Проклятый Лекарь. Том 9

Глава 10

Императорский зал встретил меня так, как и полагается встречать незваного гостя — холодом, величием и немым укором. Мол, какого демона ты сюда припёрся, бастард?

Правильный вопрос. Я и сам себе его задавал, пока шёл по бесконечным коридорам, выложенным малахитом и яшмой.

Коридор тянулся и тянулся, словно кишечник великана, проглотившего слишком много золота. Стены украшены гобеленами с батальными сценами — какие-то древние победы над какими-то древними врагами.

Лица героев вытканы с такой детализацией, что казалось, они следят за нами. Учитывая уровень магической защиты дворца, вполне возможно, что так оно и было.

Граф Бестужев шагал рядом, и по его напряжённой спине можно было изучать анатомию трапециевидных мышц. Гипертонус четвёртой степени (патологическое перенапряжение мышечных волокон, при котором мышца становится твёрдой, как камень, и болезненной при пальпации), если применять профессиональную терминологию.

Проще говоря, старик был на взводе.

Понять его несложно. Одно дело — быть покровителем талантливого врача-бастарда. Совсем другое — явиться с этим врачом на аудиенцию к императору после того, как сказанный врач оказался в розыске у Инквизиции как некромант. Политическая карьера графа висела на волоске, и волосок этот с каждым шагом становился всё тоньше.

Я украдкой активировал некромантское зрение, оценивая состояние своего спутника. Аура Бестужева пульсировала нездоровым оранжевым светом с багровыми прожилками — верный признак хронического стресса, осложнённого острой тревогой.

Артериальное давление явно повышено, судя по расширенным капиллярам на скулах. Пульс частит — тахикардия, как минимум сто десять ударов. Если так продолжится, к концу аудиенции у него случится гипертонический криз — резкий скачок давления, чреватый инсультом или инфарктом.

Надо будет присмотреть за ним. Не из альтруизма, разумеется. Просто мёртвый покровитель — бесполезный покровитель. А живой Бестужев ещё может пригодиться.

— Вы уверены в своём плане? — прошипел граф, не поворачивая головы. Голос был сдавленным, словно кто-то сжал ему горло невидимой рукой.

Классический симптом генерализованного тревожного расстройства (хроническое психическое состояние, характеризующееся постоянным беспокойством, не связанным с конкретной угрозой) — избегание зрительного контакта при стрессе. Плюс ларингоспазм (спазм голосовых связок от нервного напряжения) лёгкой степени.

— Абсолютно, — ответил я, хотя абсолютная уверенность в моём случае означала примерно шестьдесят процентов. Остальные сорок распределялись между «возможно, нас казнят» и «скорее всего, всё пойдёт не по плану».

— Абсолютно? — Бестужев скосил на меня глаза. — Вы понимаете, что поставлено на карту?

— Моя жизнь, — пожал я плечами. — Ваша репутация. Безопасность Москвы. Судьба Империи. Мелочи.

— Мелочи… — граф издал звук, похожий на скрежет ржавых петель. То ли смех, то ли стон. — Вы либо гений, либо безумец, доктор.

— Почему «либо»? Эти понятия не взаимоисключающие.

Впрочем, когда у меня что-то шло по плану?

В последний раз такое случалось тысячу лет назад, когда я планировал завоевать соседнее королевство и действительно его завоевал. Правда, потом меня прокляли, убили, воскресили в чужом теле и обязали спасать жизни до конца дней. Классика жанра. Начинаешь за здравие, заканчиваешь за упокой. Буквально.

Мы миновали очередной поворот, и коридор стал ещё шире. Теперь между стенами могла бы пройти колонна солдат в полном боевом построении. Потолок взметнулся вверх, теряясь в полумраке. Откуда-то сверху лился рассеянный свет — то ли магические светильники, то ли скрытые окна.

Мимо нас прошёл чиновник в мундире — седой, согбенный, с папкой документов под мышкой. Он покосился на нас с выражением крайнего неодобрения и ускорил шаг. Видимо, узнал графа. Или меня. Слухи в столице распространяются быстрее чумы.

— Тот человек, — тихо сказал Бестужев, когда чиновник скрылся за поворотом. — Статский советник Кравцов. Заместитель министра внутренних дел.

— И что?

— Он входит в ближний круг князя Дубровского. Всё, что он увидел, станет известно князю ещё до начала нашей аудиенции.

