Проделки Новогоднего духа

Глава 28 Привет от Новогоднего духа

Июнь промелькнул в томительном ожидании месячных и в зыбком мареве надежды. Разум понимал — чуда не произойдет, но женское сердце, страшащееся нежданной беременности, все равно шептало: «А вдруг…». Однако моему «счастью» было суждено иное — во мне уже теплилась новая жизнь.

Утренние приступы тошноты лишь ставили жирную точку в диагнозе. В середине июля я сорвалась в город, словно беглец, и приобрела два теста на беременность. Дома, дрожащими руками проверив их, я рухнула на диван и долго, завороженно смотрела на эти зловещие полоски, четко вырисовывающиеся на белом фоне, словно приговор, вынесенный судьбой.

Мысль об избавлении от ребенка не возникала ни разу. Раз уж во мне зародилась жизнь, этот малыш непременно увидит свет. Почему-то была уверена, что ношу под сердцем сына. Отравляло душу лишь одно — неизвестность, кто отец. Претила сама мысль о существовании мужчин, способных на столь низкий поступок. Использовал и исчез, растворился в небытии, не оставив даже намека на свое имя. В такие моменты ощущала себя слабой и беззащитной. Возможно, гормональная буря играла свою роль. А может, просто отчаянно хотелось видеть рядом надежное плечо, мужчину, готового разделить со мной заботы о ребенке. Навалилась усталость, сменившаяся апатией, совершенно мне несвойственной. Если бы не Аленка, с ее визитами, не представляю, как бы я вынесла это испытание.

К исходу августа, когда моя маленькая подруга упорхнула на учебу, настроение мое сникло окончательно. Одиночество обступило со всех сторон, словно густой туман. Не думала, что так привяжусь к этой смышленой девчушке, которую воспринимала скорее как дитя, нежели сестру. Возможно, виной тому была моя беременность, обострившая материнский инстинкт. Мысли об отъезде порой прокрадывались в сознание, но я гнала их прочь, решив, что до декрета необходимо поработать. А там — видно будет. Пока никому ничего не говорила, планировала в начале сентября съездить в город, чтобы встать на учет. Как-никак, мне уже тридцать пять, а в таком возрасте, увы, женщины, беременные впервые, считаются позднородящими.

Сегодня моему крохе исполнилось три месяца. Каждое утро, словно зачарованная, я стояла перед зеркалом и, приподнимая ночную рубашку, то одним боком повернусь, то другим, вглядывалась в свой живот. Мне казалось, он едва заметно округлился, хотя, признаться, с моей комплекцией это и не бросалось в глаза. С наступлением беременности я перестала терзать себя диетами, но зато с радостью наполнила свой рацион щедрыми дарами огородов. Спасибо добрым соседям, в каждом из которых что-то росло и спело, готовое поделиться со мной своей щедростью.

Понедельник, день тяжелый, начался с объятий белого фаянсового трона, совершенно испортив все настроение. Работа на ферме была монотонной и практически однообразной. Погрузившись в мысли, я поставила сорок шестую пломбу и потянулась к сорок седьмому бидону. Только чтобы добраться до него, мне нужно было сдвинуть два. Сегодня кто-то из работников тоже был не в духе или с большого будуна.

Вцепившись в ручку, я потянула на себя неподатливый бидон, и тут же острая, жгучая боль пронзила живот, а между ног разлилось обжигающее тепло. Машинально опустив взгляд, я с ужасом увидела алые разводы на белых штанах. Ледяной ужас сковал тело. Только недавно я ощутила это трепетное счастье — носить под сердцем моего малыша, и мысль о его потере стала невыносимой.

— Мамочки… — прошептала я, в голосе прорезались истеричные нотки.

Мать вспоминала редко, детская обида на родителей, вычеркнувших меня из своей жизни, до сих пор кровоточила в сердце. Обхватив живот руками, я, словно в замедленной съемке, двинулась к выходу. И тут, словно из ниоткуда, на пороге вырос Угрюмый.

— Помоги… — пропищала я, в глазах с мольбой.

Он окинул меня оценивающим взглядом исподлобья, задержался на зловещих пятнах, пропитавших белую ткань между ног, и вопросительно поднял брови.

— Я беременна… Потянула бидон… Не хочу потерять ребенка! — закричала я, захлебываясь в панике. Слезы безудержным потоком хлынули из глаз, но сквозь эту пелену отчаяния я продолжала смотреть на него, как на единственную соломинку спасения.

Угрюмый, к моему удивлению, бросился ко мне, подхватил на руки и чуть не бегом побежал из затхлого коровника. За его пределами он заметался в растерянности, огляделся, а потом, неся меня словно хрустальную вазу, поспешил к площадке, где раньше на зиму складировались тюки с сеном.

Обхватив его шею руками, я чувствовала, как его руки до предела напряжены и слегка подрагивают. Иногда бросая на него взгляды, рассматривая его кучерявую темную бороду, сосредоточенное лицо. Едва его ноги коснулись шершавого асфальта, он плавно опустился на корточки, то и дело бросая на меня беспокойные взгляды.

— Кто отец ребенка? — Голос Угрюмого прозвучал хрипло, когда он доставал телефон из кармана.

— Не знаю, — прошептала я в отчаянии.

К

Как же я боялась этого вопроса. За три месяца так и не смогла придумать, что отвечать. Да и что я могла сказать? Стыд жгучим пламенем охватывал меня. Сколько раз, прокручивая в голове ситуацию, я понимала, что тело предало меня, разум в тот момент отключился, уступив место животным инстинктам.

В глазах конюха не мелькнуло и тени осуждения. Он лишь сильнее прижал меня к себе и быстро прошелся по клавишам телефона, поднес его к уху и замер, превратившись в изваяние ожидания.

— Глеб! — рявкнул он в трубку, голос сорвался в отчаянный крик. — Вертушку бери! Живо! Скорую, и чтоб гинекологи были лучшие! И ко мне, пулей! — Глеб, твою мать, потом все вопросы! — прорычал он злобно, сжимая телефон так, что костяшки побелели. Мне казалось, еще немного, и пластик не выдержит его ярости. — Тише, тише, — шептал он мне, покачивая, словно хрупкую куклу, пытаясь убаюкать боль и страх.

Ожидание тянулось, как густая сметана, выцеживаемая ложкой из банки. Медленно, тягуче оно разъедало душу, заполняя ее страхами и мучительным неведением. Жив ли мой малыш? Или я его уже потеряла?

Звук вертолетных винтов, ворвавшийся в тишину, заставил нас обоих вздрогнуть. Угрюмый поднялся, вперив вдаль тяжелый, свинцовый взгляд, и я чувствовала, как напряжение с каждой секундой натягивается между нами, словно струна.

Дальше все развернулось, как на экране немого кино. Вертолет коснулся земли, и к нам, словно белые тени, метнулись люди в медицинских халатах.

— Что у вас? — спросила женщина лет пятидесяти и тут же, не дожидаясь ответа, скомандовала: — На носилки ее!

— Угроза выкидыша, — прошептала я, в панике опустив взгляд на ноги, почувствовала, как обжигающие слезы потекли по вискам.

— Срок? — последовал деловитый, отточенный вопрос, как будто вырванный из медицинского справочника. — Какие боли внизу живота…

— Сегодня три месяца, — прошептала я, и каждый вопрос врача, каждый мой ответ словно тянули меня на дно бездонной пропасти отчаяния.

— Точно знаете момент зачатия? — в голосе врача сквозили нотки интереса.

— Чего ее не знать. Единственный секс за одиннадцать лет, — иронично ответила ей и тут же опомнилась, заметив, как на меня смотрит Угрюмый.

