Проделки Новогоднего духа

Глава 2 В поисках призвания

Вечером обещала заглянуть Нинель, а в холодильнике, как назло, гулял ветер. Долгих посиделок не планировалось, но отметить мое внезапно обретенное холостяцкое гнездо и всласть поболтать о девичьих тайнах, ой как хотелось.

Первым делом я принялась освобождать чемодан от плена вещей. Собираясь в спешке, захватила лишь самое необходимое, словно солдат в короткий отпуск. За годы, проведенные с Мироном, гардероб мой непомерно разросся, но тащить с собой весь этот груз воспоминаний не было ни малейшего желания. Отправила все нажитое непосильным трудом посылками, словно отпускала прошлое на волю.

Разборка вещей не заняла много времени. Облачившись в свежее белье, приступила к священнодействию — глажке футболки и шорт. Затем, укротив непокорные пряди феном, заплела французскую косу, туго зафиксировав кончик резинкой, словно ставила печать на собственном преображении.

С моей буйной гривой особо не разгуляешься в плане причесок. Помню, как в школьные годы отважилась на короткую стрижку, и что тогда началось… После мытья головы я превращалась в подобие ершика для бутылок, а после укладки гелями и муссами моя шевелюра напоминала скорее мочалку для мытья посуды. С тех пор дала себе клятву — никаких экспериментов!

Еще раз критически оглядев себя в зеркале, я слегка подтянула пояс шорт и разгладила футболку цвета солнца. Надев очки, скрывающие взгляд, в котором плескалось предвкушение встречи, я подхватила сумочку и направилась в ближайшую «Пятерочку» — навстречу новым впечатлениям и неизведанным вкусам холостяцкой жизни.

Нагрузив под завязку два пакета, я не обратила внимания на рассыпавшуюся мелочь. Сгребла монеты обратно, а про сдачу и думать забыла. Хорошо, люди добрые подсказали, окликнули.

По пути заглянула в мясную лавку и прихватила четыре сочных свиных стейка. Дома, освободив пакеты, сменила наряд на домашний и, включив любимый плейлист, принялась колдовать над ужином.

Нинка влетела после шести. Сбросив босоножки у порога, выпалила с ходу: «Оль, решила вино не брать — слабовато. Водку тоже отмела, остановилась на коньяке. Ты не против?».

— Да мне без разницы. Я всеядная. Марш в зал, стол уже ломится! — отозвалась я, развязывая тесемки фартука.

— Ничего себе! — выдохнула она, извлекая из сумки бутылку. — Подруга, да у тебя тут пир на весь мир!

— Да ладно тебе, обычное мясо по-французски и оливье. Завтра выходной, посидим, поговорим по душам.

— Не кисни, голубушка, — подбодрила Поводырева, обнимая меня своей тонкой рукой. — Козлина твой Мирон оказался, да. Но развод — это не трагедия, а так, небольшая жизненная встряска. Насчет работы не гони лошадей. У нас в клинике как раз Надька в декрет уходит. Пойдешь стажером на полставки, пару месяцев потренируешься, а потом и к самостоятельной работе приступишь. Уверена, через год будешь одним из самых востребованных спецов.

— С чего такая уверенность? — поинтересовалась я, раскладывая салат по тарелкам.

— Во-первых, у тебя диплом красный. Во-вторых, ты только с виду тихая, а я-то знаю — упертая, как стадо баранов. А вместе это гремучая смесь, любому фору дашь. В сложной ситуации ты же все книги перероешь, пока ответ не найдешь. Опыт в операциях — дело наживное. Ну, за наше женское счастье!

Я отпила глоток и замерла. Обжигающая свежесть прокатилась по рту и пищеводу, оставив послевкусие орехов и карамели — неожиданное и приятное. Только вот смысл сказанного дошел не сразу, и я закашлялась. Не представляла, как смогу резать тела крохотных зверушек.

— Нин… Мне кажется, у меня не получится, — поделилась я своим страхом.

— Ой, началось! Думаешь, у меня сразу все как по маслу пошло? Да я дрожала, как осиновый лист, на своей первой операции! А потом ничего, втянулась. Недавно сотого кота кастрировала. Давай еще по одной, а то мясо остынет…

— Оль… — прохрипела Поводырева, разомкнув слипшиеся веки. — Скажи, ради всего святого, зачем я вчера поскакала за второй бутылкой коньяка?

