Проклятый Лекарь. Том 9

Глава 5

Военный совет завершился так же неожиданно, как и начался.

Ливенталь поднялся первым, застёгивая пиджак с видом человека, который только что принял решение ценой в несколько миллионов и теперь подсчитывает, как бы не прогадать.

Бестужев последовал за ним, и его лицо представляло собой идеальную каменную маску, за которой клокотала едва сдерживаемая ярость. Я видел, как пульсирует вена на его виске, как сжимаются и разжимаются кулаки.

Гипертензивный криз (резкое повышение артериального давления) на подходе, если он не успокоится в ближайшие полчаса.

Ярк уже что-то бормотал в рацию, координируя перемещения по базе, его голос приобрёл тот особый командный тон, который появляется у военных людей в момент настоящей работы.

Я же стоял у экрана с картой, наблюдая за этим организованным хаосом с видом режиссёра, который только что закончил репетицию и теперь гадает, не развалится ли всё к чертям на премьере. Два графа, начальник охраны, аристократка-телепатка и моя беременная возлюбленная расходились по своим делам, каждый унося с собой кусочек нашего общего плана.

Забавно, если подумать. Ещё недавно я был обычным врачом в частной клинике, моей главной проблемой являлись капризные пациенты с мнимыми болезнями. Сейчас я координировал заговор против тайного ордена с участием двух самых влиятельных семей Империи. Все-таки натуру Архилича из себя не убрать.

Карьерный рост, которому позавидовал бы любой. Правда, с некоторыми побочными эффектами в виде охоты Инквизиции и смертного приговора, но кто считает такие мелочи?

Бестужев направился к выходу, но у самой двери он остановился, словно вспомнив о чём-то важном. Его взгляд нашёл Анну, которая стояла чуть в стороне, явно не зная, куда себя деть среди этих облечённых властью мужчин, решающих судьбы мира.

Граф не посмотрел на меня. Даже не повернул головы в мою сторону, демонстративно игнорируя моё существование, словно я был предметом мебели. Обиделся. Как это по-взрослому. Просто произнёс, обращаясь к дочери тем особым тоном, который родители используют, когда хотят показать глубину своего разочарования без единого прямого упрёка:

— Мы с тобой поговорим. Позже.

Пара слов. Короткие, сухие, как диагноз в медицинской карте. И столько угрозы в этом «позже», столько обещания грядущей бури, что я физически ощутил, как Анна вздрогнула рядом со мной. Её плечо коснулось моего, и я почувствовал мелкую дрожь, пробежавшую по её телу.

Он ушёл, не дожидаясь ответа. Просто вышел, и дверь за ним закрылась с тихим скрипом.

Ливенталь задержался на секунду, бросив на меня короткий взгляд, в котором читалось сочувствие пополам с предупреждением. «Держись», говорил этот взгляд. «Но будь осторожен». Потом и он исчез в коридоре.

Двери закрылись.

Анна стояла неподвижно, глядя в пустоту перед собой, её лицо побледнело. Руки едва заметно дрожали, а дыхание стало поверхностным, учащённым. Классические признаки острой стрессовой реакции, возможно, с элементами панической атаки на подходе.

Очень плохо для женщины на начальном этапе беременности.

Я подошёл к ней и мягко взял за локоть, чувствуя под пальцами ускоренный пульс. Сто двадцать ударов в минуту, может быть, больше.

— Пойдём, — сказал я негромко, стараясь, чтобы мой голос звучал успокаивающе. — Тебе нужно отдохнуть.

Она не сопротивлялась, когда я повёл её к выходу, и её покорность беспокоила меня больше, чем слёзы или истерика. Анна Бестужева не была из тех женщин, которые сдаются без боя.

Мы шли по коридорам «Северного форта» в молчании, минуя бетонные стены и тусклые лампы. Наши шаги гулко отдавались в пустом пространстве, создавая странный ритм, похожий на биение больного сердца.

— Он меня ненавидит, — наконец произнесла она, и её голос был таким тихим, что я едва расслышал.

