часовой механизм.

«Близок час мировой революции», — читает мальчик надпись, а про себя думает: как это устроено? Двигающиеся шестерёнки — вот это чудо, без их движения не настанет этот вещий час. Он оглядывается вокруг и не понимает, что это тоже знак, что с этим местом — бегущей вниз улицей, брусчаткой Кузнецкого моста — будет связана большая часть его жизни, и не раз пройдёт он этим маршрутом…

Московская прогулка в ноябре коротка — не тот сезон. На Волхонке они видят, как с моста поворачивает колонна странных кургузых автомобилей, выкрашенных в красный цвет. Над первым плещется в сером воздухе красное знамя, а по борту значится: «Рабочий-хозяин строит автопромышленность, которой не было у капиталиста-хозяина». Колонне заступали дорогу, горожане читали на бортах: «Первый АМО», «Обеспечим советским автомобилем детище революции — Красную Армию»…

Это были «АМО-Ф-15», которые собрали за шесть дней и шесть ночей перед праздником Революции. Мальчик смотрел на эти грузовики и не знал, что судьба делает ему очередной намёк — ведь полное имя этой машины «АМО-Фиат-15». Италия фыркает мотором, посылает нам привет сквозь страницы повествования, — но это первый советский автомобиль, а не отвёрточная пролетарская сборка.

Вот что пишет И. Студеникин в журнале «Отечественное автомобилестроение»: «Всё началось 29 января 1916 года. Совет министров России решил отпустить средства на заказ автомобилей для потребностей военного времени. Торговый дом «Кузнецов, Рябушинские и К°» (преобразованный в июне того же года в товарищество на паях «Автомобильный московский завод») заключил договор с главным военно-техническим управлением военного министерства на поставку автомобилей и получил ссуду на 11,5 млн. руб. (27 февраля 1916 г). Месяц спустя руководители торгового дома заключили еще один договор — с акционерным обществом «Итальянский автомобильный завод в Турине» (ФИАТ) о покупке за 6 млн. 785 тыс. руб. шасси трех типов, сконструированных ФИАТОМ, сроком на 10 лет. И к январю 1917 года на этой основе была создана и получила одобрение технической комиссии Императорского Российского автомобильного общества конструкция автомобиля «АМО-ФИАТ-15» грузоподъемностью 1,5 т. Предусматривалось выпускать 1500 таких машин в год»^{7}.

Что видят наши арбатские жители? Случайный парад уродцев — довоенную машину, чудо прежнего мира, уцелевшее от пожара революции, или возрождение русского автомобиля под красной звездой? Всё-таки второе. Это была советская машина, «с русскими буквами на радиаторе, крышках блока цилиндров и клапанов, а также крышке распределительных шестерен, пробке сапуна, коробке передач, ступицах колес. Все детали были изготовлены у нас в стране из отечественных материалов, руками наших рабочих. Мнение автомобилистов было единодушным: пуск грузовиков — большой успех промышленности новой России». Через две недели три грузовика из этой десятки проедут две тысячи километров по маршруту Москва — Ленинград — Псков — Витебск — Смоленск — Ярославль — Москва. Будут чиниться в дороге, но достигнут дома без аварий и повреждений. Виднейший историк автомобильного дела Л. М. Шугуров замечает: «Здесь надо остановиться на вопросе о приоритете. «АМО-Ф-15», формально говоря, не был первым советским автомобилем. Какой же считать первым: несколько десятков «Руссо-Балтов», которые в 1918 году выпустил Петроградский филиал РБВЗ? Но фактически они были лишь собраны в советское время, а их детали, а тем более заготовки, созданы до октября 1917 года.

С этой точки зрения первым послереволюционным автомобилем должен быть «Промбронь-С24-40». Свидетельство тому слова М. И. Калинина, произнесённые 8 октября 1922 года при передаче ему первого экземпляра машины БТАЗ № 1. Партия этих автомобилей полностью изготовлена уже в советское время. Правда, они повторяли в деталях «Руссо-Балт-С24-40» XVIII серии, то есть модели 1915 года. Но и конструкция первых грузовиков АМО тоже не являлась самостоятельной — вела происхождение от ФИАТа модели 1915 года. Поэтому мы вправе называть первым советским легковым автомобилем «Промбронь-С24-40», выпущенный 8 октября 1922 года, а первым советским грузовым автомобилем — «АМО-Ф-15», изготовленный 1 ноября 1924 года.

