Проделки Новогоднего духа

Глава 19 Томительное ожидание и находка картины, достойная кисти гения

Третьи сутки блуждаю по замку, и с каждым часом во мне крепнет убеждение: скучно живёт высшая знать! Я вот лично не знаю, куда себя деть от безделья. Будь я искусной рукодельницей, сидела бы за вышивкой, крестик за крестиком, или извлекала бы дивные звуки из клавесина.

Мечтала погрузиться в пыльные тома старинных книг, ага, как же! Кто же знал, что все они, как назло, исписаны древним швенским. Для меня же эти письмена — лишь причудливые завитки да диковинные знаки.

Графиня, мелкая искусительница душ, предложила мне вкусить запретный плод современной литературы, и я, наивная дурочка, клюнула на эту приманку. Устроилась поудобнее в кресле, сердце забилось в предвкушении, раскрыла первый лист, затем другой, третий… На десятом до меня дошло — это точно не моё чтиво.

Приторно-сладкий любовный роман, словно десерт для юных барышень, грезящих о хрустальной любви. Ах да, и принц на белом коне, разумеется, где-то там маячит. Я даже в окно взгляд бросила, а вдруг мчится красавец, а у нас в доме не прибрано и не одеты мы для праздника. Хотя, знаем мы этих мажоров, проходили… Им бы только квартиру отжать, да сердце разбить. Откинув тяжелый справочник по чистой и большой любви, я решила разыскать Анрию.

Выудив у снующих по замку слуг информацию о местонахождении хозяйки, я удивленно вскинула брови и направилась на третий этаж. Передо мной предстала огромная художественная студия, залитая светом. Около сотни квадратных метров были густо заставлены холстами: пейзажи, портреты, натюрморты — все теснились в этом творческом хаосе. Лучшие работы, по всей видимости, украшали стены в изящных рамах, а те, что попроще, скромно выстраивались рядами на полу.

Анрия, словно одержимая музой, вся растворилась в творчестве. Кисть, послушная её руке, то взлетала, то падала, окунаясь в палитру и с лихорадочным вдохновением выписывая неведомые узоры на холсте. С двух сторон от нее, словно преданные собаки, застыли Агата и Паула, искоса поглядывая друг на друга. В их глазах плясали смешливые искорки, а из приоткрытых губ еле слышно вырывался шепот, подмечающий малейшие огрехи в графинином искусстве.

Меня обуял зуд познания, неутолимая жажда прикоснуться к прекрасному миру художественного искусства. Стараясь не потревожить увлеченных девушек, я на цыпочках приблизилась к ним и, робко выглянув из-за плеча одной из них, замерла, пытаясь определить стиль масляных творений Анрии… А вот тут я замешкалась, не зная, к какому художественному стилю отнести эту живопись маслом.

На сером холсте, словно вызов, возвышалось мужское достоинство, застывшее в воинственной готовности. Мгновенно промелькнула мысль о галлюцинациях, порождённых долгой аскезой. Я моргнула, стараясь сфокусировать взгляд… Живопись маслом вызывала странные ассоциации — нечто среднее между цветущим кактусом и… кхм… эрегированным символом плодородия. Вот только кактус этот был лишен привычной зелени и колючек, взамен щеголяя вызывающим розовым оттенком. Он стоял, словно бравый солдат на посту, охраняя врата в неведомое.

— Что же это вы тут такое увлекательное малюете? — промурлыкала я, в голосе сквозило неприкрытое злорадство.

Служанки от моего внезапного появления взвизгнули и шарахнулись в стороны, словно потревоженные мыши, а графиня, вздрогнув, неловко мазнула по холсту кистью, оставив жирный след чёрной краски. В эти драгоценные минуты, когда она скрупулёзно выводила тончайшие волоски на двух бубенцах, один неуклюжий жест вмиг перечеркнул кропотливый труд.

— Ольга! — вспыхнула Анрия. — Ну зачем же подкрадываться, словно тень? Я из-за тебя испортила чудесную работу! Она предназначалась в дар Его Высочеству.

— Хм… — протянула я, едва сдерживая усмешку. Анрия, похоже, не имела ни малейшего представления о том, что за фрейдистский символ возник под её кистью.