— Ольга… Всё будет хорошо, — его хриплый голос вырвал меня из вязкой трясины. Большая, загрубевшая ладонь конюха, словно якорь спасения, сжала мои похолодевшие пальцы. Под монотонный вой винтов и гул двигателей вертолета я вцепилась в горячую ладонь, погружаясь в мутную пучину тягостных дум и тревожного ожидания.

Врач, склонившись надо мной, установила капельницу и, словно заведенная, продолжала задавать дежурные вопросы: инициалы, год рождения, какая беременность… Я машинально отвечала, пока ее слова не хлестнули меня, как пощечина: — Мамочка, если хотите сохранить ребенка, возьмите себя в руки, малыш чувствует вашу тревогу.

Я дернулась, резко прекратив плакать, вздохнула, облизнув пересохшие губы, попросила: — А можно попить?

Мне протянул бутылочку с водой высокий, плечистый мужчина средних лет, кажется, тот самый Глеб. В его глазах так и читался вопрос: «И кто ты такая, чтобы о тебе так заботились?». Может, он думал о чем-то другом, но все мои мысли были прикованы к малышу. Я беззвучно шептала ему слова любви, рисовала в воображении картины нашего будущего, обещая стать самой счастливой мамой на свете…

— Мужчина, вам сюда нельзя! — донесся до меня голос дежурной санитарки, везущей меня на каталке. В нем звучала едва уловимая искорка смеха. Прежде чем двери сомкнулись, я успела поймать встревоженный серый взгляд конюха и прошептала одними губами: «Спасибо…»

Когда Ольга растворилась в коридоре больницы, Угрюмый некоторое время стоял как каменный истукан. Он отказывался верить в происходящее, а перед внутренним взором стояли глаза Ольги, любимой Ольги, полные мольбы о спасении.

— Слышь… Ром… Я чего-то не понял… Это вроде та самая Ольга из Краснодара, с которой мы решили подшутить, — раздался за спиной голос друга, разрушая хрупкую тишину.

— Она самая.

— Во дела. Так и жила в этой глуши… А я одиннадцать лет назад знатно с ее подругой покувыркался, — хмыкнул Глеб, но тут же запнулся, наткнувшись на испепеляющий взгляд Романа. Усмешка мгновенно слетела с его лица. — Да ладно тебе, дела минувших лет. Так кто отец ребенка? — не унимался он.

— Я… И закончим на этом.

Их разговор оборвала возникшая в дверях врач, словно ангел-хранитель, несущий благую весть.

— Угрозу потери ребенка мы миновали. Ольга просила передать, чтобы вы привезли ей документы, вещи, сменное белье, халат и тапочки.

— Спасибо, — прошептал Роман, словно сбрасывая с себя оковы отчаяния. — Поместите ее в отдельную палату. Вещи привезу незамедлительно, — отчеканил он, чувствуя, как рухнувшая на него лавина страха отступает, оставляя место робкой надежде.

— Может, я за шмотками мигом слетаю? — предложил Глеб, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Сам, — буркнул Роман, словно выплевывая слова, и медленно разжал сведенные судорогой пальцы. Он и не заметил, как вцепился в них, будто тонущий в последнюю соломинку.

— Не-е-ет, — протянул Глеб, покачав головой. — Ты в таком виде за баранку? Ни за что. Сейчас такси вызову, а там по дороге решим, что к чему.

— Ладно, — рассеянно отозвался Кузнецов, словно мыслями блуждая где-то далеко. — Только сперва в школу, Аленку забрать. Она у Ольги все лето проторчала…

Всю дорогу до деревни Роман был погружен в омут воспоминаний. Он рос единственным ребенком в семье, где достаток был привычным делом. Отец, крепкий хозяйственник, владел небольшим, но прибыльным делом — разводил породистый скот. Мать же, элегантная и предприимчивая, управляла сетью салонов красоты, создавая вокруг себя ауру изысканности. Учеба давалась Роману легко, словно сама судьба благоволила ему. После школы, не раздумывая, он поступил в институт, выбрав перспективную специальность финансиста. Там и произошла судьбоносная встреча с Глебом.

Они были словно две противоположности, сошедшиеся в одной точке. Роман — тихий омут, в котором зрели расчетливо взвешенные решения и продуманные планы на будущее. Глеб же — неудержимый вихрь, душа любой компании, вечный балагур, чья жизнь была чередой забавных и не очень передряг. После первой же зимней сессии Глеб, махнув рукой на скучную экономику, покинул институт, решив, что высшее образование — не для него. Так и не получив диплома, он с легкостью сдал на права и устроился таксистом. А спустя несколько лет Роман переманил его к себе, предложив должность личного водителя. И, учитывая, что Глеб обладал вторым даном по карате, он стал еще и телохранителем по совместительству, этаким ангелом-хранителем с кулаками.

Роману исполнилось двадцать семь, когда болезнь отца, словно неумолимый жнец, скосила его, оставив сыну в наследство не только управление бизнесом, но и капитал, от цифр которого у Романа перехватило дыхание. Нельзя сказать, что Роман страшился принять бразды правления — пять лет он был правой рукой отца в финансовых вопросах. Но то, что их состояние исчисляется миллионами, оставалось для него тайной за семью печатями.

— Вижу, ты удивлен, — произнес тогда отец с тихой улыбкой. — Понимаешь, я хотел, чтобы ты нашел свое призвание, а не влачил лямку нелюбимого дела. Поэтому и откладывал. Ты уже не мальчик, а мужчина, да к тому же с двумя высшими образованиями. Финансист и юрист — в нашем деле, да и в любом другом, это огромный капитал. Знай, сын, я горжусь тобой. Если хочешь, продай мой бизнес и займись тем, что тебе по душе.

Отца давно нет, но Роман часто вспоминает этот разговор, храня в сердце тепло благодарности за отцовскую поддержку, когда, еще никем не признанный, он начал скупать земли, а затем продолжил отцовское дело. Акулы бизнеса поглядывали на него с любопытством, словно на диковинного зверька, ожидая неминуемого краха. Кто знает, как сложилась бы его судьба, но на одной из светских раутов он увидел ее — девушку, похожую на нежное виденье. Новикова Маргарита Николаевна — хрупкая, словно первый весенний цветок, девятнадцатилетняя красавица уже пленила сердца многих мужчин, мечтавших о выгодном браке. Ее отец, наблюдая за этим хороводом поклонников, лишь потягивал дорогой коньяк с ироничной усмешкой, предпочитая не вмешиваться в сердечные дела дочери.

А Маргарита, заметив в тот вечер статного молодого мужчину, навела о нем справки и решительно пошла на сближение. Тогда он еще не знал о ее планах и, словно наивный школьник, поддался ее чарам.

С пеленой времени, словно спавшей с глаз, он осознал горькую правду: за ангельской маской его жены скрывался дьявол во плоти. Мир полон хищниц, охотящихся за тугими кошельками, но Маргарита с рождения утопала в роскоши. Ей не ведомы были отказы, любой каприз исполнялся по щелчку пальцев. Роман и помыслить не мог, что сам станет одним из таких капризов. И ладно бы, если бы их союз просто распался — сколько их, таких историй? Но то, что Маргарита сотворила с их дочерью… Разум отказывался это вместить.

«У нас должна быть розовая свадьба, никак не оловянная», — мечтательно произнесла Маргарита, а он лишь снисходительно улыбался, безраздельно доверив ей организацию торжества. Однажды вечером, уже дома, он дождался захмелевшую жену. Она что-то невнятно бормотала, обвила его шею руками и смотрела в глаза с такой обманчивой любовью, что он подхватил ее на руки и понес в спальню.

