Проклятье между нами

Иллюстрация Ячер

Глава 10

Тридцать второе октабриля. Глубокая ночь

Лиора Боллар

В медблоке всю ночь было людно.

Периодически заглядывали Зоур с Леввеком — вроде бы под предлогом того, чтобы проверить и отнести в ванную комнату друга, а на самом деле — с целью гастрономического вымогательства.

Когда-то Элидара приручила дикого блейза — и он смотрел на неё ровно такими же глазами вечно голодающего, несчастного, обездоленного зверя. Бока при этом наел настолько круглые, что в дикой природе его свои бы и съели, просто не распознав в нём сородича.

Однако навязчивое присутствие курсантов в приёмной принесло свои неожиданные, но от того не менее сладкие плоды: жрец теперь меньше донимал меня и с удовольствием переключился на норта, которому никак не мог простить веру в северную богиню удачи Эурва́ду. Он признавал лишь двух лунных, сияющих на небосводе, — Танату и Гесту. Последней он служил всю жизнь, отказавшись от мирского — от возможности завести семью, владеть собственностью и даже участвовать в политической жизни страны.

Служению Гесте и всем ее детям жрецы посвящали себя целиком, без остатка. Они заключали брачные обряды, воскрешали, нередко снимали проклятия, а также наставляли тех, кто обращался к ним за советом. Впрочем, тех, кто не обращался, иной раз наставляли даже активнее.

— Вы, северяне, только и умеете, что смуту в стране наводить! Все нормальные маги служат у Разлома, а вам лишь бы революции устраивать, — ворчал Валентайн.

— А я что, по-вашему, не норт? — до глубины души возмутился Леввек. — Или не служу у Разлома? Чем я тогда тут занимаюсь?

— Припасы жрёшь! — тут же ехидно отозвался жрец. — Лирочка, бедненькая, уже с ног сбилась на вас, оболтусов готовить.

Я аж вытаращилась от неожиданности. Дервин понимающе улыбнулся, наблюдая за моей реакцией. Я как раз делала ему перевязку. Швы подсохли и зарубцевались, нога выглядела вполне сносно, я бы даже сказала, хорошо, и насыщенный жёлто-фиолетовый цвет её не портил.

Вообще-то, неплохое сочетание — горчичный с пурпуром. Эх, прикупить бы такой жакет. А к нему — блузку лиловую и юбку красную, атласную. Чтоб смотрелось нарядно и празднично!

Сёстры мою любовь к ярким цветам не разделяли, а мне всегда казалось, что нет лучше средства разбавить серые будни, чем надеть ослепительно-бирюзовое платье с оранжевой оторочкой, а сверху — салатовый пиджачок. Лунара говорила, что такие кричащие цвета идут лишь смуглым кареглазым полуденницам, а светловолосым, белокожим полуночницам они не подходят. Ерунда какая! Мне всё прекрасно подходит, только сёстры не дают мне это носить!

К сожалению, нудный устав был на их стороне. Небось, его такая же Уна и сочиняла. На службе полагалось носить тёмно-синюю офицерскую форму (спасибо, что не серую!) со светлой блузкой, а поверх — халат или медицинский фартук. И даже яркие ленточки в волосы заплетать не разрешалось. Мол, нечего в части балаган устраивать. Однако я всё равно заплетала — пусть не весёленькие жёлтые или зелёные, но хотя бы голубые.

Задумавшись о ленточках, вдруг вспомнила, что уже вторую ночь подряд не переплетала косы. Да я, наверное, на чучело уже похожа!

Желание срочно посмотреться в зеркало стало настолько невыносимым, что я принялась переступать с ноги на ногу. Меня так и подкидывало на месте от жажды поскорее схватиться за расчёску.

— Что-то случилось? — обеспокоенно спросил Дервин.

— Ничего, — ответила я, усилием воли возвращая себя к делу.

