Поляков

Глава четвёртая КОЛЁСА ВОЙНЫ

Давно известно, что война не была неожиданностью. За несколько лет до неё, когда гроза собиралась, страна готовилась к ней. Перед войной множество студентов и выпускников вузов были призваны в армию, причём часто рядовыми красноармейцами.

Вот будущий строитель ВАЗа и будущий министр ранним утром споро одевается перед построением, он вечный правофланговый — благодаря росту.

Пока Поляков натягивает лёгкие брезентовые сапоги и обминает на себе гимнастёрку, пока он прощается с гражданским видом (он ещё не знает, на какой срок), пока в его личное дело армейский писарь вклеивает фотографию (чёрный пиджак, белая рубашка без галстука, молодой инженер имеет совершенно невоенный вид), так вот, пока это всё происходит, оформляется, пока входят в жизнь Полякова новые запахи и звуки, постараемся понять, что это был за призыв.

Ещё раньше действовали законы СССР «Об обязательной военной службе» от 18 ноября 1925 года, а затем от 13 августа 1930 года. В первой же статье значилось: «Защита Союза ССР является обязанностью всех граждан Союза ССР. Оборона Союза ССР с оружием в руках осуществляется только трудящимися.

На нетрудовые элементы возлагается выполнение иных обязанностей по обслуживанию обороны Союза ССР»^{28}.

Со страниц этого закона смотрел на Полякова трёхзначный номер статьи: «Трудящиеся, окончившие рабочие факультеты, школы 2-й ступени (с курсом обучения не менее 9 лет) и соответствующие им учебные заведения, а также высшие учебные заведения и техникумы, в которых не введена высшая вневойсковая подготовка, призываются на действительную военную службу в сроки, установленные для очередного призыва».

Это он был «трудящийся, закончивший…», и обычно таких называли «одногодичники». Год им нужно было служить простыми красноармейцами, а затем им устраивали экзамен, как говорили тогда — «испытание», на звание младшего командира.

Система призыва была сложна, были войска кадровые, были территориальные, и не здесь это обсуждать.

Нам нужно понять, куда попал Поляков.

А надев будёновку (их в Красной армии отменили только в 1940 году), попал он в совершенно другую среду — обычно самые неприятные и грязные занятия поручали такому призыву. В армии к «одногодичникам» относились насторожённо — они как бы «белая кость», люди с образованием, а их непосредственные начальники-старшины простой народ. Оттого махать сапёрной лопаткой, чистить картошку на кухне, драить уборные им приходится не на «общих основаниях», а куда больше.

Не избежал этого и Виктор Николаевич Поляков. Звали их, кстати, не только «одногодичниками», но и «волосатиками», особенно местные жители. Дело было в том, что к «образованным» было всё же чуть другое отношение и далеко не всем из них нужно было стричься «под ноль». Но надо помнить, что многим из его сверстников это прощание с мирной жизнью помогло не только сформироваться, но и просто выжить. Призванные задолго до лихого времени, они встретили войну обученными солдатами, в отличие от множества сверстников. Будущий писатель Вячеслав Кондратьев был призван в армию с первого курса института в 1939 году и служил на Дальнем Востоке. Вспоминая, как в декабре 1941 года ушёл на фронт и потом воевал подо Ржевом вместе со своей стрелковой бригадой, признавался, что только потому выжил на фронте, что был обучен «по полной» в мирное время.

Но призыв 1939 года — особая история. Первое армейское звание Виктора Полякова — красноармеец, первая должность — начальник автоколонны в Управлении строительства Мозырского укрепрайона. Не всякий нынешний молодой человек знает, что это были за укрепрайоны. Много лет на западных границах СССР шло строительство линии обороны, состоящей из укреплённых районов. Их за десять лет, начиная с конца двадцатых годов, было построено тринадцать. Были Карельский, Кингисеппский, Псковский, Киевский, Тираспольский районы. Был и Мозырский. В этих укреплённых районах было больше трёх тысяч оборонительных сооружений, все они были приняты на вооружение, но время шло, и шедевры фортификации старели, ветшали. Поэтому перед войной производилась спешная модернизация укрепрайонов и дополнительное строительство. Именно там началась армейская биография Виктора Полякова.