С трудом разлепив ресницы, я скривилась, ощущая во рту мерзкий привкус вчерашнего веселья. Губы словно обмазали наждачной бумагой.

— Поводырева… Да от твоего коньяка у меня сейчас выхлоп, как у запойного алкаша. И голова трещит по швам. Похмелье лечить будем? — язвительно поинтересовалась я.

— О-о-о! — простонала Нинель, скорчившись. — Моя тонкая душевная организация чуть не скончалась от одной мысли об алкоголе. Беда… Давай в следующий раз ограничимся чем-нибудь полегче двенадцати градусов.

— Подписываюсь под каждым словом. Пьянству — бой! А я в душ и кофе варить, — улыбнулась я подруге.

День прошел в ленивом забытьи. Мы растеклись по дивану, как глазурь по пирогу, и смотрели какой-то слезливый сериал, не пытаясь даже вникнуть в перипетии сюжета. Доедали вялый вчерашний салат и запивали его терпким клюквенным морсом. Нинка вдохновенно вещала о своих амурных похождениях. Вечером она упорхнула домой, а я рухнула в кровать без задних мыслей.

Утром меня разбудил хор птичьих голосов, доносившийся из зеленого царства за окном. Придомовая территория утопала в изумрудной листве, пестрела яркими пятнами цветов и причудливыми формами вечнозеленых кустарников. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь плотную завесу листвы, играли на стенах комнаты.

Тюль лениво колыхалась, то взлетая, то опускаясь под порывами теплого летнего ветерка. Заворожено наблюдая за танцем прозрачной ткани, я откинула простынь и поднялась с дивана.

День обещал быть знойным, и следовало продумать свой наряд. Мы с Нинель договорились, что я навещу ее на работе в обеденный перерыв. Она уже обо всем договорилась с начальством, и сегодня я должна была осмотреться и вникнуть в суть рабочего процесса.

Мой выбор пал на брючный костюм из тонкого хлопка. Свободные широкие брюки цвета слоновой кости были украшены принтом в виде листьев папоротника приглушенного болотного оттенка. Комплект дополняла однотонная блузка цвета хаки с перламутровыми пуговицами, идеально гармонировавшими с рисунком на брюках.

Когда Мирон увидел меня в этом костюме, то застыл, словно пораженный молнией. Продавщица в итальянском бутике рассыпалась в комплиментах, описывая все достоинства товара. В итоге Сергеев купил мне еще и вечернее платье. Оставил он тогда в магазине сорок штук, но этому платью так и не суждено было увидеть свет.

Как бы я ни старалась, мои мысли все равно неизменно возвращаются к бывшему мужу.

Полчаса колдовала над прической. Зачесав волосы назад, у самого лба выделила прядь и, разделив на три части, принялась ловко плести, словно кружево, добавляя тонкие пряди с боков. Левую и правую косы соединила в одну толстую, упругую змею, что ниспадала по спине. Закрепив кончик заколкой, осторожно, кончиками пальцев, вытянула пряди, придавая косе воздушный объем.

Легкое прикосновение шарикового дезодоранта под мышками, и вот уже струящийся костюм обнимает фигуру. Покружилась перед зеркалом. Ресницы, черные и длинные от природы, сегодня останутся без туши — жара не терпит излишеств. Лишь приглушенный розовый поцелуй помады тронул губы.

Босоножки скользнули по ногам, сумочка повисла на плече, и еще один, последний, придирчивый взгляд в зеркало. Воздушный поцелуй отражению — и я выпорхнула из квартиры.

Опоздала в ветеринарную клинику из-за капризного трамвая. Нинель, ослепительно улыбаясь, сообщила, что директриса одобрила мою стажировку.

— Раз начальство не против, откладывать не будем, — провозгласила Поводырева. — Халатик на плечи — и в бой, подруга!

Первым пациентом оказался десятилетний британский кот по кличке Лютый, с круглыми, плешивыми отметинами на ушах. Скорее Тюфяк, чем Лютый. Огромный, килограммов под десять, вальяжно развалился на столе, взирая на нас с царственным пофигизмом.