Сняла магией отёк и проверила, насколько хорошо прижились лоскуты кожи с бёдер. Нет ли отторжения? Так-то вроде бы всё нормально, однако теперь стало заметно, что голени у Дервина куда более волосатые, чем бёдра, и это создавало эффект несколько… перелысённой местности. Я бы даже назвала это волосатой полосатостью…

Хорошо, что на лицо он красавчик. Уж если дело дойдёт до раздевания, вряд ли какая-то барышня выгонит его из постели за неравномерное оволосение. Кстати, вроде бы существует заклинание, стимулирующее активность волосяных фолликул. Лида должна знать, она своему блейзу шкуру подлечивала, когда он к старости стал плешиветь. Тут главное — применять магию точечно и не промахиваться, иначе Дервиновы ножные грядки станут ещё гуще, а тропинки между ними — ещё заметнее.

— Всё же что-то случилось, — встревоженно констатировал он. — Ты так хмуришься…

— Это я так думаю, — беззаботно ответила ему, осторожно усиливая кровообращение.

— И о чём ты думаешь? — вкрадчиво спросил Дервин.

Если бы он только знал! Какое счастье, что даром чтения мыслей никто не владеет, меня бы мигом из нобларин разжаловали, если б узнали, о чём я порой думаю.

На вопрос всё же пришлось ответить:

— Об эстетической и восстановительной медицине.

— Что, настолько уродливо получилось? — превратно истолковал он.

— Нет, напротив. Шрамы поначалу будут ярко-розовые и выпуклые, затем побледнеют и истончатся. Очень неплохо получилось, учитывая исходные данные. Знаешь что? Ты пока полежи вот так, чтобы швы подсохли. А я сейчас вернусь!

Я всё-таки не выдержала и отлучилась в ванную. Волосы и правда ужасно растрепались и сбились в косичные колтуны, с трудом поддающиеся расплетанию и расчёсыванию.

Закончив, осмотрела себя в зеркале и заметила пятнышко на фартуке. Где это я умудрилась обляпаться?

Застирала, повесила сушиться, проговаривая про себя последовательность действий, чтобы ничего не забыть и не отвлечься. Трижды проверила, что выключила воду, и наконец вернулась в медкабинет. Разговор в приёмной тем временем гудел, набирая обороты, как двигатель маголёта на старте.

— А я говорю: не подходит этот ваш никчёмный норт нашей принцессе! — воинственно распушил короткую бородку жрец.

— Да с чего бы он никчёмный, если он в другой мир не побоялся за ней отправиться⁈ — громогласно возмущался Леввек, всей душой болеющий за земляка.

— Ай, небось случайно! — жрец вяло махнул сухой, покрытой пигментными пятнами ладонью, но на оппонента смотрел с живостью и таким страстным желанием переспорить, которое не в каждом юноше найдётся.

— Майором Службы Имперской Безопасности в двадцать восемь лет он тоже случайно стал⁈ — аж подпрыгнул от негодования северянин, и табуретка под ним жалобно скрипнула.

Всё же слово «субтильность» явно не норты придумали, скольких я видела — все такие же здоровенные, румяные, светлые и кучерявые, как Леввек.

Однажды мы принимали роды у одной женщины, вышедшей замуж за северянина. Так вот, я когда размер её новорождённого увидела, сразу решила: даже если с меня проклятие спадёт, ни за какого норта я никогда в жизни не пойду.

А принцесса наша то ли родов не принимала, то ли просто очень храбрая женщина — собралась за норта, несмотря ни на что. И в журнале, отвоёванном у командования, как раз было интервью с бывшей любовницей того самого норта! А эти тут расселись и сидят, голосят. Нет бы ушли, дали скромной нобларине спокойно окунуться в бесцензурный публицистский разврат!

Скоро уже Уна вернётся, а я так ни странички и не прочитала!

— Этот ваш норт ещё и бабник! — продолжал раскачивать маятник спора жрец. — Небось, изменять будет! Тут-то его богинюшка наша и покарает! Отсушит его стручок нортский, и поделом ему!

— Да ваши бабы на нортов сами вешаются и прохода не дают! — горячо воскликнул Леввек и вскинул взгляд на меня.

Возможно, в представлении норта я должна была начать на него вешаться, чтобы подтвердить его правоту, однако я лишь посмотрела скептически:

— Да что вы говорите? Пока прохода только вы не даёте. Расселись посреди комнаты, не пройти!

— Мы дежурим, — сыто крякнул курсант Зоур. — Нам командор разрешил за Дервином приглядывать.

— Да вы к нему даже не подходите!

— А чего к нему подходить, если его и из кухни видно? — недоумённо спросил Зоур.