Впрочем, откуда этим утончённым аристократкам, воспитанным в чопорной строгости, знать анатомию мужской плоти? Губы сами собой расплылись в довольной улыбке, и я с лукавым прищуром окинула взглядом застывших, как мумии, служанок. Только эти проказницы могли нашептать графине столь пикантный сюжет для её невинного полотна. Итак, выходит, девы знакомы с эталоном мужской доблести. Кто же этот озорник, взбудораживший их умы?

— Какое удачное стечение обстоятельств, что я увидела сей шедевр и испортила его, — произнесла я, подбирая слова, чтобы деликатно намекнуть графине, что её увлечение живописью может обернуться скандалом и породить кривотолки в высшем обществе. — Не расскажешь ли, что ты изображала на этом полотне? — решила начать издалека.

— Картина называется «Цветок сладострастия», — с гордостью произнесла Анрия, вздёрнув аккуратный носик и поджав пухлые губки.

— Да-а-а, — протянула я, разглядывая полотно. «Натурщика здесь явно не наблюдается», — пронеслось в голове. И тут же другая мысль, словно молния, пронзила сознание: «Если уж служанки осмелились подсказать такой сюжет госпоже, значит, они воочию лицезрели этот самый… орган сладострастия. Интересно, размеры совпадают с оригиналом или девицы приукрасили?». Я бросила на них новый, испытующий взгляд и невольно хмыкнула, заметив, как яркий румянец вспыхнул на их щеках. — Ах вы, маленькие бестии! — зашипела я. — Вы хоть понимаете, какой тенью могли покрыть свою госпожу? — уже со строгой интонацией поинтересовалась у них. Сначала нужно вселить в них страх, а уж потом вытягивать правду, как нить из клубка.

— Мы бы никогда… — залепетали они, словно пойманные воришки, оправдываясь. — Мы бы закрасили… — Голоса их дрожали, как осенние листья на ветру, а виноватые взгляды, словно прибитые гвоздями, устремлялись в пол, моля о прощении.

— Что значит, закрасили⁈ — возмутилась Анрия, и гнев её вырвался наружу, словно искра из кремня, заставив ногу яростно притопнуть.

— Простите, Ваше Сиятельство, — прозвучал покаянный хор, и следом за ним, словно эхо, раздался жалобный шмыг носом, перешедший в отчаянный рев. — Госпожа Ольга, — промолвила Агата, запинаясь, — мы хотели, чтобы графиня Анрия не испугалась, когда в первую брачную ночь узрит… — Служанка умолкла, бросив украдкой взгляд на предмет, достойный кисти гения, словно боялась одним словом осквернить его величие. Внезапно меня осенило: я опрометчиво вынесла приговор, подставив под удар двух дурочек, томимых скукой не меньше меня. Вот и вздумалось им подшутить, заодно развлечься… А вот насчет этого «заодно» стоило бы разузнать подробнее, вытянуть из них правду. Уж больно натуралистично у графини было изображено мужское достоинство, прямо до неприличия правдоподобно.

— Анрия, не сердись, — попыталась я ее успокоить. — Если бы ты преподнесла принцу свое творение, все гости на свадьбе гадали бы: с кого это графиня Летаниская писала столь… пикантную деталь мужской анатомии? И если дамы смотрели бы на картину с томным предвкушением, то мужчины — с завистью или раздражением. Всё зависело бы от их собственных достоинств, сокрытых под одеждой.

— Ничего не могу понять из вашего разговора, — вспыхнула, словно спичка, графиня, — у меня такое гнетущее чувство, будто вы у меня за спиной плетете заговор о чём-то глубоко постыдном.

— О-оу, — протянула я с лукавой улыбкой, — зришь прямо в корень. Но, видишь ли, Арния, чтобы ты постигла суть нашего диалога с Агатой, мне придётся раскрыть перед тобой тайну, запечатленную на этом холсте. А я переживаю, как эта исповедь отразится в зеркале твоей утонченной натуры.

— Вы мне все совсем голову замутили. Я хочу, чтобы мне, наконец, объяснили! Хотя нет! Я требую объяснения! Это всё-таки это моё творение, — в голосе графини клокотало возмущение, готовое вот-вот вырваться наружу.