Лишай отпал сразу. В памяти всплыли картины из учебника: «Очаги облысения, кожа воспалена, покрыта чешуйками… Овальные или круглые проплешины, расположенные изолированно… Множественные поражения…»

Скорее, Лютый просто переел или пережил стресс. Нинель подтвердила мои догадки, осветив кожу кота флуоресцентной лампой.

Хозяйка, милая, сухонькая старушка лет восьмидесяти, запричитала: «Сын купил квартиру в новостройке, перевез меня… А Лютый после переезда есть перестал, а потом эти болячки…»

Объяснив бабушке, что у кота банальный стресс от перемены обстановки, Поводырева внесла данные в компьютер, выписала счет, и мы перешли к следующему пациенту.

До самого вечера — осмотры, лечение, операции… С упоением тискала щенков, которых приносили на прививки, и к концу дня ощущала восторг от выбранной профессии.

Я не сразу осознала, что происходит. Дверь с треском распахнулась, и в кабинет ворвалось нечто чудовищных размеров, воплощенный кошмар из «Собаки Баскервилей». Меня словно парализовало.

Догообразный монстр серой масти, испещренный черными кляксами, окинул нас ледяным, злобным взглядом. Из его глотки вырвался утробный рык, и он, скребя когтями по кафелю, ринулся в мою сторону, словно выпущенная из катапульты громада.

Не знаю, где Поводырева отыскала такую силу. Нинель, хрупкая тростиночка ростом в метр шестьдесят, умудрилась схватить эту гору слюнявой плоти за загривок, приподнять над полом и с яростью швырнуть об стену, уподобив себя мифическому герою, сражающемуся с чудовищем.

Удар о каменную кладку! Дог оглушительно шлепнулся на пол, но тут же вскочил и, ощерившись, снова бросился ко мне.

Но Нинель не дрогнула. С нечеловеческой силой она вновь схватила великана, едва ли уступавшего ей в росте, и с глухим стуком приложила его о стену, разорвав тишину яростным криком: «Лежать!»

В этот раз до пса дошло, кто здесь истинный вожак. Животный страх сковал его, и он, мгновенно проникшись невинностью, распростерся на холодной плитке, безукоризненно выполнив команду.

Пережив минуты кромешного ужаса, уже попрощавшись с жизнью, я невольно подчинилась приказу подруги. Ноги предательски задрожали, земля ушла из-под ног, и я, словно подкошенная, осела вдоль стены.

Очнулась от резкого запаха нашатыря, ударившего в нос, и сердитого бормотания Нинель: «Придурки… Заведут скотину, а как воспитывать — не знают. И, как всегда, на кинологах экономят. Да еще, сволочь, огрызался…»

Не поняла, о ком она: о собаке или о хозяине. Испуганно огляделась.

— А где этот? — прошептала я, дрожа всем телом.

— Выгнала взашей. И предупредила, чтобы больше без намордника не смел соваться, — раздраженно отрезала она.

С трудом поднявшись на дрожащие ноги, я с чувством полной опустошенности расстегнула пуговицы халата и бессильно сбросила его на стул.

Лиза, ассистентка Поводыревой, смотрела на меня с жалостью и сочувствием.

Нинель взяла меня под руку и вывела на улицу. Мы обе рухнули на ближайшую скамейку. Я все еще пребывала в оцепенении, наверное, была похожа на бесформенную массу. Подруга нервно достала пачку сигарет, закурила и, наблюдая за прохожими, решила меня подбодрить.

— Ну и денёк выдался! Не думала, что в тебе столько нежности, подруга. Но ты не переживай, повидала изнанку нашей профессии во всей красе. Я, между прочим, в спортзал хожу, броню наращиваю. Будем вместе мышцы ковать, тогда нам никакой зверь не страшен.

— Нет, Нин… Прости, но сегодня я поняла: ветеринария — это не моё.

— Беда! Ты что, с ума сошла? Из-за одной псины крест на будущем ставить?

— Какое будущее, Нин? Этот Баскервиль меня бы сегодня на лоскуты порвал и слопал, не поперхнувшись. Ты видела его пасть, эти клыки?