Ревут по белорусской дороге ЗиС-5, дрожит в кузовах арматура. А после работы идут занятия, учит Поляков не только матчасть (её он знает довольно хорошо), но и организацию боя, уставы и правила. Висит перед ним на стене плакат: «Примерная схема построения бойцов у машины для погрузки и размещения в машине». Пожилой капитан ведёт занятие:

— Прежде всего, нужно иметь в виду, что погрузка людей в автомашины связана с большим скоплением бойцов и машин и, следовательно, требует самой тщательной маскировки как путей подхода к погрузочной площадке, так и выезда машин на основной маршрут. Командир машины полностью отвечает за соблюдение маршевой дисциплины и, как правило, во время движения находится в кабине рядом с шофёром. В свою очередь командир машины назначает помощника командира машины, который помещается в кузове с бойцами, на правом переднем сиденье. Во избежание несчастных случаев при посадке людей с винтовками необходимо штыки винтовок отмыкать. Выстроив людей как указано выше и произведя расчёт на первый-второй, командир машины подает команду: «Передать винтовки вторым номерам!»

Поляков видит эту картину часто, потому что войск на западной границе скопилось много и что-то странное происходит между Германией и Польшей. Но всё равно, дисциплина есть дисциплина, и, держа в голове мысль о будущем экзамене на командирское звание, Поляков записывает: «После того как первые номера передали свои винтовки вторым номерам, по команде «Садись!» первые номера, освободившись от винтовок, занимают свои места в кузове машины. Для посадки в качестве подножки используются стремянки и, в крайнем случае, задние колёса. В машине винтовки устанавливаются между коленями и поддерживаются руками. При погрузке командир машины из числа бойцов назначает 4-х бортовых, в обязанность которых входит следить за состоянием бортовых крючков. Опыт показал, что при отсутствии бортовых бывают случаи, когда крючки отходят, вследствие чего возможны несчастные случаи».

Голос капитана звучит размеренно и спокойно, а в воздухе пахнет войной. Давно был Мюнхен, и уже несколько месяцев, как немцы вошли в Чехословакию.

— …Кроме того, назначаются один-два наблюдателя за воздухом и ещё четыре наблюдателя, ведущие круговое наблюдение. Двое из них ведут наблюдение за соседними машинами спереди и сзади и двое ведут наблюдение с боков. Сосредоточив бойцов у места погрузки, командир машины подает команду или сигнал «К машинам», по которым весь личный состав подходит к машинам и выстраивается у них. При этом выстраиваться необходимо вдоль бортов слева и справа лицом по ходу машины с таким расчётом, чтобы головные номера обеих шеренг были на уровне задних колёс. Помощник командира машины становится в одном шаге впереди правого крыла, а водитель — в одном шаге впереди левого крыла машины. В автомашину марки ГАЗ-АА усаживается шестнадцать человек, в ЗИС — двадцать пять человек…

Поляков записывает и это.

— В случае появления вражеской авиации, — продолжает капитан, — наблюдатель подаёт команду «Воздух!». По команде командира бойцы могут открыть огонь по вражеским самолётам, причём огонь ведётся только групповой…

А Поляков записывает — всё к делу. Даже это когда-нибудь пригодится. Даже этот боковой ход судьбы зачем-то нужен: сначала он ремонтировал машины, теперь эксплуатирует; до того времени, когда он их будет строить, ещё далеко.

В последний день августа красноармейцы сидят в клубе и слушают радио. Огромный репродуктор дребезжит на столбе голосом первого красного командира Климента Ефремовича Ворошилова.

В Москве идёт сессия Верховного Совета, и Ворошилов делает доклад о новом законе.

Меняется всё. Новое время, новый закон, и невидимая, но крепкая рука закручивает гайки, проверят соединения, затягивает на теле страны военный ремень.