— Прекрасно, — отозвалась я ровным голосом, выхватила у графини кисть и, перевернув её, принялась древком старательно водить по холсту. С терпением школьного учителя я принялась растолковывать ей анатомию мужского тела, затем описала строение женского и в двух словах обрисовала суть полового акта, заключив: — Именно после этого физиологического процесса женщина может забеременеть, и через девять месяцев на свет появляются дети. — Я задумчиво умолкла, наблюдая, как краска схлынула с прекрасного, но в этот момент совершенно ошарашенного личика Анрии. Не менее испуганные Агата и Паула замерли рядом.

— Но как… как же он там помещается? — пролепетала графиня и, закатив глаза, рухнула без чувств на пол, хорошо проворная Паула успела ее подхватить.

Втроем, с трудом и кряхтением, мы перенесли обмякшее тело на кушетку у стены. Легкие шлепки по бледным щекам вскоре вернули графиню в сознание. Встретившись со мной взглядом, она поджала дрожащую нижнюю губу, всхлипнула и заголосила: — Он разорвет меня! Не хочу замуж… Ольга, прошу, спаси! — вцепилась она мертвой хваткой в мои руки, и откуда, только взялась в ней такая сила?

— Анрия, не дури. Мир так устроен, пойми. Не только в людях, но и в каждой травинке, в каждом зверьке заложено стремление к продолжению рода. Без этого жизнь на земле давно бы зачахла, оставив лишь безмолвные скелеты деревьев, да и те, наверное, давно бы истлели. Всё живое стремится породить себе подобных, таков закон. Ты сама подумай, ради чего тебе жить? Чтобы день за днем выписывать масляными красками закаты и рассветы? Жизнь промелькнет, как сон, оглянуться не успеешь. Состаришься, и некому будет подать тебе стакан воды в дрожащие руки. — Так ведь слуги есть, — парировала она, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

— Слуги… Слуги — лишь тени на стенах, — отмахнулась я. — Когда старость подкрадывается незаметно, а одиночество становится твоим единственным спутником, некому за тебя вступиться. Сейчас, когда ты полна сил и огня, они держатся в тени, боясь твоего гнева. Но стоит им почувствовать запах слабости, как звериное нутро вырвется наружу.

Заметив искры возмущения в глазах служанок, я поспешила смягчить удар: — Не у всех, конечно… Но у многих. Да и что может сделать хрупкая женщина против грубой силы? Один удар — и жизнь окончена. Вот почему так важно найти себе мужа. Того, кто станет твоим щитом и мечом. А в старости тебя окружат заботливые руки, а глаза будут полны любви и нежности, — объясняла я ей прописные истины жизни, посмотрев на служанок, поинтересовалась: — Ну, а вы не вкусили ещё цветка сладострастия?

— Нет, — прозвучало в унисон, и взгляды вновь упали в пол, пряча стыд. — Пётр, конюх… Штаны спустил, — Паула запнулась, взгляд её блуждал по холсту, и с тихим вздохом она договорила: — Обещал, будто мы вкусим такого блаженства, какого мир еще не видывал.

— Блаженство, говорите? Скорее, Пётр упивается похотью, а вас ждет лишь боль да горькое разочарование. И будьте уверены, обесчещенная девица для каждого станет лёгкой добычей. Каждый захочет зажать вас в темном углу, утащить на сеновал. В следующий раз скажите конюху, что высшее наслаждение для девушки — это венец. А если вздумает силой взять, припугните его графиней, а лучше — самим герцогом Эрмоном Рагонским. Скажите, он поклялся собственноручно кастрировать всех похотливых кобелей в округе.

Комнату окутала тягучая тишина, прерванная, наконец, встревоженным голосом Анрии.

— Герцог мне словно отец родной… Я с детства мечтала стать женой его сына. Как же я теперь, после всего, что узнала, смогу лечь с ним в постель? — прошептала она, вглядываясь в мои глаза с отчаянной надеждой найти там утешение.

Пришлось успокаивать. — Не тревожься, я еду с тобой в герцогский замок. Осмотрюсь, а там уж, по обстоятельствам, решим, как жить дальше.

Дверь приоткрылась бесшумно, словно змея, в проеме скользнула кормилица графини. На её алеющих щеках играл нездоровый румянец, а в глазах плясал лихорадочный огонь. Стало очевидно — она принесла зелье от ведьмы.

Моя удручённость развеялась, словно дым, в груди расцвело тепло, и душу обожгло предвкушение легкой победы при обряде первой брачной ночи. В те мгновения я ещё не знала, что судьба сплетет свой собственный, коварный узор.