Раздевал медленно, с трепетным наслаждением любуясь ее безупречным телом, предвкушая близость. Сняв туфли, чулки и кружевные трусики, он перевернул ее на спину, откинул волну пепельных волос, потянулся к молнии платья и замер, словно пораженный молнией. На изящной шее, словно клеймо позора, алел предательский засос — привет от чужого мужчины.

Он отшатнулся от Маргариты, словно от прикосновения к прокаженному, но, переборов себя, резко развернул её к себе. Взгляд его был обжигающий презрением, буравил её насквозь, а в сердце впивались острые иглы предательства.

— Где ты была? — прохрипел он, с трудом сглатывая ком в горле.

— Мы с Викой, Ленкой и Анной заказали зал для нашей свадьбы, а потом немного отметили, — игриво прощебетала она, заливаясь фальшивым смехом.

— А этот засос на шее… Тебе оставили на память о предстоящем празднике? — Он направился к окну, не в силах смотреть в её лживые глаза, не желая верить в предательство. Сам он никогда не изменял Маргарите, целиком растворившись в заботах о доме и об их любимой дочери, в которой души не чаял. Работал не покладая рук, чтобы его девочки ни в чем не нуждались, жили как принцессы.

— Вот сволочь! — выплюнула Маргарита. — Я же предупреждала, чтобы был осторожнее! — проворчала она гневно, и дальше последовала такая череда обвинений, от которых кровь стыла в жилах, а разум отказывался верить в услышанное. — Наконец-то у моего Романа открылись глаза! А чего ты хотел? Я устала! Устала… понимаешь! Я молодая, красивая женщина, и мне нужны любовь и внимание! А у тебя на первом, втором и третьем месте работа. Для меня у тебя даже места не нашлось!

Несколько долгих мгновений он молчал, пытаясь обуздать бушующие внутри эмоции. Повернувшись к ней, чтобы стойко принять незаслуженные обвинения, он тихо произнес:

— Ты ошибаешься. Первое и второе место всегда занимали ты и Алена. Я…

Но она не дала ему договорить.

— Не надо мне тут сказки рассказывать! Меня тошнит от тебя, понимаешь⁈ — взвыла она, комкая в руках край платья. — Давай разведёмся! Я хочу жить одна!

Горькие слова, словно осколки стекла, вонзались в его сердце, погружая рассудок в ледяной холод.

— Хорошо. Алене я всё расскажу сам. Не хотелось бы, чтобы ей пришлось менять школу…

— Ее вообще лучше сдать в детский дом, — процедила Алена, словно выплюнула яд, и вмиг превратилась из рыдающей женщины в бездушную леди.

— Какой детский дом? — прозвучал его растерянный вопрос, словно эхо в пустом колодце.

— Да в любой! Она не твоя дочь! — отрезала Маргарита, словно сорвала повязку с гноящейся раны. — И не смотри на меня так, будто я исчадие ада. И если ты вообразил, что я нагуляла ее на стороне, то ты жалок в своей наивности. Алену мне родила одна девушка. И, между прочим, я щедро оплатила ее труды.

— Зачем? — прохрипел он, чувствуя, как мир вокруг него обращается в зыбучий песок.

— Ах, вот как! Нежные мы какие, оказывается, — прошипела она, кривя накрашенные алой помадой губы в змеиной усмешке, а затем ее лицо исказилось в гримасе ярости. — А ты что хотел, чтобы я сама вынашивала ребенка? Девять месяцев ходить беременной, как раздутый шар, мучиться тошнотой, запорами и отеками⁈ А потом любоваться на свое тело, изуродованное растяжками и обвисшей грудью! — ее голос сорвался на визг.

— Но как… — опешил он. — У тебя ведь был живот.

— Кузнецов, ну что ты за кретин. В наш век фиктивную беременность провернуть — проще простого! Сейчас можно легко купить силиконовый накладной живот для имитации беременности. Мне было интересно, как я выгляжу со стороны с животом. И мне было смешно после родов, когда ты обожал мое тело, боготворил его, шептал, что беременность меня нисколько не изменила, а лишь подчеркнула мою женскую красоту. Мне эта красота обошлась в целое состояние! Я просто хотела посмотреть, из чего состоит семейная жизнь. И знаешь, Роман, я вдруг осознала, что задыхаюсь от скуки. Я поняла, что хочу в свое удовольствие. Хотела сказать тебе после нашей розовой свадьбы. А хотя, может, сначала отпразднуем, а потом разойдемся.

— Нет… Я хочу, чтобы ты как можно скорее исчезла из моего дома, — прозвучал его ледяной ответ, прежде чем он покинул спальню, оставив ее одну. Слова застряли у него в горле, словно ком. Он не мог ни осмыслить услышанное, ни найти слов для этой женщины, в одно мгновение ставшей ему абсолютно чужой.

И надо отдать Маргарите должное, она словно растворилась в воздухе, исчезла из их с Аленой жизни без следа. Алену же он считал своей кровиночкой, родной дочерью, и мысль о детском доме даже не мелькала в его голове. Да и как такое возможно? Он помнил, как держал ее, только родившуюся, на ладонях, как восхищался ее крохотными пальчиками. Помнил, как сердце его таяло от нежности, когда она, подрастая, встречала его уставшего с работы, обнимала его лицо своими маленькими ручками и, заглядывая в глаза, шептала с заботой: «Папочка мой любимый… Я тебя так люблю».

Разговор с Николаем Леонидовичем, отцом Маргариты, состоялся. Старик был потрясен не меньше Романа.

— Знаешь, Роман, я сам не мог поверить, когда услышал от нее причину вашего развода. Ты строго ее не суди. Она ведь матери своей не знала. Марина умерла при родах. Я и подумать не мог, что мою девочку мучают такие кошмары, — старик замолчал, словно обмяк. Правда обрушилась на него, как гром среди ясного неба, и он не знал, как жить с этим дальше. — Ты Алену в детский дом отдашь? — спросил он, стараясь казаться безучастным, но по дрожащим рукам Роман понял, как тяжело далась Новикову эта горькая правда, что родной внучки у него никогда не было.

— Алена — моя дочь, и я ее не брошу. Прошу лишь об одном: пусть Маргарита держит язык за зубами и не говорит, что Алена не ее и не моя дочь. Когда она вырастет, я ей все объясню, а сейчас ребенку хватит и того, что она лишилась матери.

Тогда нервы Романа не выдержали, и он сорвался в бездну запоя. Он никак не мог осознать, что всего лишь марионетка, играющая роль в чьем-то чужом сценарии. Из этого мрака его вырвала Алена. Однажды, проходя мимо ее комнаты, он услышал тихий, надрывный плач. В тот миг его словно кипятком ошпарило: душевная рана дочери оказалась неизмеримо глубже и болезненнее его собственной. Он вошел к ней, подошел к кровати и, бережно взяв девочку на руки, прошептал с болью в голосе: «Прости… Обещаю, больше этого не повторится».

Они сидели долго, с ощущением выжженной земли внутри, преданные и обманутые. И тогда, словно вспышка, Роман вспомнил об Ольге. Почему именно в тот момент — загадка для него самого. Образ девушки, над которой когда-то посмеялся, чью судьбу сломал мимолетным порывом, возникал в памяти нечасто, но всегда с горечью. Что на него тогда нашло? Новый год, истерика Маргариты, уверенной, что в праздничную ночь он должен быть рядом… Эти воспоминания лишь острее подчеркивали его несостоятельность как семьянина.

За три месяца беспробудного пьянства он превратился в изможденного дикобраза — исхудавший, заросший, почти неузнаваемый.