— Он злится, — поправил я. — Это не одно и то же. Злость пройдёт. Это острая реакция, не хроническое состояние.

— Ты не знаешь моего отца…

— Я знаю людей, — остановился, повернув её к себе. — И я вижу, как он на тебя смотрит. Даже сейчас, даже в ярости, в его глазах была забота. Страх за тебя. Это не ненависть, Анна. Это любовь, которая не знает, как себя выразить иначе.

Она смотрела на меня снизу вверх глазами, полными слёз, которым она упрямо не давала пролиться.

— Ты правда так думаешь?

— Я врач. Я умею читать людей лучше, чем они читают себя, — ответил я.

Маленькая ложь. Или большая правда, в зависимости от того, как посмотреть.

Мы дошли до небольшой комнаты для гостей, которую Ярк выделил для неё. Я открыл дверь и пропустил её внутрь.

Комната была скромной, но чистой. Спартанские условия для графской дочери, привыкшей к шёлковым простыням и персидским коврам.

Анна села на край кровати, сложив руки на коленях, и её поза была такой уязвимой, что я почувствовал укол чего-то похожего на нежность.

О, тьма. Нежность. Я становлюсь сентиментальным на старости лет. Тысяча лет жизни, и вот до чего дожил.

— Он меня разочаровал, — прошептала она. — Я думала… думала, что он поймёт. Когда-нибудь. Что он увидит тебя таким, каким вижу я.

— Он увидел некроманта, который увёл его дочь, — я сел рядом с ней. — Для него это достаточный повод для ярости. Дай ему время.

— А если он не изменит мнения?

— Тогда мы будем жить с этим, — я взял её за руку, чувствуя тепло её кожи. — Анна, послушай меня внимательно. Сейчас твоя главная задача не волноваться. Стресс в первом триместре может привести к повышению тонуса матки, к нарушению кровоснабжения плода.

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло понимание.

— Ты беспокоишься о ребёнке.

— Я беспокоюсь о вас обоих.

Она положила руку на живот, тем инстинктивным жестом, который появляется у беременных женщин, словно защищая то, что растёт внутри.

— Я постараюсь, — сказала она тихо. — Ради него. Или неё.

— Вот и хорошо.

Я наклонился и поцеловал её в лоб, мягко, почти невесомо.

— А теперь отдыхай. Я скоро вернусь.

— Куда ты? — в её глазах мелькнуло беспокойство.

— По медицинским делам, — я улыбнулся как можно убедительнее. — Рутина. Ничего серьёзного.

— Святослав… — она поймала мою руку. — Будь осторожен.

— Всегда.

Я вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь. В коридоре остановился, прислонившись к стене.

Два процента Живы. Критический уровень, при котором любое серьёзное магическое усилие может отправить меня в нокаут. А впереди операция против Ордена, которая потребует всех моих сил.

Мне нужно было срочно пополнить запасы. И я знал только один способ сделать это. Спасти чью-то жизнь.

Чуть позже, в машине, я откинулся на заднее сиденье, прикрыв глаза и позволяя себе минуту слабости, которую никто не видел. Пока Сергей крутил руль.

Тело ощущалось странно, словно ватное, словно не совсем моё. Мышцы работали, сердце билось, лёгкие исправно качали воздух, но во всём этом была какая-то неуловимая неправильность. Как в машине, которая едет на последних каплях бензина, каждую секунду рискуя заглохнуть посреди дороги.

Два процента Живы. Если перевести на медицинский язык, это было похоже на гемоглобин в районе сорока граммов на литр (при норме в сто двадцать-сто шестьдесят). Тяжёлая анемия, при которой человек должен лежать пластом и молиться всем богам сразу. А я собирался провести сложную медицинскую манипуляцию.

Мать моя некромантка, во что я ввязался? Мне нужна была энергия. Срочно.

Проклятие работало просто: спаси жизнь, получи благодарность, а она уже конвертируется в Живу. Чем безнадёжнее случай, тем больше награда. Вытащить человека с того света, когда все уже махнули рукой, это процентов двадцать-тридцать, если повезёт.