— Ну не порвал же, — расстроено протянула Повадырева.

— Спасибо, утешила, — отозвалась я. — Нет, Нина… Я так перетрусила, что чуть концы не отдала. Очнулась и поняла: не хочу я быть ветеринаром.

— Оль… Ты сдурела! Пять лет учебы псу под хвост!

— Не уговаривай, я все равно буду работу искать. Ты сегодня домой или на свидание? — перевела я тему.

— Куда тебя одну в таком состоянии бросать? Подожди, я мигом переоденусь, клинику закрою, и рванём в кафе. Съедим по куску торта, и твои нервы мигом в порядок придут.

В нашу компанию напросилась Лиза. Пышнотелая брюнетка с огнём в глазах оказалась любительницей вкусно поесть и посплетничать. Отправляя в рот очередной кусок пирожного, она изрекла: «Моя сестра после института с работой намучилась. Куда ни сунется, везде одно и то же: диплом — это хорошо, а опыта нет — это плохо. Возьмём вас на три месяца на испытательный срок. Платить будем пятнадцать тысяч в месяц. А вот после стажировки будет вам оклад пятьдесят тысяч и ежеквартальная премия. И если покажете себя с лучшей стороны, карьерный рост обеспечен. Ага… Размечтались. Так её на двух работах прокатили. Все лакомые места у нас в городе начальство для своих деток или знакомых приберегает. Без связей никуда не пробьёшься. Пришлось моей Варьке в официантки податься. А что делать? Родители уже волком смотрели. Да и понятно. Столько денег в учебу вбухали, а толку ноль. А сейчас я на неё смотрю и даже завидую. В три раза больше меня зарабатывает. Да ещё и на одной из вечеринок с парнем познакомилась. Дело к свадьбе идёт».

Сидя за столиком, я рассеянно ковыряла ложечкой остатки крема, и, словно сквозь пелену, слушала рассказ девушки, размышляя о капризах судьбы и туманных перспективах собственной жизни.

— А почему она тебя-то в ресторан не пристроила? — полюбопытствовала я.

— Куда мне, с моей комплекцией, в официантки? Сестра высокая, как тростинка, вся в отца, а я в маму пошла, в кость широкая. Слушай, хочешь, я с Варькой поговорю? У них там летом вечно рук не хватает.

— А это идея! — подхватила Нинель, до этого молчавшая. Видимо, её грызло чувство вины за тот опрометчивый совет, из-за которого я и выбрала ветеринарию. — Подработаешь летом, а там, глядишь, и что-нибудь получше подвернется.

Я задумалась. А почему бы и нет? Деньги, оставленные матерью Мирона, таяли, словно прошлогодний снег под весенним солнцем. Посылки, билеты, продукты — и от двадцати тысяч почти ничего не осталось. А впереди коммуналка, электричество, газ… да и есть что-то надо. Но как же страшно, в ресторане-то! Публика ведь всякая бывает…

— Варька тоже боялась, — успокоила Лизка. — Но у них директор — золото, а не мужик. На дух не переносит, когда к официанткам пристают. Его охрана мигом с такими разбирается. Да что я тебе рассказываю… Лучше я сама с Варькой поговорю. Может, им уже и не нужен никто, тогда сама искать будешь.

От этих слов меня вдруг пронзила тоска. Я уже видела себя мечущейся между столиками с подносом в руках.

Мы обменялись телефонами, допили остывший кофе и разошлись. А в одиннадцать вечера зазвонил мой телефон. Это была сестра Лизы.

— Добрый вечер, Ольга! Лиза сказала, вы ищете работу. Если вам еще интересно, приходите завтра к шести вечера в ресторан. Вас будет ждать наш директор, Ашот Азарович. И постарайтесь не опаздывать, Иналов этого не любит.

— Он что, не русский? — невольно вырвалось у меня.

— Дагестанец. Но вы не волнуйтесь. У Азаровича пять дочерей, и он никому не позволяет себя вести неподобающе. У нас небольшой, но дружный коллектив. Если Ашоту понравитесь, будете со мной в смене работать.

— Спасибо! — радостно воскликнула я, расплываясь в улыбке.