Голос Ворошилова плывёт над казармами, нарком говорит о новом законе. Это закон о всеобщей воинской обязанности, которая сейчас становится по-настоящему всеобщей: «Устанавливаемый новым законом порядок призыва на действительную военную службу лиц, окончивших среднюю школу, является мерой, которую иначе нельзя назвать, как мерой восстановления справедливости. В самом деле, что было до сих пор? Люди, учившиеся в средней школе, могли сидеть в ней до 25-летнего, а студенты до 28-летнего возраста. И только по достижении указанного возраста, то есть будучи, как правило, уже обремененными собственной семьей и годами, приходили студенты или окончившие вуз граждане на призывной участок. По закону все эти лица служили в армии один год и назывались одногодичниками. Много ли имела армия в своих рядах этого контингента? Нет, очень мало. Окончившие вузы в значительной своей части устраивались в разных важных и не важных учреждениях, где часто добивались новых отсрочек, вплоть до 30 лет, когда вообще получали освобождение от призыва. Выходило так, что государство расходовало средства на обучение этих граждан, а они не выполняли даже своего гражданского долга перед ним, не шли в Красную Армию.

Между тем, по мере развития нашей армии и ее техники, интеллигентные люди нужны армии в огромном количестве. Законопроект, идя навстречу Красной Армии и Военно-морскому флоту, устраняет эту, существующую до сих пор, несправедливость в отношении других молодых людей и удовлетворяет потребность обороны…»^{29}

Призывают всех, и Полякову это ясно. Но теперь ему становится понятно, что его собственное возвращение к мирной жизни произойдёт не скоро. Пока аплодисменты прерывают речь Ворошилова, Поляков думает о своей специальности.

«Да здравствует наш народ и его славное правительство!» — произносит нарком, а Поляков заставляет себя забыть о тех планах, что строил. «Да здравствует партия Ленина — Сталина!» — кричит репродуктор, а Поляков усилием воли отгоняет мысли о мирной жизни. «Да здравствует наш Великий Сталин!» — и внутри что-то щёлкает, и Поляков понимает, что сейчас вставляет свою жизнь в армию, как затвор в винтовку. По радио — то, что называется бурными аплодисментами, переходящими в овацию, крики «Ура!». «Все встают и аплодируют. Раздаются возгласы «Да здравствует Красная Армия и ее вождь товарищ Ворошилов!», «Да здравствует Военно-Морской Флот!», «Да здравствует Великий Сталин!».

Через пару недель Красная армия входит в воюющую Польшу как нож в масло.

А Поляков всё ходит в своей форме стального цвета (с апреля 1933 года Военно-хозяйственное управление совместно с Управлением механизации и моторизации (УММ) РККА приняло особую форму одежды, и парадно-выходным было обмундирование стального цвета, призванное «придать бойцу и командиру мотомехчасти вид постоянной внешней опрятности и культурности»). Он уже не строит больше крепость под Мозырем. Граница исчезает. Пустыми стоят укрепления и бетонные колпаки. В 1939 году строительство Мозырского укрепрайона прекратилось в связи с тем, что граница отодвинулась на запад. И трудно даже представить, как повернулась бы история войны, если бы эти сооружения оказались в 1941 году в боеготовом состоянии.

Так или иначе, с мая 1940 года Виктор Поляков уже инженер по автотранспорту инженерного управления Западного особого округа. Он встретил войну под Минском — в управлении оборонного строительства Западного фронта. Сорок первый — год перемещения гигантских масс людей по всей России. Бредут погорельцы на восход, солдаты едут на закат. Навстречу им в лязге гусениц движется немецкая армия. И везде — серединным, главным и соединяющим звеном, за которое отвечает Поляков и его сослуживцы, — пылят по дорогам полуторки или трёхтонки.

Картину начала войны описал хороший русский поэт Александр Твардовский: «Наступление. Вязьма — отвратительно разрушенный город. За Вязьмой — подорванные мосты. Глыбы мёрзлой земли, напоминающие камни на крымском побережье. По сторонам дороги, ведущей к фронту, обтаявшие, отчётливо чёрные или цветные машины, остовы, части машин. Они далеко разбросались по полям, торчат у кустов, в мелких смоленских болотцах. Иная в таком месте, что не придумаешь, как её туда занесло, — в каком-нибудь овражке, в лозняке у речки или засела в речке, мелкой, но топкой, и весенняя вода перекатывается через кожух мотора.