Я мысленно отметил эту информацию. Дубровский, значит. Серый кардинал при императорском троне. Человек, который, по слухам, знает всё обо всех и использует это знание с хирургической точностью.

— Хорошо, — сказал я.

— Хорошо⁈ — Бестужев едва не споткнулся. — Вы понимаете, что…

— Понимаю. Но если Дубровский узнает о нашем визите заранее, он успеет подготовиться. А подготовленный противник — предсказуемый противник.

Граф посмотрел на меня странным взглядом:

— Иногда вы говорите как полководец, а не как врач.

Если бы он знал, сколько армий я повёл в бой за свою долгую жизнь. Сколько крепостей осадил, сколько королевств покорил. Впрочем, тогда мои армии состояли преимущественно из мертвецов, и я был Архиличем Тёмных Земель, а не доктором Пироговым.

Времена меняются. Методы — тоже.

Мы прошли мимо караула — двух здоровяков в золочёных кирасах, с алебардами в руках и абсолютно пустыми взглядами. Профессиональная деформация гвардейцев — научиться смотреть сквозь людей, как через стекло. Я таких за тысячелетие повидал немало. Большинство из них потом становились отличными зомби — дисциплинированными, послушными, не задающими лишних вопросов, если я вообще оставлял им возможность говорить.

Вот только почему с алебардами? Похоже, оружие магическое.

Некромантское зрение активировалось автоматически — привычка, выработанная за последние месяцы. Ауры гвардейцев светились ровным оранжевым светом, без тёмных пятен или аномалий. Здоровые мужики в расцвете сил. Если что пойдёт не так, справиться с ними будет проблематично. И они маги.

Мы остановились перед огромными двустворчатыми дверями. Резьба по дереву изображала двуглавого орла, терзающего змея. Символика понятна: Империя побеждает зло. Иронично, учитывая, что сейчас перед этими дверями стоит то самое зло, которое Империя так старательно искореняет.

Камергер в расшитом золотом кафтане оглядел нас с выражением крайнего презрения. Видимо, мы недостаточно напудрены для его вкуса.

— Граф Алексей Петрович Бестужев, — объявил он, заглядывая в свой список. — И… — пауза, полная яда, — доктор Пирогов.

Даже слово «доктор» он произнёс так, словно оно означало «чистильщик выгребных ям».

— Его Императорское Величество примет вас, — камергер сделал ещё одну паузу, — несмотря на обстоятельства.

— Благодарю, — ответил Бестужев с ледяной вежливостью. — Мы ценим снисходительность Его Императорского Величества.

Двери распахнулись, и я первым делом осмотрелся.

Зал был огромен. Нет, не так. Зал был космически, непристойно, вызывающе огромен. Потолок терялся где-то высоко, поддерживаемый колоннами из цельного лазурита. Высота — метров двадцать. Акустика здесь наверняка чудовищная: каждый шёпот разносится по всему помещению, а каждый крик звучит как глас божий.

Свет падал из высоких стрельчатых окон, преломляясь в тысячах хрустальных подвесок люстр, и рассыпался по полу радужными бликами. Пол выложен мозаикой — карта Империи, если я правильно понимаю. Мы с графом сейчас топтались где-то в районе Урала.

В моём прошлом мире тронный зал Тёмных Земель тоже впечатлял. Но там величие достигалось за счёт устрашения — чёрный обсидиан, пылающие черепа, реки магмы и декоративные скелеты по углам. Здесь же давило другое — осознание древней, устоявшейся, абсолютной власти, которая не нуждается в устрашении, потому что и так очевидна.

И в этом бесконечном пространстве — всего две фигуры за огромным столом в дальнем конце зала. Император и его помощник. Или император и его серый кардинал, если называть вещи своими именами.

Путь до стола занял целую вечность. Шаги гулко отдавались под сводами, отсчитывая секунды до решающего момента. Раз, два, три… Двадцать шагов. Тридцать. Сорок.

Я использовал это время, чтобы изучить своих будущих собеседников.

Николай Александрович оказался именно таким, каким я его представлял по светским хроникам: шестидесяти лет, с усталым, но проницательным взглядом. Борода аккуратно подстрижена, с проседью, придающей ему вид мудрого патриарха. Мундир безупречен — тёмно-синий с золотым шитьём, ордена в два ряда на груди. Осанка выдаёт человека, который привык нести на плечах груз целой империи. И этот груз, судя по лёгкому кифозу (искривлению позвоночника назад) в грудном отделе, уже начал сказываться на его здоровье.