Значит, нужен был безнадёжный случай.

Элитные клиники отпадали сразу. Там пациенты стабильны, обследованы вдоль и поперёк, под постоянным наблюдением лучших специалистов. Настоящие катастрофы случаются в других местах. Там, куда «Скорая» привозит жертв аварий, ножевых ранений, инфарктов. Там, где смерть ходит по коридорам, как дежурная медсестра, выбирая следующего клиента.

— Измени маршрут, — сказал я водителю, не открывая глаз. — Городская клиническая больница номер семь. Знаешь, где это?

— Так точно, — его голос был таким же безликим, как его машина.

— Приёмное отделение. Как можно быстрее.

Машина чуть ускорилась, и я почувствовал мягкое покачивание, когда мы перестроились в левый ряд.

Я достал из внутреннего кармана пальто Нюхля. Сейчас он был свёрнут в комок, экономя энергию, его кости казались мёртвыми и неподвижными.

— Просыпайся, — я легонько щёлкнул его по черепу. — Есть работа.

Костяшки зашевелились, разворачиваясь с тихим сухим шелестом. Крохотные зелёные огоньки вспыхнули в пустых глазницах, придавая маленькому скелету выражение сонной раздражённости. Нюхль потянулся, выгибая спину, как настоящая ящерица после долгого сна, и вопросительно уставился на меня.

— Когда приедем, тебе понадобится найти кое-что особенное, — объяснил я, поглаживая его по костяному хребту. — Мне нужен человек, который умрёт в ближайшие десять минут. Самый тяжёлый случай в больнице. Чем ближе к смерти, тем лучше. Можешь?

Нюхль утвердительно щёлкнул челюстями, издав звук, похожий на стук кастаньет. Чувствовать смерть, ощущать угасающую жизнь было его призванием. Для этого он и был создан.

— Шух-шух, — прозвучал он.

— Отлично. Как приедем, сразу за дело. Времени мало.

Он кивнул, насколько это было возможно для существа без шеи, и снова свернулся в комок, готовясь к работе.

Городская клиническая больница номер семь возвышалась серой громадой на окраине спального района, освещённая тусклым светом уличных фонарей и собственных окон.

Машина остановилась у входа в приёмное отделение, и я вышел, засунув Нюхля обратно в карман пальто.

— Жди здесь, — бросил я Сергею через приоткрытое окно. — Вернусь через час, может, меньше. Если понадоблюсь раньше, позвоню.

Он кивнул, не задавая вопросов.

Двери приёмного отделения раздвинулись передо мной, обдав запахом дезинфекции, пота и человеческого страдания.

Коридор был забит людьми: сидящими на жёстких пластиковых стульях вдоль стен, лежащими на каталках, стоящими в бесконечных очередях у окошек регистратуры. Старики с серыми лицами, молодые матери с кричащими детьми, подвыпившие мужики с разбитыми головами, женщина в углу, тихо плачущая в платок.

Типичная картина для городской больницы в вечернее время. Фабрика боли, работающая в три смены без выходных.

Я нашёл укромный угол за автоматом с кофе, который, судя по виду, не работал последние лет десять, и достал Нюхля.

— Ищи, — прошептал я, поднося его к уху, как будто проверял телефон. — Мне нужен тот, кто умрёт в ближайшие десять минут. Самый тяжёлый случай. Бегом.

Нюхль спрыгнул с моей ладони и исчез в тенях, просачиваясь сквозь щели между стенами и полом с ловкостью, которой позавидовал бы любой призрак. Его способность чувствовать угасающую жизнь была непревзойдённой, отточенной веками практики. Я доверял ему в таких делах больше, чем любому диагностическому оборудованию, любому МРТ или КТ.

Минута прошла. Я стоял у автомата, делая вид, что изучаю меню напитков.

Две минуты. Мимо прошла медсестра с каталкой, на которой лежал старик с кислородной маской.

Три минуты. Где-то в глубине коридора закричала женщина, и крик оборвался так же внезапно, как начался.