Это — наши, русские машины, брошенные здесь осенью 1941 года. Они провели здесь уже две зимы и проводят вторую весну. Задуматься только: где он, водитель вот этого ЗИСа, безнадёжно махнувший рукой, увязнув с ним на расквашенном объезде? В плену? Убит? Затерялся в немецких тылах «зятем»? Где командиры, сидевшие в этих машинах? Иной давно вышел из окружения, поднялся в чинах и должностях, а машина его, брошенная им в страшный, на всю жизнь незабываемый час здесь, под Вязьмой, так и стоит на открытом склоне поля.

У немцев руки не доходили утилизировать весь этот «парк». Объезды, попытки пробиться открытым полем, рассредоточение от бомбежки — всё это раскидало машины в том жутком и причудливом беспорядке, в каком мы их видим сегодня. Говорят, из них многие пригодны. Родилась даже легенда о некоем шофёре автобата, оставленном своим командиром где-то здесь в лесу с полсотней машин и сохранившим их до прихода наших войск.

— Машины в порядке, а ещё доложу, что я здесь женился, так что жена мне помогала по уходу.

И уже добавлено, что покамест он докладывал по форме, наши автобатчики украли у него три машины»^{30}. Это вариант судьбы таких, как сам Виктор Поляков, бойцов автомобильных батальонов.

То ли тогда, то ли в другой спешный момент разгрузки-выгрузки Поляков закрывал дверь теплушки. Тяжёлая дверь не поддавалась, он поднатужился и дёрнул. Тут же стальная рама ударила по кисти левой руки, раздробив средний палец. Тут же начались неприятности с Особым отделом — членовредительство на войне всегда кажется умышленным. «Стрелять можно!» — говорит Поляков, показывая здоровую правую руку. Хмуро смотрит на него особист и не отвечает ничего.

По болезни его везут в эвакогоспиталь, через полстраны, в Омск. Плывут за окном бесконечные эшелоны на станциях — вся страна сдвинулась с места. Где-то рядом с ним, среди прочих, проплывает состав, где, распёртые берёзовыми клиньями, стоят станки завода «КИМ». Тем же страшным и тревожным октябрём 1941 года эвакуируется автомобильный завод на Урал, по пути меняя своё гражданское лицо на военное. «КИМ» покидает Москву с тем, чтобы, вернувшись, уже не стать прежним.

Судьба всегда идёт рядом, но думать о будущем нет времени. Время у страны есть только на короткое дыхание перед ответным ударом.

И эта война — особая. «Это война моторов, — сказал Сталин, обращаясь к американскому послу Гарриману, когда тот собственноручно внёс в список американских поставок 5000 «джипов». — Поэтому их никогда не будет достаточно. В этой войне победит тот, у кого моторов больше»^{31}. И Поляков становится солдатом этой войны моторов.

После госпиталя путь его лежал на север. С ноября 1941 года Поляков стал командиром взвода в роте подвоза 70-й морской стрелковой бригады. Война на Севере особая: с одной стороны финны, с другой из Норвегии валят немцы. Вот что пишет капитан первого ранга В. Новиков: «Только за первые месяцы войны Северный флот сформировал 16 различных частей и подразделений морской пехоты. Именно там, на Севере, егерям генерала Дитла за всю войну не удалось перейти госграницу СССР по реке Западная Лица… Успех операции по изгнанию немцев с временно оккупированных участков Советского Заполярья обеспечили морские пехотинцы 127-го легкого горнострелкового корпуса генерала Жукова (3, 69 и 70-я бригады морской пехоты)».