— На курорт тебе надо, Роман, — усмехнулся Глеб, увидев его. — Развеешься. Молоденькие тайки массажем и ласками докажут, что в сорок жизнь только начинается.

Никакой лазурный берег не манил Романа. Отец, словно древний философ, изрек однажды: лишь в горниле труда рождается истинное понимание жизни. Вот тогда его и пронзила мысль: неужели Ольга нашла понимание жизни, сбежав от суеты цивилизации? Он узнал, что она по-прежнему живет и трудится в глухой деревне. И почему-то ему не пришла в голову мысль, что она, словно Маргарита, нашла свой лучший мир вдали от брака и материнства. Они были слишком разными, словно два берега бурной реки. Но что же удерживало Ольгу в этих, казалось бы, чуждых ей краях? Необъяснимое свербение в груди, словно зуд любопытства, подтолкнуло его к решению: во что бы то ни стало разгадать эту загадку.

— Посмотри недвижимость в Самаре, лучше дом, но чтобы школа была недалеко, — попросил он друга, погружаясь в мысли о предстоящей поездке, словно в спасительный омут.

Он нашел себе место конюха на одной из собственных ферм, и облик его словно был создан для этой работы. Когда судьба во второй раз свела его с Ольгой, он был поражен до глубины души. Не столько внешние перемены — полнота ей даже к лицу — сколько что-то неуловимое изменилось в ней. Особенно он завороженно наблюдал, как она, погруженная в свои думы, с аппетитом уплетала румяную булочку, не замечая ничего вокруг. Он не знал, какой она была до их роковой встречи. Но то, как дерзко и хитроумно она спланировала свой побег, восхищало даже видавших виды полицейских, рыскавших по всей России.

— Боевая девка, — усмехнулся лейтенант, протягивая ему папку с делом Бедовой Ольги Демьяновны. И эти слова словно заноза засели в его памяти.

Роман не мог постичь, как человек мог так кардинально измениться всего за десять лет. От той отчаянной девчонки, что не задумываясь врезала Глебу меж ног, не осталось и следа. Тихая, почти забитая, она жила в своем обособленном мире, почти не замечая окружающих. Его же и вовсе избегала. И дело было не в том, что она его узнала. Он сам сильно изменился: плечи раздались вширь, а борода, ниспадающая до самой груди, делала его практически неузнаваемым.

Отец оказался прав. Работа конюхом стала той самой отрезвляющей прохладой, что утихомирила мысли и помогла обрести ясность. Роман уже твердо решил: после Нового года — увольнение. В Мужичкино его больше ничего не держало, уровень работы не соответствовал амбициям, да и тянуть лямку на два фронта было выше его сил. И вот, первого января 2034 года, он увидел Ольгу словно впервые. Румяная от мороза, с озорной улыбкой, полная предвкушения, она остановилась у коровника и, распахнув дверь, звонко, с заразительным смехом произнесла: «Ну, здравствуйте, родные ароматы!»

Роман засмотрелся на нее, как на дивное видение, чувствуя, как в груди разливается тепло, словно первые лучи весеннего солнца. Сам не заметил, как застыл с улыбкой на лице. Все тяготы и переживания отступили на задний план, а в голове, словно заноза, засела Ольга. И он решил отложить увольнение, чтобы понаблюдать за этой девушкой, больше похожей на редкую бабочку, случайно залетевшую в эту местность.

Сам не заметил, как влюбился. А все дело в том, что Ольгу словно подменили. Она стала больше ему напоминать ту девушку, которую он встретил впервые. Боевая и задорная, она рассыпала смех и песни, радуясь каждому мгновению, будто заново открывала мир. Будь то снежная буря, леденящий ветер или проливной дождь — ничто не омрачало ее восторга, словно она впервые вдыхала аромат жизни.

Теперь Ольга безраздельно владела его мыслями, и ночи стали мучительной пыткой. Его терзало желание заключить эту оторву в объятия, утонуть в ее покорности и насладиться сладостной мелодией стонов.

Весна сорвала у него крышу, как у мартовского кота. Подойти к ней он всё никак не решался, терзаемый чувством вины и в то же время страхом: вдруг, узнав его истинное лицо, она не отделается лишь одним ударом между ног, и без того там всё болело. Ходил он мрачнее грозовой тучи, замечая, как девушка при его появлении вздрагивает и поспешно скрывается из виду.

Зачем он тогда забрел в коровник, сам не понимал. Неудержимо влекло увидеть ее. И увидел… Ее дразнящий изгиб спины и открытый вид к широким полушариям. От тонкой полоски трусиков, едва закрывающих ее прелести, разум словно взорвался. Все мысли, все сомнения разлетелись вдребезги. Осталось лишь одно — первобытное, всепоглощающее желание обладать ею. И обладал, даже два раза, и она совсем была не прочь.

Осознание содеянного обрушилось внезапно, и он бросился бежать, прочь от себя самого, от той мерзости, что клубилась внутри. Не помня себя, он взлетел на пригорок, но, опомнившись, вернулся, ведомый смутным желанием объясниться. Однако вид Ольги, вглядывающейся в даль, словно выискивающей кого-то, сковал его на месте. С ним такое впервые — полная растерянность, непонимание собственных поступков. Взрослый мужчина, а ведет себя, как прыщавый юнец, как черт знает кто. Ему нужно время, чтобы разобраться в этом хаосе, понять, истинная ли любовь это, или просто гормоны взбесились, затмив разум.

То, что Аленка тянулась к Ольге, согревало его душу. Дочь на глазах расцветала, с упоением рассказывала вечерами об их занятиях, и его сердце ликовало вместе с ней. Но страх, что Ольга узнает правду о нем, заставит Алену отдалиться и нанесет ей новую рану, сковывал его. Он решил не омрачать эту хрупкую дружбу двух дорогих ему людей. Лето промелькнуло, словно легкий сон, мысли обрели ясность, и он решил открыться Ольге, как только Аленка уедет на учебу.

Признаться ей он так и не успел. Вошел в коровник, и слова ее обрушились на него, едва не лишив рассудка. Все то время, пока он держал Ольгу на руках, молил лишь об одном: чтобы с ней и той крохотной жизнью, что таилась у нее под сердцем, ничего не случилось. Маргарита же свою беременность разыграла как по нотам. Предъявила тест с двумя полосками, и он, ослепленный счастьем, долго не мог прийти в себя. Сама мысль, что он скоро станет отцом, казалась нереальной. Она притворялась, что исправно посещает врача, приносила снимки их первенца, с каждым месяцем якобы прибавляющего в росте и весе. На четвертом месяце объявила об угрозе выкидыша и необходимости лечь в больницу. Он переживал так, что в волосах пробилась первая седина. А после больницы заявила, что им нельзя заниматься любовью, и, дабы не искушать друг друга, лучше спать раздельно.

Когда она исчезла из его жизни, он запил горькую, посыпая голову пеплом. Как он мог не разглядеть в Маргарите змею, пригретую на груди? Она была права, называя его последними словами. Он — тряпка и идиот, не способный понять женщину.

Сначала они заехали на ферму, забрали сумочку Ольги, а затем поехали к ней домой. В доме была тишина, пахло ванилью, на столе стояла ваза с засушенными колосьями травы.

— Тетя Оля вот здесь документы держит, — отвлек его от дум возглас дочери.

Роман подошел к старинной этажерке, взял с полки небольшой деревянный ящик и открыв его, быстро отобрал нужные документы. К шкафу подходил с каким-то трепетом. Рыться в чужих вещах не хотелось, но было необходимо. Открыв дверцы шкафа, он пробежался глазами по вешалкам, затем по полкам. Отобрал спортивный костюм, носки и нижнее белье. Халат и тапочки были в таком не презентабельном виде, что брать их не решился.