Однако традиционно отсчёт истории советского автомобилестроения ведётся с момента постройки на АМО в конце 1924 года первых десяти грузовиков. Почему? Потому, что они дали начало непрерывному выпуску автомобилей, потому, что с них повёл свою историю крупнейший и старейший завод отрасли, называемый флагманом отечественного автомобилестроения»^{8}.

Но автомобиль в двадцатые годы всё-таки ещё экзотика. В двадцатые автомобили описывают как чудо, им посвящают стихи, да и в названиях машин — своя поэтика.

Далеко от Москвы, в Берлине, живёт Виктор Шкловский и пишет свой знаменитый роман «ZOO».

Автомобили двадцатых проникают в его текст, в письма к любимой женщине: «Ты любишь дорогие вещи и найдёшь в магазине самое дорогое, если даже спутать ночью все этикетки цен. «Испано-сюиза»? Плохая машина. Честная, благородная машина с верным ходом, на которой шофёр сидит боком, щеголяя своим бессилием, — это и «мерседес-бенц», «фиат», «делоне-бельвиль», «паккард», «рено», «делаж» и очень дорогой, но серьёзный «роллс-ройс», обладающий необыкновенно гибким ходом. У всех этих машин конструкция корпуса выявляет строение мотора и передачи и, кроме того, рассчитана на наименьшее сопротивление воздуха… дайна капота мотора объясняется, конечно, количеством цилиндров двигателя (4, 6, редко — 8, 12) и их диаметром. Публика привыкла к долгоносым машинам. «Испано» же «сюиза» машина с длинным ходом, то есть у неё большое расстояние между нижней и верхней мёртвой точкой. Это машина высокооборотная, форсированная, так сказать, — нанюхавшаяся кокаина. Её мотор высокий и узкий.

Это её частное дело. Но капот машины длинный.

Таким образом, «испано-сюиза» маскируется своим капотом, у неё чуть ли не аршин расстояния между радиатором и мотором. Этот аршин лжи, оставленный для снобов, этот аршин нарушения конструкции меня приводит в ярость»^{9}.

Шкловский, человек, служивший автомобильным инструктором, видел всё это.

Москвичи двадцатых были далеки от этого модельного ряда. Для них вереница красных грузовиков — домашнее чудо. После гражданской войны, в бурное время начала двадцатых годов в Москву приехали и заселили её новые люди — среди них те, кто и вовсе никогда не бывал в городе. Они растерянно стояли посреди дороги, с ужасом озираясь, прокладывали свои привычные тропы так, как прокладывали их в горах — к источнику, в деревне — к колодцу. Многие из них не знали, что такое большой город, что такое уличное движение. В 1924 году постановлением Моссовета были введены «Правила движения по городу Москве». Вот как описывает их в то время Г. В. Андриевский: «Правила требовали от пешеходов держаться правой стороны, запрещали возить по тротуарам сани, кроме детских, водить по улицам скот (коз, коров), играть в футбол, волейбол, носить непокрытые зеркала (они отражали свет и могли ослепить шофёра). Кроме того, правила запрещали ходить по тротуарам и бульварам воинским частям в строю и конвою с арестованными (в тридцатые годы произошло несколько несчастных случаев, связанных с наездами автомашин на колонны военнослужащих и гибелью людей). Правила запрещали штукатурам и малярам носить по тротуарам ушаты и вёдра с красками, известью и пр., а также ходить по улицам трубочистам с их инструментами. Трубочисты должны были переодеваться.

Необходимость научить многих жителей Москвы, приехавших из села, особой жизни в городе вынуждала власти Москвы создавать причудливые правила. В 1926 году появились даже «Правила езды на санках». А на центральных улицах установили стрелки, указывающие направление пешеходного движения, и развесили плакаты: «Держись правой стороны!» (милиционер на них держит в руке красный жезл), «Не загромождайте тротуар, идя толпой, думайте о других», «Нарушение правил ходьбы часто влечёт за собою смерть», «Задавят, если будешь ходить по левой стороне» (на нём была изображена перекошенная от ужаса физиономия). Однако граждан это не пугало. Отличительной чертой наших людей уже тогда являлась торопливость, доходящая до самопожертвования».