Так что вплоть до июня 1943 года Виктор Николаевич Поляков приписан к бригаде морской пехоты. «Массовый героизм и мужество проявили в боях бойцы и командиры морских стрелковых бригад, созданных в соответствии с постановлением ГКО от 18 октября 1941 года «О формировании стрелковых бригад»… Костяк командного и рядового состава формируемых бригад составили командиры и краснофлотцы Военно-Морского Флота. Эта мера была вынужденной и объяснялась критической обстановкой на советско-германском фронте… В иной ситуации использование высококвалифицированных специалистов ВМФ в качестве пехоты было бы преступным (например, для укомплектования 75-й отдельной морской стрелковой бригады использовали 800 курсантов ленинградского отряда подводного плавания им. С. М. Кирова).

Кроме морских стрелковых бригад из моряков было сформировано по различным штатам большое число батальонов, полков и бригад морской пехоты. Эти части и соединения создавались на действующих флотах и использовались на побережьях в основном для обороны военно-морских баз»^{32}, — сообщает об этих подразделениях книга «Боевой путь Советского Военно-Морского Флота». Тут для красоты можно и представить себе Полякова в тельняшке… Но честно скажем, что этого могло и не быть. Совсем не обязательно автомобилисты должны были получить флотскую форму.

Служба подвоза — дело рисковое. Именно грузовик с боеприпасами ловит в прицел вражеский лётчик, именно его пытаются накрыть немецкие пушки. Но и остаться на месте, вдали от передовой, — тоже не гарантия жизни.

Однажды Полякова посылают с машиной к соседям по обороне. Вернувшись, он стоит на краю огромной дымящейся воронки. Пахнет кислым — это запах взрывчатки. Несколько бомб легли в расположении взвода — и нет в живых никого, кроме Полякова и его шофёра.

Сложен путь фронтового шофёра. Главная тревога для него, когда армия в обороне, тонкий звук в небе, потому что через мгновение он обернётся разрывом.

И вот, согласно постановлению ГКО № 3544 от 9 июня 1943 года было создано Главное дорожное управление Красной Армии. Армейское автотранспортное управление после этого вошло в Главное автомобильное управление тыла Красной Армии с соответствующими структурами во фронтах, армиях и военных округах.

До ноября 1943 года Виктор Поляков помощник командира по технической части, а потом, до сентября 1944-го — инженер-технолог 223-го отдельного ремонтно-восстановительного батальона автомобилей. Там его находит и первая награда — медаль «За боевые заслуги».

С сентября 1944-го и до конца службы он командир 220-го ремонтно-восстановительного батальона. И его подчинённые латают фронтовые машины, собирают из трёх, попавших под бомбёжку, одну на ходу, выковыривают осколки из деревянных кабин (такие кабины стали устанавливать на грузовиках в целях экономии металла), раз за разом народные умельцы (а они и были настоящими народными умельцами) вдыхают жизнь в груду металла, а это их жизнь, часть их дыхания.

Но обо всём по порядку.

Что же такое ремонтно-восстановительный батальон? В армии существовали железнодорожные ремонтно-восстановительные батальоны, ремонтно-восстановительные батальоны в танковых войсках, восстановительные батальоны в ВВС и войсках связи. Все они имели разные задачи и разную специфику службы. Вот штатное расписание ремонтно-восстановительного батальона моторизованной дивизии военного времени (численностью 11 579 человек) по штату № 05/81 на июль 1940 года: личного состава — 494 человека (в том числе: 6 — комсостава, 36 — начсостава, 132 — младшего начальственного состава, 320 — рядового состава), ручных пулеметов — 3, зенитных комплексных установок — 2, легковых автомобилей — 1, грузовых автомобилей — 36, специальных автомобилей — 53, эвакуационных тракторов — 20, автокухонь — 4, мотоциклов — 2, радиостанций 5-АК — 1.

Трактора распределялись в основном по батальонам в танковых войсках. Вадим Воскобойников пишет об этих частях: «Для среднего и капитального ремонта бронетанковой и автомобильной техники военные округа имели ремонтные базы, поезда, гарнизонные и армейские мастерские, АРВБ (армейские ремонтно-востановительный батальоны) и ОРВБ (отдельные ремонтно-восстановительные батальоны). Из 82 ремонтных частей в западных военных округах только 23 были предназначены для ремонта бронетанковой техники и двигателей, остальные — для ремонта автомобилей и тракторов. Эвакуационные подразделения предусматривались только в штатах танковых полков и ремонтно-восстановительных батальонов дивизий»^{33}.