— Ой, какая маленькая рубашечка! — воскликнула Алёна и развернула её, с восторгом взглянув на отца. — А для кого она?

Роман не любил лгать. Он всё ещё не мог забыть, как долго он жил во лжи и сколько они с дочерью пережили. Поэтому на её вопрос он ответил сразу.

— У Ольги будет от меня ребёнок, — сказал он, подхватив распашонку, и улыбнулся своим мыслям.

прода от 23.06.2025 г

Уже третий день я пленница больничной койки. Меня поместили в отдельную палату, словно желая оградить остальной мир от исходящего от меня шлейфа коровника. Медперсонал то и дело морщил носы, будто я — ходячее воплощение деревенской глуши. Не выдержав, я выпалила: «Что, запах навоза не по нраву? А вы думаете, сметана, молоко и творог с маслом сами собой на полках появляются?» И добавила, уже с вызовом: «Денег на отдельную палату у меня нет».

Впрочем, этот монолог я выдала уже после осмотра, капельницы и осознания, что мой малыш по-прежнему со мной.

«Ольга Демьяновна, в вашем положении волнения ни к чему. А насчет аромата — напрасно вы так. Нам, врачам, порой и не такое вдыхать приходится».

«Так медсестры…» — попыталась я возразить.

«Сестрички молоденькие, глупенькие, не стоит на них обижаться. Лучше с малышом разговаривайте, он ведь тоже немалый стресс пережил. И об оплате не беспокойтесь, всё уже внесено».

«Кем⁈» — изумилась я, внезапно ощутив себя совершенно одинокой в этом мире.

«Тем бородатым мужчиной, который вас привез. Интересный экземпляр», — с улыбкой проговорила она, осторожно ощупывая мой живот.

Я была ошеломлена. Единственное объяснение, что приходило в голову: Угрюмый не так прост, как кажется. Иначе как он так быстро умудрился организовать вертолет? Видно, богатый Буратино. Но вот что загадочно: зачем состоятельному мужику горбатиться конюхом на ферме?

Этот вопрос сверлит мне мозг без передышки. К тому же Угрюмый не только доставил мои вещи, но и купил халат с тапочками. В довершение ко всему холодильник в палате ломится от фруктов и овощей, а кормят меня, по моим меркам, как в ресторане. Ну не подают же в больницах сырный суп с мидиями! Где я и где мидии⁈

Еще одна причуда судьбы: у Романа оказался друг по имени Глеб. Однажды, услышав, как Петр зовет конюха, я усмехнулась, поймав себя на мысли: «Романы, одни Романы меня окружают». На мгновение промелькнула дикая догадка, что Угрюмый мог быть отцом моего ребенка, но, вспомнив, что он шел к коровнику, когда я оттуда вышла, отогнала эту мысль. Да и, представив его в роли любовника, невольно содрогнулась, не от отвращения, а скорее от абсурдности ситуации. Хотя глаза у него добрые и, как мне кажется, полны печали. Одним словом, Угрюмый…

Дверь палаты распахнулась, впуская Алену. Мое лицо расцвело удивленной улыбкой, я привстала на кровати, но девочка одарила меня лишь свинцовым взглядом и, не проронив ни слова, направилась к окну. Взгромоздившись на подоконник, она расстегнула ранец, извлекла планшет и тут же, словно нырнув в омут, погрузилась в его светящийся экран. Такое поведение повергло меня в легкий ступор. Мой опыт общения с детьми был ничтожен, если не считать тех трех месяцев, что мы провели вместе с ней. Я терялась в догадках: что омрачает ее настроение и зачем она вообще пришла?

— Ален, что с тобой? — вопрос сорвался с моих губ, полный неподдельного беспокойства.

К моему изумлению, она, словно ужаленная, швырнула планшет в рюкзак и, не произнеся ни слова, пулей вылетела из палаты. Я еще не успела осознать абсурдность происходящего, как она вернулась, встала передо мной, и в глазах ее плескалось море слез.

— Папа сказал… что ты ждешь от него ребенка, — прошептала она дрожащим голосом, закусив губу, чтобы сдержать рыдания.

Меня будто парализовало. Девочка знает имя отца моего ребенка, а я нет.

— А кто твой папа? — робко спросила я с надеждой.

Когда Алена навещала меня, я никогда не решалась расспрашивать о ее родителях, боясь задеть. В конце концов, не от хорошей жизни ребенка отправляют в глушь на целых три месяца.

— Кузнецов Роман Демьянович, — выпалила она, нахмурившись, но, к моему облегчению, больше не собиралась плакать.

Мимолетно заметив, что наши с ним отчества совпадают, я, словно подкошенная, рухнула на кровать. Шестеренки в голове бешено закрутились, набирая обороты, пока не пришли к единственному, оглушающему выводу: нашел… Только вот я совершенно не помню, чтобы мы с ним… э-э… «кувыркались». Затем шестеренки забуксовали, противно заскрипели, и мне показалось, что кровь отхлынула от лица. Конюх Угрюмый… это и есть тот самый Кузнецов. Господи, да прошло десять лет! Как я могла узнать в этом бородатом мужике успешного бизнесмена Романа Кузнецова… Маньяк… — только и смогла я выдохнуть, находя объяснение его странному поведению.

Алена, казалось, не чувствовала бури, бушующей внутри меня, и ждала ответа. Да и я сама не знала, что сказать. И словно гром среди ясного неба прозвучал ее вопрос:

— Вы с папой поженитесь?

— Аленушка… — прошептала я, отыскивая нужные слова в этом хаосе ситуации. — У нас с твоим папой… давно случился один очень неприятный инцидент. Я и представить не могла, что этот Угрюмый и есть Роман Кузнецов. Спасибо, что открыла мне глаза, иначе я бы так и жила в неведении… — произнесла я задумчиво, чувствуя, как обида комком подступает к горлу, грозя вырваться слезами. — Замуж за него я уж точно не собираюсь. Так что успокойся.

Увидев, как на её лице расцветает улыбка, я облегченно вздохнула, решив, что порадовала девчушку. Но она сумела меня удивить.

— У папы кликуха Угрюмый.

— Ага, — отозвалась я, невольно улыбнувшись.

Наш разговор оборвало появление мужчины в дверях. Не мужчина — мечта. Высокий, плечи — настоящая сажень, джинсы облегали узкие бедра, а белоснежная футболка лишь подчеркивала рельеф его торса. Бицепсы играли под тканью, когда он, словно хозяин, принялся выкладывать фрукты в холодильник. Тёмно-русый красавец с трёхдневной щетиной, закрыв дверцу, бросил на Алёну задумчивый, усталый взгляд.

— И кто тебя сюда пропустил?

— Никто, — буркнула она и, добавив тихо: «Я в машине подожду», — скрылась за дверью.

А я… В первые мгновения, увидев мужчину, просто выпала из реальности. Древние инстинкты размножения проснулись, как звери, вырвавшиеся из клетки. И ведь вроде бы в положении… С чего это меня вдруг на мужика потянуло? Единственное объяснение — самка всегда подсознательно ищет альфа-самца, сильного и здорового.

Когда Алена исчезла за дверью, наши взгляды скрестились. В этот миг, словно молнией, меня пронзило осознание: передо мной стоял он.