Так что — автомобиль ещё чудо, лаковые корпуса — предмет поэзии, а на кухне в коммунальной арбатской квартире соседи рассказывают Поляковым, как какой-то гражданин пытался провезти в трамвае козу.

— Провёз, провёз, и никто, представьте, не смог ничего ему сделать… — говорит соседка, пока отец и сын одеваются в коридоре.

Так что время советского автомобиля только начинается.

Автомобилей в Москве тогда было немного. В середине двадцатых по городу ездили 2454 легковых автомобиля и 1661 грузовой^{10}. Они были разношёрстны, как выводок котят у приблудной кошки. Одним словом, это ещё не средство передвижения, а роскошь — именно поэтому появляется эта фраза в романе Ильфа и Петрова «Золотой телёнок», действие которого как раз происходит в 1930 году.

А мир стремительно автомобилизировался. Например, в далёкой Америке Форд делал около трети миллиона автомобилей в год. Конвейерная технология и массовое производство машин модели «Т» привели к тому, что их цена становилась всё более доступной. В 1909-м этот автомобиль стоил 950 долларов, а в 1926-м — 290 долларов^{11}.

Но это всё не про нас — что гражданам Советской страны до поголовья мирового автомобильного стада. Да и улицы крупных городов (не говоря уж о просёлках, легендарных дорогах России), мало приспособлены для европейско-американского колёсного племени.

Андреевский так пишет о московских улицах того времени:

«У пешеходов, как и у шофёров, была общая проблема: дорога. Иной раз, чтобы пройти по улице, приходилось нарушать правила и выходить на правую сторону, чтобы обойти рытвину или яму. Разгильдяи не всегда огораживали ямы, подвалы, и дело доходило до трагедии. Так, 29 и 30 июня 1923 года в Москве шёл сильный дождь, а вернее, ливень. Вода затопила тротуары на Неглинной улице (тогда Неглинном проезде). Когда наконец вода сошла, то в подвале ресторана «Риш» нашли утонувшую женщину. Дело в том, что незадолго до ливня перед рестораном провалился тротуар. Провал заделали, но плохо, и, когда произошло наводнение, халтурное сооружение под женщиной рухнуло и она упала в яму. Говорили, что в ту же яму провалился и ребёнок.

Были в Москве ямы и побольше. В октябре 1925 года в Водопьяном переулке, который соединял Мясницкую улицу с Уланским переулком (теперь его нет, а на его месте Тургеневская площадь), в яму провалилась ломовая лошадь, и пожарные вместе с милиционерами два часа вытаскивали её с помощью деревянного подъёмника и наконец вытащили.

Многие улицы в Москве были покрыты булыжником. До революции булыжники подгонялись один к другому, пространство между ними засыпалось в основном мелким гравием, а также песком. Когда ремонтировали мостовые в двадцатые годы, то подгонять булыжник к булыжнику не старались, а промежутки между камнями засыпали песком. Песок, естественно, уносился дождём, выветривался, засорял буксы трамвайных вагонов, водостоки, а в сухую и ветреную погоду превращался в тучи пыли, которые, как в Сахаре, носились над городом. Ездить же по разбитым мостовым было сущим наказанием. Один иностранец, побывавший в Москве в 1931 году, описывая свою поездку на автомобиле по Тверской улице, сравнивал себя с путешествующим «в бурном море в утлой лодочке», в таком отвратительном состоянии была её мостовая.