— Берите ручку, я продиктую адрес…

Распахнув глаза, закинув руку под голову, я лениво размышляла: «Вот и все, с сегодняшнего дня я не стажер, а полноправная официантка». Работа в ресторане манила своей суетой и пестротой красок. Клиенты попадались разные, порой колоритные, но суровый взгляд Ашота отрезвлял даже самых настойчивых любителей непристойных комплиментов.

Меня же мужское внимание обходило стороной, что болезненно задевало женское самолюбие.

В нашем змеином клубке девичьих грез все, кроме меня, вздыхали по Кузнецову. Этот завидный холостяк и успешный бизнесмен был частым гостем нашего ресторана. Постоянной спутницы у него не наблюдалось, и, судя по перешептываниям коллег, каждая мнила себя если не его музой, то хотя бы мимолетным увлечением. Владимир Романович же словно не замечал моего существования. Лишь пару раз он бросил дежурную шутку в моем присутствии, но, видимо, я не пришлась ему по вкусу.

— И что со мной не так? — проворчала я в пустоту комнаты, ощущая, как поднимается волна досады.

Резко вскочив с дивана, я ринулась к зеркалу, словно к последней инстанции. Внимательно изучила отражение, выискивая недостатки в фигуре. Не найдя явных изъянов, с сомнением обернулась, и лицо невольно скривилось.

«До фигуры Светланы мне, конечно, как до луны, — пронеслось в голове. — У нее губы пухлые, словно спелые вишни, а мои — лишь четко очерченные, кораллового оттенка. Разве на такие обращают внимание? Да и волосы у Светки — огненный водопад, а у меня — лишь скромный каштановый каскад, да еще и вьются непокорно. А Анжела — дерзкая блондинка с короткой стрижкой. Интересно, а какие девушки нравятся Кузнецову? Может, он вовсе не смотрит на цвет волос, а ценит изящество походки? Вон как Светлана плывет, словно лебедь, покачивая бедрами. Мужчины не отрывают от нее взгляда, замирают, словно околдованные мартовские коты».

В голове зародилась робкая мысль: «А что, если и мне поработать над своей грацией?»

Вспомнив старинные уроки благородных девиц, я водрузила толстый том стихов на голову и, стараясь изобразить царственную осанку, медленно, словно пава, поплыла в сторону дивана.

Увы, коварный стул подстерегал меня на пути. Мои бедные пальцы ног отчаянно зацепились за его ножку. Зашипев от боли и досады, я рухнула на пол, а книга с грохотом отправилась в свободный полет. Не обращая внимания на литературные жертвы, я схватилась за пострадавшие пальчики и разрыдалась.

Накатила тоска, словно непрошеный гость, в груди жгло от обиды и разочарования. Я вновь отдалась во власть отчаяния, убеждая себя в собственной непривлекательности. Неудачи словно преследовали меня по пятам. Разве такая простушка, как я, может покорить сердце такого мужчины, как Кузнецов? Все женщины, которые ему нравятся, словно сошли с обложек глянцевых журналов.

Превозмогая горечь несовершенства и удары судьбы, я выпрямилась и опустилась на стул, о который не так давно болезненно ударилась. Шмыгнув носом, потянулась за салфеткой из пачки, одиноко лежащей на столе. Смахнув горькие слезы, бороздившие щеки, и облегченно высморкавшись, я замерла в тишине.

И тут же, словно в ответ, этажом ниже раздался пронзительный, надрывный лай Пуги. Этот мелкий рыжий бесенок, казалось, чутко сторожил каждый звук в моей квартире. Любой шорох, любое движение вызывали у него истеричный, отчаянный лай, будто он, крошечный воин, пытался своим визгом отпугнуть и меня, и целую шайку грабителей, вообразившихся ему бродящими по лестничным клеткам и квартирам с мешками награбленного добра.

Невероятно, как в этом крошечном шпице помещается столько ярости. Впрочем, чему удивляться? Говорят, собаки — зеркало души хозяина. А если верить словоохотливой бабке Зинке из третьего подъезда, то моя новая соседка снизу — настоящий бультерьер в юбке. Я её еще не видела, но почему-то представляю себе женщину, сродни немецкому догу.