Жива вокруг него светилась золотом с серебряными прожилками — признак мощного природного дара и ещё более мощной воли. Аура была плотной, концентрированной, без разрывов и затемнений. Здоровый человек. Точнее, относительно здоровый.

Я заметил лёгкую асимметрию в потоках энергии вокруг правого колена — артроз, скорее всего. И характерное уплотнение ауры в области печени — либо последствия обильных трапез, либо начальная стадия жировой дистрофии (накопления жира в клетках печени). Ничего критического, но через десять-пятнадцать лет может стать проблемой.

Впрочем, через десять лет я либо избавлюсь от проклятия, либо буду мёртв, либо и то, и другое. Так что здоровье императора — не моя забота.

Рядом с ним сидел князь Андрей Петрович Дубровский. Вот этот был по-настоящему интересен. Шестьдесят с небольшим, лицо непроницаемое, как у покойника. Морщины залегли глубокими бороздами от постоянной сосредоточенности. Губы тонкие, плотно сжатые. Он сидел неподвижно, сложив руки перед собой, и эта неподвижность была страшнее любого движения.

Аура у него тоже была странная — приглушённая, почти незаметная, словно он научился прятать свою жизненную силу от посторонних глаз. Я такое видел только у очень опытных магов разума или у людей, прошедших специальную подготовку. Интересный трюк. Надо будет изучить, если выживу.

Пальцы князя лежали на закрытой папке — толстой, в кожаном переплёте. Досье. Наверняка на меня. И наверняка неполное, потому что полное досье на тысячелетнего некроманта не влезло бы и в сотню таких папок.

Мы остановились в десяти шагах от стола и поклонились. Я — как полагается бастарду: низко, но без раболепия.

Император жестом указал на кресла напротив:

— Садитесь.

Голос был спокойным, но с той особенной интонацией, которая превращает приглашение в приказ. Низкий баритон, хорошо поставленный, без малейшего дрожания. Человек, привыкший командовать.

Мы сели. Кресла оказались неожиданно удобными — высокие спинки, мягкие подушки, подлокотники из резного дерева. Видимо, император предпочитал, чтобы его посетители чувствовали себя комфортно. Или достаточно расслаблено, чтобы совершать ошибки.

Дубровский не шевелился, но я чувствовал его взгляд — тяжёлый, оценивающий, препарирующий. Как взгляд патологоанатома на свежий труп. Или как мой собственный взгляд на потенциального подопытного. Этот старик уже разобрал меня на составляющие и теперь каталогизирует результаты.

Интересно, что он видит? Молодого врача с сомнительной репутацией? Опасного преступника? Или что-то большее?

Пауза затягивалась. Император смотрел на нас, мы смотрели на него. Тишина была такой густой, что казалось, её можно резать ножом.

Наконец Николай Александрович заговорил:

— Граф Бестужев. Доктор Пирогов.

Имена прозвучали как приговор. Или как диагноз.

— Я слушаю, — сказал император.

Ещё пауза. Два удара сердца.

— Князь Дубровский любезно сократил свой утренний доклад, чтобы я мог уделить вам десять минут, — взгляд императора переместился на меня. Серые глаза, холодные как балтийский лёд. Ни тепла, ни враждебности — только оценка. Как у коллекционера, рассматривающего новый экземпляр. — Убедите меня, что я не потрачу их зря, выслушивая беглого преступника и аристократа, который решил его укрыть.

Бестужев рядом со мной окаменел — я буквально слышал, как его сосуды сжались от выброса адреналина. Вазоконстрикция (сужение кровеносных сосудов под воздействием стресса) в чистом виде. Кожа на его лице побледнела, руки на подлокотниках сжались в кулаки.

Граф поднялся, слегка поклонившись. Привычка опытного царедворца — начинать с протокольных любезностей:

— Ваше Императорское Величество, позвольте выразить глубочайшую благодарность за эту возможность.

Голос у него был ровный, хорошо контролируемый. Но я видел его ауру — она полыхала тревогой, как костёр на ветру.

— Угроза, нависшая над столицей, требует немедленных и решительных мер, — продолжил Бестужев. — Речь идёт о хорошо организованном заговоре, за которым стоит древняя и крайне опасная секта — Орден Очищения.