Автомобиль с первых дней своего появления стал врагом пешеходов. «Московский автомобиль, — писала одна из газет в 1922 году, — это кошмар нашей жизни. Напившись бензину, они носятся как бешеные, не признавая правил движения. Взяли себе за правило «срезать углы», из-за чего некоторые столбы на углах исковерканы». Большинство машин тогда было иностранными, но появлялись и свои. Первый советский автомобиль «АМО» мог развивать скорость 75–80 километров в час! Прибор, измеряющий пройденный автомобилем путь и скорость, назывался «вёрстометр». В наше время, когда машины на Садовом кольце из крайнего левого ряда делают правый поворот, невольно вспоминаются гоголевские Селифаны, Митяи и Миняи, их полная несовместимость с какими-либо правилами, регулирующими движение транспорта. Вспоминаются и «водители» гужевого транспорта, о которых В. Ф. Одоевский пишет в очерке «Езда по московским улицам». Владимир Федорович ещё в 1866 году подметил особенности московских водителей. Он обратил внимание на то, что подъезжающие к лавкам на рынке возы, легковые и ломовые извозчики становятся так, как никто не становится ни в одном городе мира, а именно: не гуськом вдоль тротуара, но поперёк улицы и часто с обеих сторон её, так что по улице невозможно проехать. Обратил наблюдательный писатель внимание также и на то, что въезжающий в ворота экипаж никогда не становится за воротами, заслышав приближение экипажа с другой стороны, а как тот, так и другой будут лезть напролом, пока один другого не сломит. Подметил Одоевский и другие несуразности в вождении московского транспорта, вызванные специфической психологией московских водителей.

Жизнь заставляла московское начальство искать пути, позволяющие справиться со стихией уличного движения. Поступали предложения о строительстве в центре города подземных улиц (предлагал это ещё Л. Красин в 1925 году), воздушных переходов через главные улицы (в 1930 году), но воплотить эти планы в жизнь не хватало средств.

В 1924 году по Москве стали ходить «такси», а в 1925 году появились «таксомоторы» французской фирмы «Рено». Известный драматург, автор пьесы «Интервенция» Лев Славин описывает московских таксистов в июньском номере «Вечерней Москвы». В сознании горожанина автомобиль был прочно связан либо с начальством, либо с единственной возможностью прокатиться — использованием такси. Славин пишет о том, что племя шофёров обосновалось на Страстной площади. Обычно их человек тридцать. Всегда одни и те же. Прокатных машин в городе не более ста. Зарабатывают таксисты неплохо, в день 10–12 червонцев. Попадаются им иногда богатые пассажиры, которые платят за скорость, за раздавленных собак, за острое слово, за поднесенную спичку. Таксисты ловят их у дверей кафе и ресторанов. Специально для кутящей публики имеется стоянка на Рождественке, недалеко от Охотного Ряда. Здесь много ресторанов. На шофёрах (шоффэрах, как тогда писали) в любую погоду кожаные костюмы, в зубах трубка, на лбу очки-«консервы».

Прошло время, шикарные «шоффэры» в крагах, с трубками в зубах ушли в прошлое. Французский журналист Морис Дэсен, побывавший в Москве в 1934 году, обратил внимание на то, что за рулём американских автомобилей-такси, возивших интуристов, сидели шофёры, «неряшливый вид которых составлял резкий контраст с роскошной отделкой автомашин».

Таксисты и в те годы выбирали себе выгодных клиентов, а в недалёкие, малооплачиваемые адреса ехать и вовсе отказывались, ссылаясь на то, что их смена кончилась, что не их очередь ехать и т. д. Это, конечно, они делали в нарушение установленных правил. Правила этого делать не дозволяли. Правила позволяли пассажирам требовать у шофёра «такси» квитанцию об оплате за проезд, а шофёру — требовать от пассажира аванс за предполагаемое время его ожидания. Согласно правилам, пассажир имел право бесплатно провезти на такси багаж не тяжелее двадцати фунтов (примерно восемь килограммов). Можно ещё добавить, что чемоданы и корзины в салонах автомашин провозить было нельзя. Они прикреплялись к кузову автомашины сзади. За каждое место багажа с пассажира взималось по 50 копеек.

Работа таксиста, надо сказать, была и тогда небезопасна. У нас почему-то считалось (и считается до сих пор), что жизнь его стоит гораздо меньше его выручки»^{12}.

Но такси — не для семьи Поляковых, она живёт рачительно и скромно.

Путь домой, несмотря на усталость, они проделывают пешком. Тем более что пришло время возвращаться — к, той кухне, к своему тесному дому на углу переулка. Отец и сын поворачивают домой — Красная площадь запружена народом. Текут через Охотный ряд толпы рабочего люда. Нечего там пока делать десятилетнему мальчику, революция для семьи не стала пока родной — в ней много опасностей, а предназначение маленького томича, а ныне московского школьника, пока ещё не определено.