— Здесь вам не кухня! — возмутилась я. — Здесь медкабинет! А вы расселись и сидите!

— Это потому, что у тебя, Лирка, хватки нету, — тут же переключился на меня жрец. — Вот Уна бы их давно спровадила одним взглядом. Она так смотреть умеет, что аж шнурки на ботинках сами в бантики завязываются… А ты девка не то чтоб совсем уж пропащая, но бестолковая.

— Очень даже толковая! — тут же возразил ему Леввек, но у меня закрались подозрения, что дело было вовсе не в моей толковости, а в том, что согласиться со жрецом он теперь не мог ни за какие блага мира.

А ведь мне эту ораву неблагодарную ещё и кормить!..

Жаль, что духового шкафа не было, только плитка с двумя конфорками. Так бы пирог испекла. Ягодный. Сладенький.

Сладенького захотелось очень, и как всегда в такие острые моменты крайней нужды мозг заработал чётко. Внезапно подумалось: а почему бы не испечь пирог в кастрюле? Так, конечно, не делают, и результат может получиться не очень удачный, но я оценивающе посмотрела на Леввека с Зоуром и решила, что курсанты и не такое съедят.

Сразу настроение поднялось, стало как-то радостнее на душе. Я даже немного понадеялась, что кастрюльный пирог не удастся — просто ради того, чтобы посмотреть, как эти двое им давятся.

Под бесконечные споры о том, хороши ли норты для принцесс вообще и конкретный СИБовский норт для принцессы Лоарельской в частности, я замесила тесто на меду, сделав его чуть пожиже, чем обычно, и щедро сыпанула мелко нарезанной сушёной багряники. Столь же щедро смазала кастрюльку сливочным маслом, а потом для верности в серединку приткнула стакан. Чтобы пропеклось!

Залила всю эту чудную конструкцию тестом, накрыла крышкой, поставила на слабый огонь на плиту и даже полюбовалась. Уна наверняка не разрешила бы делать кастрюльный пирог. Почему? Потому что так не принято! Не принято — и точка. Кто, когда и что именно принимал — дело десятое. Главное, что не принято — и всё тут.

А мне было любопытно: вдруг я открыла новаторский, уникальный способ готовки пирогов в кастрюлях⁈

В идеале, поставить бы эту экспериментальную конструкцию на паровую баню, но где взять настолько большую посудину?

Пока кулинарные лавры меня ещё не настигли, принялась за второе. Пожалуй, сделаю биточки из мелко рубленного фарша. Жрец такое любит, а Зоура и Леввека никто не спрашивал.

Вообще готовить я всегда любила — примерно как люди без слуха и голоса любят петь — обычно с душой, с чувством, а не ради результата и уж тем более не при посторонних.

Закончив делать фарш, замерла, придумывая соус. Захотелось чего-то кисленького. Может, кика́ду взять? Не только же морс из неё варить…

Готовка увлекла меня полностью, и я даже не заметила, как Зоур и Леввек ушли.

Обратила внимание на их отсутствие, только когда начала накрывать на стол.

— А где курсанты? — удивилась я.

— Так я их выгнал полчаса назад, — хмыкнул жрец. — За святотатство! Неужто не слышала? Ну ты даёшь, Лирка! Мы ж вот тут сидели орались! — он даже сухой ладошкой указал на то самое знаменательное место, словно от его вида меня должно было настигнуть озарение.

— Отвлеклась, — признала я, накладывая порцию для пациента.

И только держа тарелку в руках, я вспомнила, что забыла закончить перевязку, и Дервин так и остался лежать с разбинтованной ногой.

Вот же кантрадова память!

Ладно…

Как говорит Уна: «Истинная нобларина даже если и проигрывает, всегда принимает поражение с таким видом, будто так и было задумано».

Именно такой вид я и попыталась изобразить.

Вплыла в палату павой, будто всё у меня под контролем.

Дервин тут же спросил, подтрунивая:

— Забыла про меня, да?

— Я дала швам время подсохнуть. Сейчас нанесу мазь, забинтую, накормлю тебя и усыплю на весь день, чтобы ты выздоравливал. Потому что уже почти рассвет, а днём нужно спать, — ответила я, подражая тоном Уне и ставя тарелку с биточками на прикроватную тумбочку.