Нюхль вернулся, материализовавшись у моих ног из тени под автоматом. Его костяной хвост указывал вверх, на потолок, а передние лапки выстукивали по полу ритм, который я научился понимать за годы совместной работы. Второй этаж. Хирургическое отделение. Операционная номер два.

— Насколько плохо? — спросил я шёпотом.

Нюхль издал серию щелчков, которая в переводе на человеческий означала примерно «хуже некуда, уже почти на той стороне».

Идеально.

— Веди.

Я поднимался быстро, но не бегом, чтобы не привлекать внимания. Просто уверенный человек в дорогом пальто, который знает, куда идёт. Никакого криминала.

Коридор хирургического отделения был почти пуст в это время, только дежурная медсестра за стойкой, уткнувшаяся в телефон, и санитарка, лениво толкавшая швабру по полу. Ни одна из них не обратила на меня внимания.

Нюхль вёл меня дальше, его костяной силуэт мелькал в тенях, указывая направление. Мимо палат с закрытыми дверями, мимо процедурного кабинета, мимо ординаторской, из которой доносился запах кофе и звук работающего телевизора.

Наконец он остановился у двойных дверей с матовыми стёклами. Над ними горела красная лампа с надписью: «Не входить. Идёт операция».

Из-за дверей доносились приглушённые голоса. Громкие, взволнованные, с нотками паники.

— … массивное кровотечение, не могу остановить!..

— … давление шестьдесят на сорок и падает!..

— … ещё один пакет крови, живо!..

— У нас асистолия! Начинаю непрямой массаж!..

Последнее слово я узнал сразу. Асистолия (полная остановка электрической активности сердца). Прямая линия на кардиомониторе. Клиническая смерть.

Я прислушался к своим ощущениям, сканируя пространство за дверью потоками Живы. Там было несколько человек: четыре яркие ауры медперсонала, полные страха и адреналина, и одна тусклая, еле мерцающая на грани с небытием.

Пациент умирал. Прямо сейчас, в эту секунду.

Самый безнадёжный случай. Самая большая награда.

Я глубоко вдохнул, собирая остатки сил, отгоняя накатывающую слабость. И толкнул двери операционной.

Первое, что я увидел, была кровь. Много крови, слишком много для одного человека. Она была везде, куда ни посмотри: на операционном столе, образуя расплывающееся красное озеро; на халатах врачей, превратив белую ткань в подобие фартуков мясника; на полу, растекаясь блестящими лужами; в лотках с инструментами, которые больше напоминали орудия пыток, чем медицинское оборудование.

Красный цвет доминировал над стерильной белизной, превращая операционную в подобие бойни.

В центре этого хаоса, на операционном столе под безжалостным светом хирургических ламп, лежал молодой парень лет двадцати пяти. Грудная клетка вскрыта, рёбра разведены ретракторами (специальными инструментами для раздвигания краёв раны), обнажая то, что когда-то было работающим сердцем. Сейчас оно просто лежало там, бледное и неподвижное, как выброшенный на берег моллюск.

Медсестра у входа, молодая девушка с испуганными глазами, застигнутая врасплох моим появлением, выронила лоток с инструментами. Звон металла разнёсся по операционной, резкий и пронзительный, как сигнал тревоги.

Четыре пары глаз уставились на меня.

Хирургом был пожилой мужчина лет шестидесяти с усталым лицом. Его руки, некогда наверняка уверенные и точные, сейчас дрожали над раной. Седые волосы выбились из-под хирургической шапочки, очки сползли на кончик носа. Типичный представитель старой школы, который повидал слишком много смертей и устал от них.

Ассистент — молодой врач лет тридцати, возможно, резидент или ординатор. Его глаза были расширены от страха, а руки судорожно работали с отсосом, который уже явно не справлялся с потоком крови.

Анестезиолог — полная женщина средних лет с лицом человека, который смирился с неизбежным. Она смотрела на монитор с прямой линией так, как смотрят на надгробие близкого человека.