— Роман? — выдохнула я, и ледяной ужас сковал все тело. В голове пульсировала дикая мысль: «Он нарочно… все это подстроил. Наверное, его жена бесплодна, вот он и воспользовался мной, чтобы завести ребенка…» — Ребенка не отдам, — прошипела я с ненавистью, инстинктивно обхватив живот руками, словно заслоняя крошечное существо от этого жестокого мира.

Роман бросил на Ольгу взгляд, полный недоумения, затем скользнул глазами по ее рукам, и внезапно его словно обожгло — он понял, что она подумала. С тихим скрежетом отодвинув стул, он поставил его напротив кровати и опустился на него, проведя ладонями по лицу, словно пытаясь стереть печать изматывающей усталости.

Признание о ребенке обрушилось на Алену как ледяной ливень. Все эти дни она не переставала плакать. В глубине души, как и любой ребенок, она жаждала иметь маму и наивно верила, что Маргарита вернется. Ее детское сердце отказывалось верить, что родная мать способна просто бросить ее. И Роману пришлось жестоко открыть ей глаза, рассказать полуправду, щадя ее ранимую душу. Признаться, что и он ей не родной, он не смог. Не хватило духу причинить еще большую боль девочке, которую он давно считал своей дочерью.

— Что она тебе успела наговорить? — прозвучал его вопрос, сорвавшийся с губ хриплым шепотом. Он задыхался от желания подхватить Ольгу на руки, прижать к себе и шептать, шептать слова любви.

К его величайшему изумлению, Ольга замерла, словно статуя, лишь плечи ее едва заметно дрогнули. Она отвернулась к окну, скрывая взгляд.

— Прежде всего, я хочу попросить у тебя прощения за то, что произошло в Краснодаре. Так вышло… Настроение было отвратительным. Новый год, а тут эта встреча, словно нельзя было найти другого времени… Вот я и сорвался на тебе. Когда-то мы шутили так с Глебом… Разводили девушек, подстраивали разные ситуации, а потом, затаив дыхание, наблюдали, как они выкручиваются… Прости меня… С тобой эта игра вышла из-под контроля.

— Я ничего не понимаю! Объясни толком, что происходит, — взмолилась я, и слезы градом покатились по щекам.

— Хорошо… Чтобы ты поняла, я расскажу тебе свою жизнь… Знаешь, больше всего на свете я ненавижу ложь, а вышло так, что жил с ней бок о бок много лет…

Роман исповедовался, словно выворачивал душу наизнанку, пересказывая свою жизнь, как зачитанную до дыр книгу, где каждая страница пропитана горечью…

— Она что, сумасшедшая⁈ — вырвалось у меня, я не могла постичь, как можно быть настолько… извращенной.

— Нет… Просто избалованная кукла, привыкшая получать от жизни всё, что пожелает. А когда пришло время, поиграла в семью, потом ей наскучило, и она упорхнула, словно кукушка. Прости, что всё так вышло. После разрыва с Маргаритой я запил, не мог даже смотреть в сторону женщин. Все они казались мне лживыми суками, и я переживал не за себя, а за Алену. Да ладно, это всё сложно. Сейчас разговор о нас с тобой. Я влюбился в тебя в первый день нового года. Словно увидел впервые. Ты всегда была такой хмурой, неприступной. А тут распахнула дверь коровника и как закричишь: «Ну, здравствуйте, родные ароматы!». Тебя как будто преобразила Новогодняя ночь, словно за спиной выросли крылья. Ты стала больше улыбаться, напевала песни во время работы и рьяно взялась за похудение. Хотя, признаюсь, мне нравилась твоя полнота, — Роман замолчал, искорки счастья в его глазах начали угасать, уступая место сосредоточенности и волнению. — В тот день я вошел в коровник совершенно случайно. Увидел тебя в этой позе, и у меня будто разум помутился. Накрыло с головой. Ни о чем не мог думать, только о том, как сильно хочу тебя. А когда очнулся, до меня дошло, что я натворил, и бросился бежать из коровника, но потом одумался и вернулся. А когда увидел тебя, оробел, знаешь, стыдно стало за свой поступок и несолидно как-то объясняться с тобой в таком виде, в каком я был…

— А пристраиваться сзади стыдно не было? — поддела я его.

— Нет… — ответил он, и смешинки плясали в его глазах. — Очень даже соблазнительно и волнительно, — прошептал он следом, голос слегка охрип, а взгляд обжигал, раздевая донага.

А у меня от его голоса мурашки неги по телу волной прошмыгнулись, пришлось спасать ситуацию.

— Подай мне воды, пожалуйста, — попросила я, опасаясь, что если встану, то он опрокинет меня на кровать, и я не смогу сопротивляться нахлынувшему томлению.

Роман поднялся, протянул мне бутылку воды, и пока я жадно пила, пыталась собрать расползающиеся мысли в кучу. К счастью, он сам вырулил ситуацию.

— Пожалуй, мне пора, — проговорил он задумчиво, словно выныривая из собственных мыслей, а потом, словно что-то вспомнив, добавил: — Может быть, тебе чего-нибудь хочется?

— Спасибо, у меня всё есть, — отозвалась я хрипло, не зная, как себя вести после его признания.

Он вздохнул, и слова его прозвучали приглушенно, словно эхо в пустом зале: — Я понимаю, что ты не испытываешь ко мне никаких чувств… Но просто хочу, чтобы ты знала: у нас с Алёной в этом мире больше никого нет.

— Можно подумать, у меня кто-то есть, — проворчала я, глядя в сторону закрытой двери. И чего он добился этими словами? Лишь посеял смятение в моей душе, заставив терзаться мыслями о будущем.

Уже в первые минуты в больничных стенах я остро ощутила свое одиночество. Не просто тоску по стакану воды, который падать некому, а леденящее осознание того, что я одна в этом мире, чужая абсолютно всем. Рядом нет ни души, готовой позаботиться обо мне, не говоря уже о ребенке. А если я заболею, мне даже обратиться не к кому. Побег в родные края уже не казался мне таким безумным, плевать на косые взгляды соседей. В Краснодаре цивилизация, да и Нинка всегда подставит плечо. Теперь все мои планы разрушил Угрюмый. И вдруг стало их жалко с Аленой, словно мы — случайные путники, застигнутые общей бедой, бедой, что странным образом нас связала.

Третья неделя заточения в больничных стенах подходила к концу. Я чувствовала себя на удивление хорошо, и каждая клеточка моего тела тосковала по дому. Алена все так же навещала меня, по-прежнему оккупировала подоконник, погружаясь в молчаливое выполнение домашних заданий. Но даже то, что она перестала смотреть на меня волчонком, уже радовало. Роман продолжал окутывать меня своей заботой, и эта забота, словно мягкий плед, согревала и умиротворяла. Беременность, казалось, обнажила все мои чувства, сделав до нелепости сентиментальной.

Неожиданно в дверь постучали, и я едва успела выкрикнуть «Войдите!», как та распахнулась, впуская в палату мальчика. Первой мыслью было: ошибся палатой.

— Здравствуйте, — произнес он, скользнув взглядом по мне, затем по Алене, и интеллигентно представился: — Я Поводырев Демьян Глебович, а вы, наверное, Бедовая Ольга Демьяновна. Мама дала мне имя в честь вашего отчества.

«Ёпа мать!» — едва не вырвалось у меня от внезапной волны сожаления и боли за подругу. — А мама где⁈ — тут же взволнованно спросила я, посматривая на дверь.

— Мама, как всегда, пошла по врачам. Узнает о вашем самочувствии и придет, — ответил он, слегка склонив голову.

Мне этот мальчик чем-то напоминал профессора, не по годам мудрого и рассудительного. Демьян двинулся к Алене, а у меня в голове словно набат гудел: «Поводырев… Поводырев… Бедная Нинка, растит сына одна». От этой вести сердце болезненно сжалось. Ситуация патовая, и моего малыша, выходит, ждет та же участь.