Вот примерно где пришлось служить и чем командовать Виктору Полякову с сентября 1944 года. Служба эта лишь кажется размеренной, соседи из батальона на Ладоге ремонтировали по двести машин в месяц.

Но сначала надо рассказать о Седьмой армии, где он служил.

Согласно ещё довоенному плану прикрытия границы, этой армией обеспечивался так называемый район прикрытия № 2. Вот что значится в составленной за два месяца до войны «Записке по прикрытию государственной границы на территории Ленинградского военного округа»: «Состав: управление 7-й армии, 54, 71, 169, 237 сд, 541 ran РГК, Сортавальский УР, 1, 73, 80 и 3-й погранотряды, 55-я смеш. авиадивизия, инженерные, химические, части связи, тыловые части и учреждения согласно прилагаемым ведомостям. Начальник района прикрытия — командующий 7-й армией. Штарм — Суоярви. Граница слева: ос. Путсари, Ристалахти, Керимяки, Кангаслахти. Задачи:

а) обороной полевых позиций и создаваемого Сортавальского укреплённого района прочно прикрыть государственную границу на Ухтинском, Ребольском и Петрозаводском направлениях, не допустить прорыва фронта противником и выхода его к Ладожскому озеру;

б) обеспечить бесперебойную работу Кировской ж. д. и ни в коем случае не допустить выхода к ней противника…»

Именно там и пришлось служить Виктору Полякову.

Месяц за месяцем ведёт позиционные бои Карельский фронт, а снабжается он по остаточной норме. Зовут его Лесным фронтом или Болотным. И техника на нём, далёком от основных фронтальных сражений, старенькая, только во второй половине войны проявляются там ленд-лизовские грузовики и юркие «виллисы». А так военный транспорт спасает только тяжёлая и угрюмая работа ремонтников. Судя по косвенным данным, служить с Поляковым было тяжело. Есть две крайности в военном начальстве, один тип начальника холоден и жесток, солдатская жизнь для него ничего не стоит. Нив коей мере не похож на такого командира Поляков. Да, он строг, иногда чересчур дотошен, не терпит расхлябанности, но солдат для него важнее ордена, а офицерский дополнительный паёк — лишь обременительная деталь военного неравенства. Есть и другой тип командира-философа, что понимает людоедскую сущность любой войны и шепчет в ухо своим бойцам: не лезь поперёк батьки, война штука долгая, на наш век хватит. И это тоже стиль, далёкий от поляковского, потому что его стиль: «Сделай или умри», вернее, «Сделай и не умирай», потому что завтра нужно снова от зари до зари умирать. Не щадит Поляков себя, не щадит и подчинённых, и передышки никто не обещает. А когда напряжётся фронт, пустят штабные карты стрелы на Запад, ломанёт армия через Свирь — работы станет только больше.

Командующий фронтом маршал Мерецков писал: «Чего только не повидали берега Свири! Когда-то по её дну тянулись цепи, проложенные для туерных буксиров Мариинской водной системы. Буксиры тянули пароходы по направлению к каналу имени императора Александра III, сооружённому в конце прошлого столетия. Стройка была тяжёлой, и много русских крестьян полегло костьми в болотах Присвирья. В годы первой пятилетки Свирьстрой являлся одним из важных участков выполнения ленинского плана электрификации страны. В 1941 году здесь встала наша 7-я Отдельная армия. В 1942 году южнее и западнее свирских берегов мчались автомашины, торопясь доставить в блокированный город снаряды, патроны, хлеб и вывозя оттуда ослабевших от голода и больных ленинградцев. Но наступило лето 1944 года, и смолкли выстрелы в окрестных лесах, мужественные советские воины очистили берега Свири от врага».