И медсестра у входа, всё ещё стоящая над рассыпанными инструментами с выражением загнанного зверя.

Я оценил ситуацию за секунду, сканируя пациента потоками Живы. Ранение левого желудочка сердца, если судить по расположению раны и характеру кровотечения. Разрыв длиной сантиметра три-четыре, через который выкачалось не меньше двух литров крови.

Вероятно, ножевое ранение, края слишком ровные для огнестрельного. Геморрагический шок (критическая кровопотеря) третьей-четвёртой степени. Асистолия продолжительностью… я прикинул по состоянию ауры… не больше минуты.

Ещё есть время. Едва-едва, на грани, но есть. У рукомойника я начал остервенело намыливать руки.

— Всё… — хирург опустил руки с тем особым выражением обречённости, которое появляется у врачей, когда они понимают, что проиграли битву. — Поздно. Ранение левого желудочка. Несовместимо с жизнью.

Он посмотрел на часы над дверью, и его голос стал официальным, отстранённым. А я уже надевал на себя халат и шапочку.

— Время смерти… двадцать два тринадцать.

Констатируют собственную некомпетентность. Не «мы не смогли», не «я недостаточно быстро работал», а «несовместимо с жизнью». Классическая врачебная уловка для снятия с себя ответственности. Виновата рана, виноват нож, виноват кто угодно, только не руки, которые не успели её зашить.

Я сделал шаг вперёд, и мои подошвы чавкнули по луже крови на полу.

— Не в мою смену.

Мой голос прозвучал холодно, как хирургическая сталь, рассекающая воздух. Все снова обернулись ко мне, и теперь в их глазах была не только растерянность, но и возмущение. Как смеет этот чужак вмешиваться в их капитуляцию?

Хирург побагровел, его усталое лицо исказилось яростью.

— Вы кто такой⁈ — он взревел с энергией, которой я не ожидал от человека его возраста. — Посторонним вход воспрещён! Это операционная, а не проходной двор! Охрана!

Я прошёл мимо него к операционному столу, на ходу хватая перчатки из ближайшей коробки и натягивая их с практикой человека, который делал это тысячи раз.

— Я тот, кто спасёт вашего пациента, — мой голос был ровным, почти скучающим, — пока вы тут расписываетесь в собственном бессилии. А теперь отойдите. Все.

— Да как вы смеете…

У меня не было ни времени, ни возможности миндальничать с ними. Если действовать официально, то пройдет слишком много времени. К тому же за мной охотилась инквизиция. Но выбора у меня не было. Два процента в Сосуде.

— У него три минуты до необратимых изменений в мозге, — перебил я, не повышая голоса. — Хотите спорить или хотите, чтобы он жил? Выбирайте.

Хирург замер с открытым ртом. Что-то в моём тоне, в моей уверенности, заставило его замолчать.

Я мягко, но непреклонно отстранил его от операционного стола и склонился над раной, погружая пальцы в горячую, липкую кровь.

Сердце. Неподвижное, бледное, окружённое лужей крови. Левый желудочек, самая мощная камера сердца, которая качает кровь по всему телу. И в нём разрыв, рваная рана с неровными краями, через которую вытекла жизнь этого парня.

Я нащупал края раны и зажал их пальцами, останавливая кровотечение. Ткань была скользкой от крови, но я держал крепко.

Одновременно я потянулся к своему Сосуду Живы и влил в сердце полпроцента энергии, оставляя себе лишь жалкие крохи, которые едва удерживали меня на ногах.

Давай же, заводись. Это не лечение. Просто искра, чтобы запустить двигатель.

Секунда прошла, показавшаяся вечностью.

Две.

Сердце в моих руках вздрогнуло. Слабо, едва заметно, как мышца, которая получила электрический импульс после долгого бездействия. Я почувствовал это пальцами, ощутил первое робкое сокращение.

Монитор пискнул, и на прямой линии появился первый слабый зубец.

— Он… он живой! — анестезиолог заикалась, не веря собственным глазам, уставившись на экран, как на явление Богоматери. — Пульс есть! Тридцать ударов в минуту и растёт!