Он идёт в школу, пробираясь через арбатские переулки, — и этот путь через уличную реку Арбата всё так же, как и Староконюшенный, ещё наполнен маленькими домиками, и лишь дальше высокими по тем временам, в семь этажей, домами.

Это школа, новая жизнь — чёткий регламент.

Всё оттого, что лучшие школы новой страны наследовали от гимназий многое. Здания, где сохранились чугунные перила, мрамор ступеней и тёмные квадраты на стенах от снятых портретов.

Но мир старой Москвы ещё держал внутри себя чёткую традицию старых гимназий — жёсткий порядок, куда прекрасно вписался томский пришелец. Много лет спустя он скажет: «В школе, с начальных классов, у меня проявились организаторские способности. Выбирали меня старостой всё время»…

Только советская школа, конечно, не гимназия. И не только из-за того, что сменились портреты в этих школах, не только потому, что исчезли из расписания Закон Божий и мёртвые языки. В ней учат работать руками, постепенно перетекает школьная жизнь в трудовую.

Витя Поляков попал в Третью экспериментальную школу. В этой школе работала его мать, именно поэтому он не пошёл в бывшую гимназию в двух шагах от дома — через Сивцев Вражек. Идти в Третью экспериментальную имени Карла Маркса было по московским детским меркам долго — через Арбат, минуя переулки, поверх которых был в шестидесятые проложен проспект Калинина, что нынче называется Новый Арбат. Мимо дома, где умирал Гоголь, с пустым ещё сквериком (туда потом, в пятидесятом году, свезут знаменитый «грустный» памятник Гоголю), а сейчас Витя Поляков идёт по Мерзляковскому переулку и сворачивает в Столовый.

Школа в Столовом переулке имеет длинную историю: сначала это был пансион, затем женская гимназия, потом, уже после Полякова, московские школы делились на мужские и женские, делились, сливались — и сейчас, соединившись с Флёровской гимназией, другими школами, Третья школа превратилась в школу № ПО.

Это хитрый процесс, в котором бродила закваска московской интеллигенции, составы менялись, сливались коллективы — уходили одни поколения, до кипения нагревали школьные здания политические обстоятельства.

В своей работе «Летопись одной московской школы» Н. П. Садкович перечисляет известные имена, связанные с этой школой: «Директора-новаторы: создатель мужской гимназии Александр Ефимович Флёров (1907–1917), академик АПН Александр Сергеевич Барков (1917–1925), член-корреспондент АПН СССР Иван Кузьмич Новиков (1925–1952), создатель женской гимназии Мария Густавовна Брюхоненко (1906–1917).

Авторы учебников: Николай Леонидович Глинка (школа № 3), Александр Васильевич Перышкин (школа № 10).

Педагоги-орденоносцы (орден Ленина): Елизавета Александровна Архангельская, Александр Сергеевич Вакулов, Ноэми Абрамовна Хейфец, Елизавета Николаевна Цветкова, Лидия Германовна Янсон и другие.

Педагоги, погибшие фронтовики: Иван Иванович Кузьмин, Борис Михайлович Вайнштейн.

Педагоги, любимые учениками: Вера Акимовна Гусева, Иван Иванович Зеленцов, Иван Адамович Чернышевич.

Директора-ветераны: Елизавета Семеновна Хорохордина (1945–1958), Александр Николаевич Шпетный (1963–1979), Сергей Петрович Руднев (1944–1952, школа № 593).

Гимназисты (до 1918 года): народные артисты СССР Игорь Ильинский и Сергей Алексеев, Вера Холодная, Марина Цветаева.

Выпускники — артисты Алексей Баталов, Андрей Попов, Александр Ширвиндт, Мария Миронова, Никита Михалков (школа № 25), Геннадий Хазанов (школа № 25).

Ученики и выпускники — физики (академики): Андрей Дмитриевич Сахаров, Андрей Александрович Коломенский и первый золотой медалист СССР Евгений Дмитриевич Щукин.

Выпускники — спортсмены (чемпионы СССР): боксер Виктор Григорьевич Степанов, бегун Игорь Сергеевич Ильин, ватерполист Георгий Петрович Мшвенирадзе.