Надо сказать, что и финны были отнюдь не слабым противником. Есть миф о том, что они лишь хотели отвоевать то, что было у них захвачено в советско-финляндскую войну 1939–1940 годов. Но это не так, только мужество советских солдат от Ленинграда до Сталинграда заставило Маннергейма выжидать и осторожничать. А на оккупированной финнами территории жители могли почувствовать на себе, что значит «Великая Финляндия» — всех русскоговорящих отделяли от карел и отправляли в концлагеря, похожие на гетто. В одном Петрозаводске было семь подобных лагерей.

И вот через три года войны, после общего наступления, на рассвете 21 июля 1944 года советские войска вышли к государственной границе. Финляндия запросила условия перемирия. Её президент Рюйти ушёл в отставку, а к 5 сентября боевые действия были прекращены. А ещё через два месяца была Петсамо-Киркинесская операция и Москва била в небо салютным огнём в честь окончания войны на Севере.

Личное дело скупо сообщает нам, что Виктор Поляков приказом по Северному фронту был награждён медалью «За оборону Советского Заполярья». (Здесь в личном деле инженер-майора Виктора Полякова содержится неточность, так как Северный фронт, образованный сразу после начала войны, довольно быстро для улучшения системы управления был разделён на Ленинградский и Карельский фронты. Оборонял Заполярье именно Карельский фронт. Поляков воевал как раз там, в 7-й армии.)

Итак, Финляндия вышла из войны и обязалась интернировать крупную группировку гитлеровцев на севере Лапландии. Но угроза советскому Северу была снята, и Карельский фронт прекратил своё существование. Что же случилось дальше?

В ноябре 1944 года Полевое управление Карельского фронта начало движение по стране — точкой сбора будущего фронта стал Ярославль. А в феврале 1945 года состоялась конференция в Ялте, СССР был должен вступить в войну против Японии спустя два-три месяца после окончания войны на Западе.

И это движение вечных перьев по государственным бумагам — строки ялтинских соглашений передавались от инстанции к инстанции, превращались в приказы и постановления — сдвинуло судьбы миллионов людей от теперь уже Маршала Советского Союза Мерецкова до рядовых солдат бывшего Карельского фронта. Теперь им предстоял путь на Восток.

Имевшие боевой опыт части из Карелии и Заполярья да и с других фронтов влились в дальневосточные армии. Подразделения 7-й армии, в частности, вошли в Приморскую группу войск, которая 5 августа, накануне войны с Японией, была переименована в 1-й Дальневосточный фронт. Уже в марте началась переброска военнослужащих на Дальний Восток.

Сложность для автомобильных войск заключалась в том, что, как пишет командовавший 1-м Дальневосточным фронтом Мерецков, «крайне мало было шоссейных и хороших грунтовых дорог». Наступление было стремительным, но не надо думать, что японскую армию было легко победить. Несмотря на отсталость в технике, японские солдаты дрались фанатично. Были случаи, когда они расстреливали своих офицеров, что приказывали им сдаваться. 1-й Дальневосточный фронт двигался на Мукден. Несмотря на то что японское правительство уже 14 августа приняло решение о капитуляции, Квантунская армия продолжала вести боевые действия. Только к концу августа прекратились бои с разрозненными группами японцев.

Август в Восточном Китае — время дождей, ливни привели к тому, что реки вышли из берегов и многие дороги сделались непроходимыми. Техника в войсках была уже не та, что в начале войны, но и эти мощные машины не выдерживали тяжёлых условий. И вот тут начиналась работа солдат-ремонтников.

Привычки той поры у Полякова сохранились. Анатолий Шаврин расспрашивал о Полякове одного из строителей ВАЗа Станислава Петровича Поликарпова, и тот говорил о том, как относился к машинам и людям Поляков спустя двадцать лет после войны:

«Во время стройки он любил со мной ездить. Мы обычно садимся на ГАЗон и — вперед! Объекты-то вазовские на десятки километров вокруг.

Однажды застряли на коллекторе самотечном за Фёдоровкой. Поехали в воскресенье и женам сказали, что приедем к обеду, тем более день какой-то праздничный был. И втюхались. Николай Петрович, водитель, он и я. Влезли по уши, и всё.