Дверь распахнулась без стука, и в палату вошел Глеб, с синим кровоподтеком под глазом. Он взглянул на Нинкиного сына, и я сразу все поняла. Сходство между ними было едва уловимым, но в овале лица, в разрезе глаз читалось безошибочно.

— Здравствуй, сын, — произнес он, едва переступив порог, и голос его дрогнул. — Прости, я не знал, что у меня такой малец растет.

— Здравствуйте, — Демьян на мгновение растерялся, но тут же взял себя в руки. — Незнание не освобождает от ответственности. Мужчина должен отвечать за свои поступки.

— Верно, — Глеб казался смущенным и немного потерянным. — Ты мудр не по годам.

— Я у мамы единственный мужчина, — с гордостью ответил мальчик. — Должен ей во всем помогать и заботиться. — Словно поставив точку в разговоре, он повернулся к Алене, предложив: — Пойдем в парк погуляем. А то сейчас мама придет — слез будет море.

Глеб стоял растерянный и, как мне показалось, до сих пор не пришел в себя от известия, что у него есть десятилетний сын.

— Вы с Романом словно два брата-акробата… Знатно так над девушками потешились, — процедила я, но не успела добавить ни слова, как дверь распахнулась, и в палату ворвался вихрь, сотканный из женских воплей и безудержной радости.

— Ольга! — закричала Нинка, бросаясь мне на шею и орошая слезами плечо. — Где же ты пропадала, подруга?

Я шмыгнула носом, и плотина, сдерживавшая слезы, рухнула. Ревела, словно белуга, шепча: — Нинка… Нинка… Наконец-то я тебя увидела. Если бы ты только знала, как мне тебя не хватало. Когда мы, наконец, разорвали объятия и бурный поток слез немного иссяк, я улыбнулась, всматриваясь в до боли знакомые черты. — А ты практически не изменилась… Только вот женственности в тебе прибавилось.

— Скажешь тоже, — прошептала она, шмыгнув носом, осмотрелась по сторонам и, увидев, что мы одни, захлопала глазами, неуверенно спросив: — Это что… Глеб был?

— Он самый, — ответила я, улыбаясь и, кажется, даже с неким удовлетворением догадываясь, кто украсил его лицо этим живописным фингалом. И почему-то стало тепло на душе от мысли, что Роман преподал другу урок. — Как же так, подруга? Ты ведь сама твердила, что без презерватива и таблеток в постель с парнями — ни-ни, — с нескрываемым удивлением воскликнула я.

— Да сама не знаю, как так вышло, — призналась она смущённо. — Они ведь тебя разыскивали, в квартиру твою позвонили. А я возьми и скажи, что, мол, снимаю у тебя жильё, и где ты — понятия не имею. Ну, думаю, ушли и забыли. Ан нет! Глеб на следующий вечер с бутылкой шампанского пожаловал. А дальше всё как в тумане… Понравился он мне, что тут скажешь. Противозачаточных у тебя не нашла, а у него презервативов не оказалось. А чувства захлестнули нас с головой. Он пообещал, что будет осторожен, а я, дура, и поверила. Хотя ни о чём не жалею. Видела, какой у меня сын! — произнесла она с неподдельной материнской гордостью. Потом, о чем-то вспомнив, спросила немного с осуждением: — Ты почему не звонила? Хотя бы весточку прислала. Я ведь волновалась. Хотела в розыск подать, но мне ответили, что заявление принимают от родственников. Твоя мать приходила, спрашивала, где ты, а я, не зная, что ответить, сказала, что ты уехала. Это было примерно с полгода, как ты умчалась в неизвестном направлении. Больше у нас с ней разговор не получился, и она ушла.

— Ясно… — протянула я в задумчивости, ощущая горький привкус обиды от такой материнской «заботы». — А сын у тебя и правда замечательный, — уже улыбаясь, выпалила я, вспоминая Димьяна. — Ну и имя ты ему дала, — засмеялась я в голос, — додумалась же.

— Знаешь, подруга, совсем ничего в голову не лезло… А так хоть память о тебе в моем сыне сохранится. Только ты мне тут зубы не заговаривай, давай выкладывай, где одиннадцать лет пропадала?

А я словно в коконе застыла, не зная, с чего начать. Правду скажу — решит, что я умом тронулась. Признаться, что просто потеряла ее номер… Такой вариант тоже не прокатит. Так и сказала Поводыревой.

— Да меня уже любопытство на части разрывает! Говори правду, как на духу, а я уж сама решу, вызывать санитаров с успокоительной рубашкой или нет, — расхохоталась она, и в ее смехе звучала прежняя, озорная Нинка.

Я немного поколебалась, а потом решилась: была не была! Расскажу правду, а если она решит, что у меня крыша поехала, всегда можно отшутиться, сказать, что это я так, сюжет для книги придумываю. И я начала свой рассказ с момента посадки в электричку в Краснодаре…

— Да-а-а… Ну, подруга, — протянула она с едкой иронией, когда я закончила свой сумбурный рассказ. — История твоя и впрямь выбивается за грань восприятия мира, она словно соткана из нитей абсурда и нелепости. Но знаешь что? Зная твою маниакальную тягу к приключениям, граничащим с катастрофой, я ничуть не удивлена. Только ты могла умудриться вляпаться в нечто подобное. Хотя, если поразмыслить здраво, то Новогодний дух, вырвав тебя из потока времени на целое десятилетие, возможно, уберег от хаоса, который ты бы неминуемо учинила. Сама подумай, сколько дров ты бы наломала за эти годы. А так дух преподнес тебя, словно пирожок из печи, прямо к Кузнецову, — и Нинка вновь разразилась звонким, заразительным смехом.

Улыбка тронула мои губы при воспоминании о той нелепой позе, в которой я предстала перед Угрюмым. И, признаться, я ничуть не обиделась на Нинель. С души словно камень упал, когда я поняла, что она поверила моей сумбурной истории.

— Так что ты решила? — голос ее утратил всякую игривость, стал жестким.

Я лишь пожала плечами, чувствуя себя загнанной в угол: — Не знаю… Роман мне нравится. Но отношений с ним боюсь. Сама понимаешь, что я пережила из-за него.

— А нам с Демьяном так не хватает надежной мужской руки в доме… Да, он рассудительный, немного отстраненный, но я вижу… Вижу тоску в его глазах, когда он смотрит на играющих с отцами детей на площадке.

— А другие мужчины? Неужели совсем никого? — спросила я, чувствуя, как внутри разгорается любопытство.

— Другие… Были. Один даже звал замуж. Но знаешь… Сердце молчит. Не отзывается душа, понимаешь?

— Понимаю… Что-то мы с тобой совсем заплутали в лабиринтах несчастья, — вздохнула я, чувствуя, как последние искры радости гаснут в душе.

— Не вешай нос, подруга, и на нашей улице праздник будет, — Нинель ободряюще улыбнулась. — Думай о крохе, что носишь под сердцем. А время… Время залечит раны и всё расставит по своим местам.

Нинель с сыном упорхнула через два дня. Я не вмешивалась в ее отношения с Глебом, она в мои с Романом, взрослые мы уже, не нуждаемся ни в чьих советах. Одиночество, как зыбучий песок, поглотило меня вновь, оставив лишь горечь в сердце. Забота о малыше полностью лежит на моих плечах, и хотя Роман был рядом, помогал, но будущее оставалось туманным.