Выпускники — известные личности: Андрей Козырев, «королева красоты» Маша Калинина, скульптор Даниэль Митлянский, языковед Александр Реформатский и его соученик Тимофеев-Ресовский («Зубр»),

Дети политических и общественных деятелей страны: наркома Кагановича, министра финансов Зверева, 1-го секретаря ЦК Щербакова, секретаря Сталина Шкирятова, Ворошилова, Хрущёва, Николая Бухарина, Гамарника, Уборевича, Светлана Сталина (проходила практику), сын академика Зелинского (Андрей), дочь Есенина, дети Евстигнеева, Михаила Державина».

Но в богатой истории этой школы с именем Виктора Полякова связано только то время, когда она из женской гимназии стала «Единой трудовой опытно-показательной школой № 3 имени Карла Маркса», а произошло это в 1921 году по декрету А. В. Луначарского.

Двадцатые годы — время экспериментов, так называемой кабинетной системы обучения, а после — в 1930–1931 годах — исчезновение этих методик, введение общей и единой системы обучения.

В 1934-м школа была переименована и переформирована.

Здание было перестроено в шестидесятые годы, многое там изменилось, а досужий москвич знает его по трагическому памятнику ушедшим на войну школьникам и учителям: на углу здания, чуть выше человеческого роста, укреплена плита с четырьмя мальчишескими фигурами. За спиной у них винтовки с гигантскими штыками, будто бы настоящими.

Но война ещё вторгнется в наше повествование, а пока, в середине двадцатых, толпа мальчишек и девчонок входит поутру в здание бывшей гимназии.

Снова предоставим слово Н. П. Садковичу: «После революции гимназия стала школой смешанной, государственной, вначале 9-летнего, а позднее 7-летнего образования. В школе было до 17 групп и 630 учеников. Группами назвали классы, а первоклассников назвали учениками первой группы».

Помимо основной учебы в школе было много интересного. Шли занятия драматического, литературного и астрономического кружков. Проходили вечера, посвященные памятным датам. Издавались журналы классов: литературный, а также юмористические-сатирические («Кривое зеркало», «Колючка»)»^{13}.

Заведовал школой тогда Александр Алексеевич Фортунатов (1884–1949) — педагог и историк. Директор школы прожил жизнь бурную и стремительную. Он окончил Московский университет, где учился у А. А. Кизеветгера и Р. Ю. Виппера, стал преподавателем на кафедре всеобщей истории, а за три года до рождения нашего героя — приват-доцентом.

Отец его, Алексей Фёдорович Фортунатов (1856–1925), был человеком знаменитым, профессором Сельскохозяйственной академии.

Знаменитый профессор славен в кругах московской интеллигенции, до семьи Поляковых доходят его слова, сказанные им с кафедры: «Если ставится ребром вопрос: «Знать или понимать?» — следует ответить: «И знать, и понимать». Но если вы спросите, что важнее для научной школы — приобретать знания или учиться понимать, я не затруднился бы ответить во втором смысле… Ловите дорогое время! Не откладывайте исполнение научных исследований по вашей собственной инициативе!»

Всё это даёт понимание смешанного запаха московской школы, куда по утрам торопится мальчик по фамилии Поляков, в этом запахе сочетаются жёсткость старого времени, неистреблённый гимназический порядок и запахи железа и машинного масла. Школа экспериментальная, в этом дань новому времени, в ней запах рабочего цеха мешается с запахами чернил и бумаги. Да, звучат страстные монологи на любительских спектаклях, но фоном к ним — визг напильников в школьных мастерских.

Там, в школе, он познакомится с мальчиком Володей, что станет его другом на всю жизнь. Товарищ по парте Володя, Владимир Яковлевич Козлов, станет потом известным математиком, членом-корреспондентом АН СССР в 1966-м, лауреатом премий и званий. Ну и партнёром по шахматам будущего министра автомобильной промышленности.

А пока все равны — все школьники, все решают одни и те же задачи. Пока жизнь мальчиков отдельна от политики, а в стране закипает борьба фракций: троцкисты воюют со сторонниками Сталина. Ещё ничего не решено, но теперь прогулки на ноябрьские праздники уже не столь благостны.