Я наблюдал за реакцией императора. Никакой. Лицо оставалось неподвижным, глаза — непроницаемыми. Либо он уже знает об Ордене, либо обладает исключительным самоконтролем. Скорее всего, и то, и другое. Не становятся императорами люди, которые не умеют контролировать свои эмоции.

Дубровский тоже не показывал никакой реакции. Только пальцы на папке чуть дрогнули.

— Они создали сеть так называемых «воронок», — Бестужев вошёл в ритм опытного оратора, — магических аномалий, высасывающих жизненную силу из населения. По нашим данным, таких воронок в Москве насчитывается более десятка.

Вот это Дубровского заинтересовало. Я видел, как расширились его зрачки — на долю миллиметра, но расширились. Мидриаз (расширение зрачка), вызванный повышенным вниманием. Значит, о точном количестве воронок они не знали.

Запомним.

— Для анализа этих аномалий я привлёк специалиста с уникальными знаниями, — продолжал граф, указывая на меня. — Доктора Пирогова. Его опыт позволил подтвердить наши самые страшные опасения и…

Рука императора поднялась. Бестужев замолк на полуслове, как отключённый механизм. Рот остался приоткрытым, последнее слово повисло в воздухе незаконченным.

Николай Александрович даже не смотрел на графа. Его глаза были направлены на меня.

— Доктор Пирогов, — мое имя в его устах прозвучало как вызов на дуэль. Или как зачтение обвинительного приговора. — Ответьте мне на один вопрос.

Тишина в зале стала физически ощутимой.

— Вы некромант? — закончил он.

Два простых слова, а в них — целый смертный приговор.

Краем глаза я видел, как Бестужев застыл с полуоткрытым ртом. Мышцы его лица парализовало — классическое проявление острого стресса, когда мозг не может обработать поступающую информацию и просто отключает моторику. Он даже моргать перестал.

Князь Дубровский чуть наклонил голову, как хищник, заметивший добычу.

— Вы знаете, — продолжил император, и его голос стал жёстче, как сталь, закаляющаяся на морозе, — что закон Империи, скреплённый кровью моих предков, предписывает за подобные практики?

Пауза.

— Смерть.

Он взглянул мне прямо в глаза и продолжил:

— Инквизиция сбилась с ног в ваших поисках. Капитан Стрельцов — лучший охотник на нечисть в столице — лично возглавляет расследование. И тут вы сами являетесь ко мне во дворец.

Он наклонился вперёд:

— Либо вы невиновны, либо безумны, либо настолько самонадеянны, что это граничит с безумием. Отвечайте.

Момент истины. Точка бифуркации, как выражались умники из моего прежнего мира. Место, где судьба разветвляется на две дороги: одна ведёт к спасению, другая — к эшафоту.

Врать было бессмысленно. Дубровский наверняка имел способы проверить — артефакт правды за складками одежды, ментальный маг в соседней комнате, наблюдающий через зеркало, или просто многолетний опыт распознавания лжецов. А император не стал бы задавать вопрос, если бы не был уверен в ответе.

Я быстро просчитал варианты.

Отрицать — глупо. Они либо уже знают, либо проверят. Ложь только ухудшит положение.

Молчать — ещё глупее. Молчание будет расценено как признание вины плюс неуважение к монарху. Двойной приговор.

Признать и оправдываться — слабо. Показывает страх, неуверенность.

Оставался единственный выход — атака.

Я медленно поднялся со своего места. Выпрямился во весь рост. Расправил плечи. Посмотрел прямо в ледяные глаза монарха, не отводя взгляда.

— Да, Ваше Императорское Величество, — произнёс я спокойно, размеренно, контролируя каждую интонацию. — Я некромант.

Бестужев рядом со мной издал звук, похожий на хрип умирающего. Стридор (свистящее дыхание при сужении верхних дыхательных путей) — признак того, что его гортань спазмировалась от шока. Если не успокоится, может потерять сознание от гипоксии (кислородного голодания).

Дубровский чуть выпрямился. Его бледные глаза блеснули чем-то похожим на интерес. Или на предвкушение.

— И я, — продолжил я, выдерживая паузу, чтобы слова прозвучали весомее, — единственная причина, по которой ваша столица ещё не погрузилась в кровавый хаос.

Ещё одна пауза. Тяжёлая, как надгробный камень. Я давал словам время осесть, проникнуть в сознание слушателей.

— Я — тот, кто может вас всех спасти.