В понедельник меня выписали из больницы. Всё, что было в холодильнике, выгребла, словно Скрудж Макдак золото. Присев на край кровати, я с тоской смотрела на неподъемную сумку и не представляла, как я ее понесу. Роман молчал о том, что заберет меня, и эта тишина лишь усиливала гнетущее чувство безысходности.

В дверь робко постучали, распахнули, и на пороге возник Кунецов. Он бросил взгляд на сумку, вопросительно вскинул брови, затем, приняв какое-то решение, подошел ко мне, опустился на колени, обхватил мои ноги руками и прошептал: «Оль… Я готов забрать тебя в свой дом, но вижу, что в твоей душе еще бушует буря. Буду ждать твоего решения столько, сколько потребуется».

— Хорошо, — прошептала я, чувствуя неловкость и благодарность за его неизменную заботу.

Сегодня моему малышу исполнилось четыре месяца. Распахнув халат, я встала перед зеркалом, нежно поглаживая едва округлившийся живот. Погрузившись в свои мысли, я не услышала стука в дверь. Очнулась лишь тогда, когда увидела, как Роман, с восхищением в глазах, смотрит на мой живот.

— Позволишь? — прошептал он, опускаясь на колени. Его лицо светилось неописуемым восторгом, когда он сначала прикоснулся рукой к моему животу, а затем прильнул к нему губами.

И меня словно накрыла волна. Это было невыразимо — водоворот тепла, нежности и обжигающего желания. Предательские мурашки, пробудившись от зимней спячки, лавиной устремились вниз живота, распаляя его жаждой близости. Я не помню, как вцепилась в волосы Романа, как он подхватил меня на руки. Очнулась, задыхаясь от его жарких, требовательных поцелуев. И нас снова захлестнула страсть. Мы набросились друг на друга, словно изголодавшиеся звери.

Когда истома отступила, и дыхание вновь обрело ровный ритм, Роман приподнялся на локте. В его взгляде читалась нежность, смешанная с каким-то робким изумлением. И вдруг, словно выдохнув самое сокровенное, он произнес: «Выходи за меня замуж».

Мир вокруг словно замер. В одно мгновение на меня обрушилась вся нелепость ситуации: мимолетная страсть, неожиданная беременность и предложение руки и сердца от мужчины, которого я едва знаю. Замуж? Сейчас? Мысль об этом обожгла сознание. Не готова. Совершенно не готова. Я не знаю его. Совсем.

— Тише, тише… Только без паники, — поторопился он, заметив, как страх расползается по моему лицу. — Прошу лишь об одном… Подари малышу мою фамилию. Посуди сама: Кузнецов Антон Романович звучит куда благороднее, чем Бедовый Антон Романович.

— Почему Антон? — спросила я, невольно соглашаясь с его правотой и вспоминая сына Поводыревой. Не хотелось бы обрекать своего ребенка на участь безотцовщины.

— Если честно… Я всегда мечтал назвать сына Глебом, но это имя, увы, уже занято у твоей подруги… А еще моего прадеда звали Антоном.

— Спасибо, что не Прохором, — с улыбкой ответила я. — Имя Антон мне тоже по душе, — проговорила заплетающимся языком, вновь ныряя в омут страсти.

Пресытившись до головокружения близостью, мы поднялись с кровати, словно очнувшись от колдовского сна, и натянули на себя одежду.

— У тебя хоть что-нибудь съестное найдется? С утра маковой росинки во рту не было, — бросил он непринужденно, даже обыденно, словно мы прожили бок о бок целую вечность.

— Суп куриный, без изысков, с вермишелью, да котлеты с пюре… Ни тебе рябчиков в ананасах, ни устриц в шампанском, — отозвалась я с легкой иронией, направляясь на кухню.

Роман уплетал суп и котлеты с остервенением голодного волка. И, признаться, я впервые оказалась в подобной ситуации, но мне нравилось кормить этого мужчину. Было в этом что-то уютное, почти семейное.

— Спасибо, накормила, как на убой, — сказал он с искренней благодарностью, глядя на меня с лукавыми искорками в глазах и каким-то трепетным обожанием. — Можно я буду к тебе приезжать… ну хотя бы пару раз в неделю? Скучаю без вас… — хрипло прошептал он, замирая в тревожном ожидании ответа.

— Можно, — откликнулась я с деланной небрежностью, — продукты всё равно твои, так уж и быть, готовка с меня.

— Тогда я буду чаще заглядывать на огонёк, — подмигнул он, поднимаясь. Заключил в свои сильные ладони, одарил прощальным поцелуем и скрылся за дверью, оставив меня наедине с роем мыслей…

Незаметно прошелестела осень, унося с собой золото листвы. Следом за ней закружился вихрь снежинок, укрывая озябшую землю пушистым белым покрывалом. Кузнецов стал моим ежедневным гостем, и я уже не мыслила жизни без его присутствия. Ждала с трепетом, изобретала новые лакомства, чтобы порадовать его, и жаждала его нежности, как путник в пустыне — глотка воды. Образно, но точно про меня.

За три дня до Нового года Роман нагрянул ко мне с Аленой. То ли предвкушение праздника витало в воздухе, то ли что-то другое рассеяло серые будни.

— Тёть Оль! — прокричала девочка, вихрем влетев в дом. — Ничего себе у вас животик! Папа сказал, что у меня братик будет! — её улыбка растопила лёд отчуждения, что сковывал нас прежде.

— Да… Мальчик, — пробормотала я, все еще растерянно пытаясь осознать перемену.

— А мы за тобой приехали, — войдя вслед за дочерью, заговорив, засиял Кузнецов. — Ёлку нарядили, подарки уже под ней ждут. Поехали… Нечего тебе одной куковать в Новый год, — в его глазах читалась мольба.

— Тёть Оль, правда, поедем к нам! Дом большой, места всем хватит, — подхватила Алена, и я сдалась.

Буквально минут за десять до боя курантов Роман опустился передо мной на колено. Он вытащил из кармана бархатную коробочку и, взглянув прямо мне в глаза, произнес: — Оль… Выходи за меня.

Сердце мое вновь забилось в нерешительном танце между желанием и страхом. Любовь к Роману расцвела во мне недавно, но тень сомнений, посеянная Аленой, все еще омрачала мой разум, страшащийся семейных уз.

— Ой, смотрите!.. Там за окном! — вдруг воскликнула она, вырывая меня из плена раздумий.

Мы с Романом обернулись к окну и замерли, ошеломленные видением. В свете уличных фонарей танцевал бело-синий дракон. Он стремительно подлетел к нам, заглянул внутрь, окинул меня взглядом, в котором читалась вечность, и я услышала в голове голос, подобный эху далеких звезд: «Я исполнил твою просьбу. Привел к тебе твоего суженого». Облаком морозного дыхания он коснулся стекла, оставив на нем причудливый узор, картину с волками, напоминание о мире Ра, и исчез.

— Пап… Пап… Ты это видел? — восторженно кричала Алена и, не дождавшись ответа, бросилась ко мне. — Тетя Оль, а вы… Вы видели?

— Видела, — выдохнула я, машинально обнимая девочку за плечи и прижимая к себе. Взяв кольцо с небольшим белым камнем, в котором плясали искры гирлянд, я надела его на палец и с улыбкой произнесла: — Я согласна.

А потом мы под звон хрустальных бокалов встречали Новый год. Вышли на связь с Нинель, и я, глядя в ее сияющие от счастья глаза, на радостные лица Глеба и Демьяна, чувствовала, как в груди разливается теплое спокойствие и умиротворение. В этом году мы с подругой начнем новую жизнь в кругу любимых детей и мужчин. Мы нашли с ней свое женское счастье.