В 27-м напротив Манежа, в том доме, где была приёмная всесоюзного старосты Калинина, вывесили гигантский портрет Троцкого. С балкона кричит что-то неразличимое Зиновьев, а портрет уже стаскивают крючьями. Из маленького скверика вываливается толпа сторонников опального вождя, они поют «Интернационал», и неясно, кто прав, на чьей стороне сила. На улицах идёт драка, а в десяти минутах ходьбы, в арбатских переулках, — тишина. Витя Поляков сидит, склонившись над учебниками. Ему говорят — твоё дело учиться, и мать его, учительница, знает цену знаниям.

А в школе старшеклассники чуть не дерутся в коридорах. Одни называют других предателями, те кричат «Нэпманы! Оппортунисты!», а у Вити в тетради вода льётся по двум трубам в бассейн и чертятся треугольники с медианами и биссектрисами. Он — староста класса. Его дело учёт и контроль, распределение дежурств, правила и порядок. Точная наука, организация учёбы — вот что начинает определять его характер, который складывается медленно, но верно. Мальчик хочет быть нужным стране, а страна пока смотрит только на его социальное происхождение.

На фотографиях того времени — обычная размытость, мягкие линии. Лица кажутся другими, чем те, что будут жить на фотографиях в последующие десятилетия. Мальчик строг и подтянут, он — дань прошлому — в галстуке. Потом школьная строгость сменится распахнутым воротом рубашки. Но это будет потом, когда школьное время закончится. Пока всё строго — и почти по-старому, грохот школьного звонка, слышный отовсюду. Но в окна школы рвётся история — газеты говорят о рабочей помощи, войне в Китае и кризисе в Америке. Троцкий в опале, но мировая революция, о которой он кричал на митингах, кажется близкой.

Во время той самой Великой депрессии не только Америка, но и европейские страны начали поставлять СССР станки и другое оборудование. Но только беда в том, что эти закупки не были предусмотрены в пятилетием плане — денег на них не было, и государство раз за разом выпускает займы, раскручивает печатный станок. Начинается инфляция, от которой было избавились в середине двадцатых. В 1927 году отменили «сухой закон» и из магазинов потащили водку-«рыковку», по имени советского предсовнаркома. Страна затягивает пояс — и вот уже шелестят по Москве слухи, заползают длинным языком на коммунальную кухню. Говорят, что продано пол-Эрмитажа, вся Третьяковка и золото Кремля. Про Кремль не проверишь, а в Третьяковской галерее Поляковы действительно видят тени, оставленные на стенах исчезнувшими картинами.

Комсомольцы в школе яростно спорят на собраниях — о той войне, что начнётся вот-вот, не в этом, так в следующем году. Картины давно никому не нужны — всё сделает фотография, нужны машины, стране нужна оборонная промышленность…

«Товарищ Сталин сказал, что «задержать темпы — значит отстать… Мы отстали от передовых стран на 50—100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут» — вот что говорят на политинформациях.

Юноша Поляков пока не вмешивается в эти разговоры — у него иной вес, и происхождение у него не то.

Размышляя об обстоятельствах формирования характера своего руководителя, Евгений Артёмович Башинджагян высказал предположение особого рода: «Конечно, велико значение семьи, домашнего воспитания. И естественно, окружения, среды, в которой формируется человек как личность. Период формирования Полякова охватил время, не допускавшее полутонов ни в чём, и это обстоятельство, как мне кажется, полностью сформировало его жизненные правила, концепцию, которой он следовал всю жизнь. Она предполагала определённое, сознательное упрощение логики, диктующей отправные действия, которые в конечном счете можно было бы свести к далеко не всегда эффективной формуле «требуй невозможного — получишь максимум». И он требовал, требовал жёстко, не считаясь ни с какими субъективными факторами, нюансами, определяющими состояние, возможности, способности исполнителя, руководствуясь только одним — требующимся конечным положительным результатом. При этом не щадя не только исполнителя, но и себя самого, руководствуясь забываемой многими истиной «всё, что не закончено, — не сделано». Действуя без малейшей фальши, с исключительной честностью и бескорыстием. Он жил и работал в то время, когда перечить руководству, как и в наше время, было чревато многими неприятностями, высокая же дисциплинированность была одним из его отличительных качеств, способствующих карьерному росту. В этой связи, следуя своему опыту, он от возможных осложнений в высоких сферах при малейшей возможности дистанцировался, отдаваясь полностью работе, являя собой пример отношения к решению стоящих проблем по флагманской формуле-сигналу «Делай как я»^{14}.