— Адреналин, — рявкнул я, не отрывая взгляда от раны. — Миллилитр раствора один к тысяче, интракардиально. Сейчас.

— Интракардиально? — ассистент вытаращил глаза. — Вы хотите ввести адреналин прямо в сердце?

— Именно это я и хочу. И именно это вы сейчас сделаете. У нас нет времени на стандартные протоколы.

Медсестра кинулась к шкафу с препаратами. Её руки тряслись, но она нашла нужную ампулу и наполнила шприц за считанные секунды, двигаясь на чистом адреналине.

Я взял шприц, удерживая рану одной рукой, а другой ввёл адреналин прямо в миокард, в переднюю стенку левого желудочка. Старая техника, почти забытая в современной медицине, вытесненная внутривенными инъекциями и дефибрилляторами. Но иногда старые методы работают лучше новых.

Сердце забилось увереннее. Зубцы на мониторе стали чётче, ритмичнее, набирая силу.

— Сорок ударов… пятьдесят… шестьдесят!.. — анестезиолог считала вслух, её голос дрожал от невозможности происходящего.

— Давление? — спросил я.

— Восемьдесят на пятьдесят и растёт!

Хорошо. Сердце работает. Теперь нужно закрыть дыру, пока оно снова не остановилось.

Я посмотрел на хирурга, который стоял рядом с выражением человека, увидевшего воскресшего мертвеца.

— А теперь, профессор, — мой голос был спокойным, почти дружелюбным, — вы будете шить. Я держу края раны. Вы накладываете швы. Быстро, чётко, без паники. Вспомните, чему вас учили. У вас ровно две минуты, пока адреналин действует.

Он моргнул. Раз, другой, третий. Потом что-то сдвинулось в его глазах, какая-то пелена спала, и он стал тем, кем был когда-то — молодым хирургом, который верил, что может спасти любого.

— Иглодержатель, — его голос окреп, приобрёл командные нотки. — Монофиламентную нить, три-ноль. Живо!

Ассистент, вышедший из ступора, подал инструменты. Хирург начал шить, его руки больше не дрожали, двигаясь с уверенностью и точностью, которые приходят с десятилетиями практики.

Я держал края раны, раздвигая ткани, чтобы дать ему доступ, направляя иглу в нужные точки. Анестезиолог стабилизировала показатели, вводя препараты для поддержания давления и сердечного ритма. Медсестра готовила следующую порцию нитей, её руки уже не дрожали.

Командная работа. Отлаженный механизм, который минуту назад был на грани полного развала.

— Первый шов… второй… третий…

Хирург работал быстро, но аккуратно. Каждый стежок был точным, каждый узел затягивался с правильным усилием.

— Последний шов, — он затянул нить и обрезал её. — Готово.

Я медленно разжал пальцы, убирая руку из раны.

Кровотечения не было. Сердце билось ровно, уверенно, набирая силу с каждым ударом.

— Синусовый ритм, — анестезиолог почти плакала. — Восемьдесят ударов в минуту. Давление сто на семьдесят. Он стабилен.

Я отступил от стола. Усталость накрыла меня волной, тяжёлой и всепоглощающей, как цунами. Один процент Живы, может, меньше. Сосуд практически пуст, выскоблен до дна. Я держался на одном упрямстве, на чистой силе воли, которая не давала коленям подогнуться.

Главное — не показать им, что я сейчас упаду.

В операционной повисла тишина, нарушаемая только мерным писком монитора.

Врачи смотрели на меня со смесью страха и благоговения, как на существо из другого мира, которое только что сотворило чудо посреди их рутинного поражения.

— Вы… — хирург сглотнул, его голос дрожал, — вы кто?

— Пирогов, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, не выдавая усталости. — Просто доктор Пирогов. Который оказался в нужном месте в нужное время.

Я развернулся и пошёл к выходу, чувствуя, как ноги становятся ватными с каждым шагом. Спина прямая. Походка уверенная. Некроманты не показывают слабость. Даже когда вот-вот упадут.