Виктор Николаевич говорит: «Ладно, я сяду за руль, а вы толкайте». Толкали, толкали, все обляпались «вусмерть». Наши белые рубашки чёрт знает во что превратились. И он толкал — мы пересаживались. Вылез он: «Ну, будем делать всё, как полагается. Мы со Станиславом Петровичем принесём подтоварник (а там, в лесу, штабеля, как всегда), а Николай Петрович пусть домкрат налаживает».

И тут я увидел, что не забылся его опыт военный. Он же командиром автобатальона был и не раз, наверное, попадал в подобные ситуации. Наше российское бездорожье отлично его обучило этому искусству. Поддомкратили, умостили, — причём он всё это делал основательно, — вывесили машину. Два часа с лишним там жахались.

— Другой мог сказать: «Идите за трактором, за подмогой, а я буду ждать вас в машине», — спросил-предположил Шаврин.

Но Поликарпов объяснил резон:

— Неподалёку как раз какой-то рокот был. Мы предлагали: давайте сходим. Но я и его понимал: завтра же всем будет известно, как генеральный директор Поляков со своим замом из болота, до ушей грязные, вылезти не могли»^{34}.

Военные документы, даже наградные листы, всегда скупы, но сами награды говорят о многом. Комбат Виктор Поляков был награждён после войны с Японией орденом Красной Звезды. Это честный орден, часто называемый «солдатским», — среди воевавших он ценился иногда больше полководческих орденов. Кстати, по послужному списку офицера Полякова виден тот самый путь, про который в старину говорили: «За наградами не бегал, но лямку тянул исправно». И вот он в январе 1946-го уволен в запас по 43-й статье, пункт «А», предусматривавшей демобилизацию важных для народного хозяйства специалистов.

Любые воспоминания позволяют только догадываться, насколько тяжёл труд военного инженера. Это труд по организации ремонта и эксплуатации техники, машин от отечественных ЗиСов, до ленд-лизовских «студебекеров», забота о личном составе и выполнении задачи… Всё это, помноженное на скорость принятия решения и возведённое в степень беспрекословного подчинения приказу командования, — обязанности командира ремонтно-восстановительного батальона, можно понять, какого напряжения стоило чёткое выполнение задачи. Это не штыковая атака, которая, безусловно, требует героизма, а кропотливая организаторская работа. Материально-техническое обеспечение, формальные приказы и неформальные договорённости с офицерами дальнего тыла, множество меняющихся условий — от погодных до боевых… Всё это формирует особый тип человека.

Но есть ещё одно обстоятельство, о котором нужно сказать. Именно в возрасте двадцати — двадцати пяти лет заканчивается формирование характера и привычек. Виктор Поляков был прирождённым лидером, но окончательно как руководитель сформировался именно на войне. Именно там надо искать корни его отношения к порученной задаче и к подчинённым. Уйдя в армию в двадцать три года, уже побывав мастером и заместителем начальника цеха, он закончил службу тридцатилетним майором. Он возвращался в иную страну и в иное время. Приехавший обратно в Москву Виктор Поляков был совсем не похож на свою фотографию 1938 года, где дипломник МАДИ серьёзно смотрит в объектив. Тогда ещё ничего не было решено, хотя жизнь уже навеки связана с автомобилями, и жизнь пока мирная, хотя гитлеровцы уже вошли в Чехословакию.

Теперь, спустя семь лет, он старший офицер и едет на запад. Поезд похож на тот, что вёз его в омский эвакогоспиталь, — вагоны потрёпаны, на одном из них следы осколков. Но нет, это всего лишь один из тысяч составов, что мотался по стране все военные годы.

Сосед везёт чемодан с трофеями — между пальцев у него струится китайский шёлк, он хвастается добытым, приглашает потрогать. Поляков морщится и выходит в тамбур. Воспитанный за долгие годы аскетизм заставляет сжать кулаки, но теперь он — никто. Хотя звание немаленькое, но власти у него нет.

Он едет навстречу судьбе и навстречу автомобилям.