— Как скажешь, — отозвался он, но по глазам было видно, что ни капли мне не поверил.

Он вообще наблюдал за мной безостановочно и теперь вёл себя так, будто изучил меня от и до. За две-то ночи!

Дервин приподнялся на локтях, одеяло немного сползло, и я невольно (совершенно невольно!) зацепилась взглядом за то, как напряглись его плечи и грудные мышцы. Появилось странное желание стянуть с него одеяло и разглядеть хорошенько — разумеется, из чисто профессиональной любознательности.

Обнажённого мужчину я видела лишь однажды, мельком, а комплекцией и возрастом тот был примерно как наш жрец — такой же сухонький, старенький и совершенно не интересный. По крайней мере, анатомическое строение мужского мышечного каркаса по нему изучать было бы крайне сложно.

Я глубоко вздохнула и усилием воли изгнала столь неэтичные по отношению к пациенту мысли из головы, а потом занялась ногой Дервина — один шов влажно блестел, и я накрыла его заклинанием, зато другие уже отлично зажили. Пожалуй, можно их даже снять. За день как раз подживёт, а завтра пациенту можно будет потихоньку вставать и расхаживаться.

Стоило мне коснуться одного из швов пинцетом, как Дервин вздрогнул, и под тонкой кожей плеч проступил чёткий рисунок напряжённых мускулов.

— Больно? — удивилась я.

— Чешется. Очень сильно.

— Это нормально. Отрастают новые нервные окончания и посылают странные сигналы. То болью прострелит, то зуд начнётся, то покалывание, то жжение. Это на самом деле хорошо. Значит, чувствительность постепенно возвращается. Вообще, нервы восстанавливаются гораздо дольше, чем мышцы, к примеру. Поэтому на протяжении как минимум месяца нога будет беспокоить. Главное — сам не чеши.

Я сняла некоторые швы, а потом принялась специальной кисточкой наносить на поджившие раны мазь. Дервин напрягся ещё сильнее и задышал чаще, а я честно старалась смотреть только на его прооперированную ногу, но обычно довольно слабое боковое зрение предательски прекрасно работало в этот раз, и в какой-то момент меня бросило в жар, ведь ему явно доставляло огромное удовольствие то, что я делала.

А ведь я всего лишь наносила лекарство…

Заканчивала и бинтовала в молчании, наэлектризованном странной нервозностью. И вроде бы я ничего плохого не сделала, но было неловко, немного душно и в то же время как-то любопытно.

— Теперь давай ладони, — запинаясь, велела я, убирая жидковатую мазь и доставая другую, более густую и пахучую.

Дервин протянул ладони, я сняла старые бинты и осмотрела ожоги. Под омертвевшей кожей уже образовалась новая, розовая, пока ещё невероятно нежная. Я принялась смазывать ладони и пальцы, а он при этом смотрел на меня так, будто впервые увидел луну.

— Неприятно? — на всякий случай спросила его.

— Напротив. Очень приятно, — хрипло проговорил он.

Очень осторожными, массирующими движениями втирала мазь в крупные мужские ладони, и чувствовала, будто веду себя неприлично, хотя с точки зрения логики мужские обожжённые ладони ничем не отличаются от женских или старческих, и лечение им положено такое же.

Однако воздух словно сгустился, разогрелся, и с трудом проникал в лёгкие. Приходилось прикладывать усилие, чтобы вдыхать, и ещё большее усилие — чтобы сосредоточиться на обязанностях целительницы, а не смотреть в серо-синие, завораживающие глаза Дервина. Его взгляд цеплял моё внимание, перетягивая его на себя и ловя в странный захват.

Из приёмной раздалось громкое сопение. Видимо, наевшись, жрец решил прикорнуть на кушетке.

Перебинтовав кисти Дервина, я сказала:

— Подожди минутку. Сейчас помою руки, дам тебе тарелку и поправлю подушку, чтобы было удобнее сидеть.

Убедившись, что жрец спит, я тихонько прокралась в ванную, вымыла руки и плеснула прохладной водой в лицо.

Да что со мной такое?