— Позаботьтесь о нём, — бросил я через плечо, не оборачиваясь. — Он заслуживает шанса.

Двери операционной закрылись за моей спиной с тихим шипением.

Коридор хирургического отделения встретил меня тишиной и тусклым светом дежурных ламп, таким контрастом с ярким хаосом операционной.

Я прошёл несколько шагов, свернул за угол, убедился, что меня никто не видит, и только тогда позволил себе прислониться к стене. Секундная слабость, которую я не мог показать там, внутри.

Тело гудело от усталости, как перегруженный трансформатор на грани короткого замыкания. Один процент Живы, может, меньше. Критический уровень, при котором даже простое стояние на ногах требует сознательного усилия.

Но я знал, что скоро это изменится.

Спасение безнадёжного случая. Чудесное воскрешение из мёртвых. Человек, который был уже за гранью, вернулся в мир живых благодаря мне. Это должно было принести минимум двадцать процентов Живы, а может, и все тридцать. Благодарность пациента, благодарность родственников, благодарность врачей, которым я только что показал, что чудеса возможны.

Оставалось только дождаться.

Я нашёл свободную скамейку в конце коридора, подальше от любопытных глаз, и сел, привалившись спиной к прохладной стене. Нюхль выбрался из кармана и устроился у меня на колене, его костяной хвост подёргивался в такт биению моего сердца.

— Хорошая работа, — прошептал я ему. — Нашёл именно то, что нужно.

Он щёлкнул челюстями, принимая похвалу.

Время тянулось медленно, минута за минутой. Через полчаса в коридоре появилось движение. Каталка с моим пациентом, в сопровождении медсестры и анестезиолога, направлялась в реанимацию. Парень был бледен как полотно, опутан проводами и трубками, но жив. Монитор на каталке показывал стабильный синусовый ритм, семьдесят два удара в минуту.

Жив. Благодаря мне.

Я ждал.

К ночи, когда суета улеглась и коридоры опустели, я поднялся со скамейки и направился к палате, куда перевели парня.

Маленькая двухместная палата, вторая койка пустовала. Тусклый свет ночника. Запах лекарств и чистого белья. Парень лежал на спине, опутанный проводами кардиомонитора и капельницами, бледный, но живой. Его грудь мерно поднималась и опускалась с каждым вдохом.

Рядом, на стуле у кровати, сидела его мать. Она держала его за руку и смотрела на него с выражением человека, который только что вернул себе смысл жизни.

Я вошёл тихо, стараясь не потревожить.

Мать подняла голову на звук моих шагов. Её глаза, красные и опухшие от слёз, расширились, когда она узнала меня.

— Это вы, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Вы тот врач, который… Мне рассказали. Мне всё рассказали. Они сказали, что Серёжа уже умер, что сердце остановилось, что надежды нет. А потом появились вы и…

Она не договорила, всхлипнув.

— Доктор Пирогов, — я кивнул, входя в палату.

Она вскочила со стула, чуть не опрокинув его, и бросилась ко мне. Её руки обхватили меня, прижимая к себе с силой, которой я не ожидал от женщины её возраста. Она плакала, уткнувшись мне в грудь, и её слёзы просачивались сквозь ткань моего пальто.

— Спасибо, — всхлипывала она. — Спасибо вам… Он мой единственный сын… Мой мальчик… Я не знаю, что бы я делала, если бы он… Спасибо вам… Спасибо…

Я неловко похлопал её по спине, не зная, что сказать. Физический контакт с благодарными родственниками никогда не был моей сильной стороной. Тысячу лет назад я командовал армиями мёртвых. Обниматься с плачущими матерями меня никто не учил.

— Всё хорошо, — произнёс я наконец. — Он будет жить. Ему понадобится время на восстановление, несколько недель, может, месяц. Но он молодой, сильный. Справится.

Она отстранилась, глядя на меня глазами, полными слёз и благодарности, причем такой чистой и искренней, что я почти физически ощутил её тепло.