Вместо истории в школе читают обширный курс гуманитарных наук, рассказывают, что по этому предмету школьники учили историю коммунистических идей «от Томаса Мора до Ленина» и историю восстаний и революций. Однако талантливые преподаватели строили курс так, чтобы вместе с восстанием Спартака и боями парижских коммунаров школьники изучали мировую историю. И эта история однозначно говорила Полякову — будущее за наукой, за поэзией инженерного дела. Чем стремительнее приближалось на уроках настоящее, чем чётче проступало оно из прошлого, тем больше завораживал технический прогресс — казалось, уже можно всё и человеку подвластна любое движение природы.

Всё проникнуто переменами — но некоторые из них тревожны. Это касается коллективизации. Но перемен не скроешь — даже в городе чувствуется, что происходит в деревне, где началась сплошная коллективизация. И всё оттого; что сельское хозяйство стало главным карманом, из которого достают средства на индустриализацию. В этой особой советской алхимии не свинец превращается в золото — здесь хлеб превращается в металл.

А ведь говорят, что в тридцать первом треть мирового импорта машин принадлежала СССР, а через год — и вовсе половина.

А пока нужно учиться — несмотря на то, что с каждым годом это всё труднее. Таковы свойства времени. Это потом, спустя восемьдесят лет, состоится разговор в московской квартире, и жена Полякова скажет:

— Я только этим летом от Владимира Яковлевича Козлова, с которым они сидели в школе за одной партой, узнала, почему Поляков после седьмого класса не пошёл учиться дальше. Его не взяли учиться дальше в школе только потому, что у него интеллигентная семья.

Муж вмешается:

— Не интеллигентная, а служащая, это разные вещи.

— Он хотел поступить в институт. Он занимался английским языком. Но однажды директор увидел его учебник и заявил: «Вот у нас некоторые товарищи используют рабочее время в своих целях». И Виктор Николаевич сказал: «Я принципиально бросил». Только из-за того, что директор ляпнул…^{15}

Сейчас трудно сказать, был ли этим директором сам Фортунатов, или кто-то другой, время размывает не только старые фотографии, оно перемещает поступки и даёт иные оценки. Так или иначе, судьба вела человека и в этот момент начала приближать к главному делу его жизни. Вот что пишет известный москвовед Виктор Романюк: «Рядом — московская средняя школа № 110, на стене которой укреплён небольшой памятник школьникам, не вернувшимся с фронта. «Будьте памяти павших достойны. 1941–1945» — написано на постаменте памятника, созданного скульптором Д. Ю. Митлянским, товарищем тех, кого он изобразил в длиннополых солдатских шинелях. Школа основана в 1907 году — тогда это была частная женская гимназия М. Г. Брюхоненко, для которой было выстроено специальное здание по проекту К. А. Грейнерта, а в 1920-е годы — 3-я опытная школа имени Карла Маркса. С 1925 по 1957 год руководил школой замечательный педагог, заслуженный учитель школы РСФСР И. К. Новиков»^{16}.

Итак, Фортунатов или Новиков? С каким из директоров случилась эта история — неизвестно.

Тем более, пресекая этот разговор, выросший мальчик, что стал давно из Вити — Виктором Николаевичем, скажет, будто подводя итог совещанию:

— В нашей семье ничего не добивались. Не приняли — не приняли. В данном случае я был оскорблён. Наверное, сказались остатки белорусского дворянства. Я был оскорблён этим заявлением^{17}.

Это история говорит о многом. Во-первых, о том, как мальчик становится мужчиной, как выстраивается правило жизни — ничего для себя, о себе потом. Во-вторых, она показывает, как государство, верным солдатом которого станет Поляков, неохотно принимает его. Он «из служащих», то есть не совсем благонадёжен, подозрителен.

Насильно мил не будешь — но можно стать незаменимым.