Он же просто пациент. Не первый же! Да, симпатичный, но я-то проклята, причём проклята его же матерью. Между нами ничего не может быть. Совсем. Никогда. Даже если вдруг проклятие каким-то чудом снимется, ни моя, ни семья Дервина не позволят нам и думать о друг друге. А я не Кайра, чтобы идти против воли Брена и Уны, которая во всём его поддерживает.

Именно с такими мыслями я вышла в приёмную и вдруг вспомнила про кастрюльный пирог. На удивление он даже не подгорел. Вывалила его на плоскую тарелку и нарезала на куски. Положила себе порцию биточков, немного гарнира, и отнесла всё это в палату, закрыв за собой дверь, чтобы разговорами не разбудить жреца. И вовсе не из-за уважения к старческому сну, а скорее из нежелания слышать его обидные комментарии, которыми он уже порядком меня достал за две ночи.

Но ничего, осталось потерпеть всего одну ночь.

Адель с Кеммером вернулись на семейный съезд Блайнеров. Командор отдал все необходимые распоряжения: маголёт разобрали и отправили в тех. лабораторию на завод-изготовитель, расследование продолжились без его присутствия. Ничего особенного больше не происходило, поэтому зять решил не злить родственников. Тем более что они собрались ради знакомства с Аделью и Кайрой, однако первая в итоге приехала лишь на один вечер, а вторая не приехала вовсе, сославшись на какое-то жутко важное расследование. Не очень красиво получилось, и Аделина теперь переживала ещё и из-за этого.

Я помогла Дервину принять удобное положение, поставила стул рядом с его постелью и села наблюдать, как он ест. Перебинтованными пальцами не очень удобно было держать столовые приборы, однако он старался.

— Очень вкусно. Удивительно, что ты настолько хорошо умеешь готовить. Ни разу не встречал нобларину… — начал он и осёкся.

— Да, денег на прислугу у нас не было, поэтому мы всё умеем делать сами, — спокойно ответила я. — Готовить я люблю, но только если можно экспериментировать. Соблюдать старые рецепты мне скучно, поэтому иногда такая ерунда получается…

Дервин улыбнулся.

— А театр любишь? Все говорят о последней пьесе «Брак без права на помилование», я бы мог билеты купить…

— Дервин, извини, но это просто невозможно. Я не пойду с тобой в театр, — отказала я.

— Так я не имел в виду со мной, — тут же нашёлся он. — Я бы мог купить билеты для вас с сёстрами, в подарок. В качестве признательности за всё, что ты сделала.

Я немного растерялась. Можно ли согласиться? С одной стороны — это не что-то материальное вроде украшений, с другой — нобларине не пристало принимать подарки от незнакомых мужчин. С третьей — пациенты нередко дарят целителям нечто памятное в качестве признательности, и никто обычно не отказывается.

— Я подумаю, — уклончиво ответила ему, решив посоветоваться с Аделью. — Ты уже закончил с рассветником?

— Да. Благодарю. Очень вкусно, — отозвался Дервин, передавая мне пустую тарелку.

— Кастрюльный пирог будешь? — спросила я.

— Какой? — ошарашенно переспросил он.

— Кастрюльный. Я его в кастрюле испекла.

В общем, Дервин заинтересовался, а потом даже хвалил. Дракон его знает — из вежливости или от всей души.

Когда он доел, я посмотрела за окно, где уже серело небо. Жрец похрапывал в приёмной так, что было слышно даже сквозь закрытую дверь.

Сложив тарелки стопочкой на ближайшей тумбочке, я с предвкушением подумала: вот сейчас как усыплю его и наконец почитаю всласть!

Дервин, словно почувствовав мой настрой, спросил:

— Ты же сейчас журнал читать будешь? Мне тоже интересно. Давай читать вместе? Я буду держать, а ты — листать. Скучно же целыми днями лежать на больничной койке. Ну и потом, Трезан со мной иногда делится дворцовыми сплетнями, может быть, я тебе тоже что-нибудь интересное расскажу? К примеру, в прошлом выпуске «Ночного бессонника» одну историю переврали самым нещадным образом…

И посмотрел на меня чистыми, искренними глазами человека, готового делиться даже самыми скандальными историями.

Я замерла, колеблясь.

— А если нас застукают, то мы скажем, что это я читал журнал, а ты его отбирала… — вкрадчиво добавил он, и моё сердечко дрогнуло.