— Вы ангел, — прошептала она. — Настоящий ангел. Нам послали вас.

Некромант в роли ангела. Посланник бога, который поднимает мертвецов из могил. Ирония, достойная лучших комедий.

Парень на кровати зашевелился. Его глаза открылись, мутные от анестезии и обезболивающих, но осознанные. Он повернул голову, увидел меня, и что-то мелькнуло в его взгляде.

— Это вы? — его голос был хриплым, слабым, едва слышным. — Вы меня спасли?

— Да, — я кивнул, подходя к кровати.

Он попытался поднять руку, но сил не хватило, и она бессильно упала обратно на простыню. Тогда он просто смотрел на меня, и в его взгляде была такая чистая благодарность, что я почти физически ощутил её тепло, её вес.

— Спасибо, — прошептал он. — Я… я был там. В темноте. Холодной, пустой темноте. И вдруг… свет. Тепло. Вы вытащили меня оттуда. Вернули назад.

Клиническая смерть. Они все описывают её одинаково. Темнота, туннель, свет в конце. Никто не знает, что это на самом деле: предсмертные галлюцинации умирающего мозга или реальный опыт потустороннего. Я склонялся к первому варианту, но кто знает наверняка?

— Я ваш должник, — продолжил парень. — На всю жизнь. Если вам когда-нибудь что-то понадобится… что угодно… я сделаю. Клянусь.

Благодарность. Искренняя, глубокая, всепоглощающая, идущая из самой глубины души. Золотистое сияние в его ауре, яркое, как маленькое солнце, направленное прямо на меня. И такое же сияние в ауре его матери, стоящей рядом.

Сейчас хлынет. Процентов двадцать, не меньше. Может, двадцать пять, если повезёт. Как раз то, что нужно.

Я внутренне расслабился, готовясь принять волну Живы, открывая Сосуд для притока энергии.

Да-да, пожалуйста, не стоит благодарности, обращайтесь ещё…

Секунда прошла. Две. Три. Пять. Десять.

Благодарность была. Эмоции были. Золотистое сияние в ауре парня и его матери было настолько ярким, что я мог бы читать при нём книгу в полной темноте.

А притока Живы не было.

Я нахмурился, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Сосуд Живы, тот невидимый резервуар внутри меня, который наполнялся каждый раз, когда я спасал жизнь, молчал. Пустота. Тишина. Как будто кто-то перекрыл кран.

Что за тьма? Может, задержка? Иногда энергия приходила не сразу, а через несколько минут, когда благодарность «созревала» до нужной интенсивности, когда эмоции достигали пика. Я решил подождать.

— Вам нужно отдыхать, — сказал я парню, стараясь, чтобы голос звучал ровно, не выдавая нарастающего беспокойства. — Восстановление после такой операции займёт время. Несколько недель минимум. Слушайте врачей, принимайте лекарства, не пытайтесь встать раньше, чем разрешат.

— Вы ещё придёте? — он спросил с надеждой, цепляясь за меня взглядом.

— Возможно.

Его мать снова обняла меня, бормоча слова благодарности. Я терпеливо стоял, позволяя ей излить эмоции, и ждал.

Ждал притока энергии.

Ждал привычного тепла, заполняющего Сосуд.

Ждал… Может, хоть от матери придет Жива…

Ничего.

Я попрощался, пообещав заглянуть завтра, и вышел из палаты, чувствуя на спине их благодарные взгляды. Прошёл по коридору, свернул за угол, нашёл пустой кабинет — какой-то процедурный, судя по стеклянным шкафам с медикаментами — и закрыл за собой дверь.

Сел на стул, привалившись спиной к стене.

Закрыл глаза. Сосредоточился на внутренних ощущениях.

Сосуд Живы.

Я мысленно «заглянул» в него, проверяя уровень энергии.

Один процент. Может, один и три десятых.

Ни единой капли не добавилось.

Я открыл глаза, чувствуя, как холодок пробегает по спине, как волосы на затылке встают дыбом.

Это было просто невозможно.