Проклятый Лекарь. Том 9

Глава 11

Если бы взгляды могли убивать, я бы уже лежал мёртвым трижды: один раз от императора, второй — от Бестужева, третий — от того невидимого арбалетчика за колонной, который наверняка уже целился мне в затылок.

Но взгляды, к счастью, убивать не умели. В отличие от меня.

Пауза после моих слов была оглушительной. Такой тишины я не слышал со времён своего тронного зала, когда казнил очередного предателя и весь двор замирал в ужасе.

Забавно. Тысячу лет назад я внушал такой ужас. Теперь — внушаю его снова, только другими методами.

Император молчал, изучая меня. Его лицо оставалось непроницаемым, но я видел, как работает его разум — оценивает, анализирует, просчитывает варианты. Хороший правитель. Не поддаётся эмоциям, не принимает поспешных решений.

— Смелое заявление, — наконец подал голос Дубровский.

Его тон был сухим, аналитическим, как диагноз в истории болезни. Или как протокол вскрытия. Никаких эмоций, только констатация фактов.

— Для человека, который только что признался в преступлении, караемом смертью, — продолжил князь.

Он чуть наклонил голову, разглядывая меня как диковинное насекомое:

— Вы либо располагаете информацией настолько ценной, что она перевешивает ваше преступление, либо… либо вы блефуете.

Он сложил пальцы домиком — жест, который я видел у многих интриганов за свою долгую жизнь. Жест человека, который держит все карты и знает это:

— Вы спасаете нас, нападая на элитный отряд Инквизиции и похищая офицера при исполнении?

Так. Значит, они знают и про это. Ожидаемо. У Инквизиции наверняка есть прямой канал связи с дворцом. Стрельцов доложил обо всём в течение часа, максимум двух.

— Доктором Всеволод Мёртвый, — уточнил Дубровский, открывая свою папку. — Был похищен из изолятора временного содержания инквизиции.

Он перелистнул страницу:

— При этом двое охранников получили травмы, несовместимые с обычным нападением. Переломы, разрывы связок… — взгляд в мою сторону, — повреждения, характерные для воздействия существ, обладающих нечеловеческой силой. И вы хотите, чтобы я поверил, — Дубровский закрыл папку, — что человек, совершивший всё это, пришёл сюда, чтобы спасти Империю?

Значит, эти люди и сами пытались убить оперативников, пришедших за Мёртвым. Иначе люди Ярка не стали бы действовать так радикально. Но сейчас бесполезно это доказывать.

Я проигнорировал выпад и подошёл к столу. Медленно, без угрозы, но и без страха.

Достал из внутреннего кармана артефакт-проектор — небольшой кристалл на серебряной цепочке. Трофей из клиники «Новая Заря», конфискованный у покойного некроманта Михайлова. Полезная штука.

— Я спасаю вас от того, чего вы даже не видите, — сказал я, активируя устройство. — Граф рассказал вам о воронках. Но он не упомянул главного.

Кристалл засветился мягким голубым светом, и над столом возникла голограмма — детальная карта Москвы. Кольца бульваров, сетка улиц, зелёные пятна парков, голубые ленты рек.

Император и Дубровский подались вперёд одновременно, как два старых ястреба, заметивших движение в траве. Даже Бестужев очнулся от своего ступора и впился взглядом в проекцию.

На карте пульсировали красные точки. Много красных точек.

— Что это? — спросил император. Голос по-прежнему спокойный, но я уловил нотку напряжения.

— Воронки Ордена Очищения, — ответил я. — Каждая красная точка — место, где из людей высасывают жизненную силу.

Я провёл пальцем над картой, увеличивая один из секторов:

— Орден не просто собирает энергию. Они отравляют ваших людей.

Увеличил участок карты, показывая одну из точек — ту, что располагалась рядом с водонапорной башней в Замоскворечье. Голограмма детализировалась, показывая схему водопроводных труб.

— Вот здесь, — я указал на точку соединения. — Вчера мы установили, что одна из воронок была напрямую подключена к городской водонапорной системе.

Лицо Бестужева выражало искренний шок. Рот снова приоткрылся, глаза расширились. Он действительно не знал. Это открытие я приберёг для императорской аудиенции — эффект неожиданности важнее, чем информированность союзника.

Дубровский прищурился. Его пальцы побелели от напряжения, сжимая край папки.

— Водоснабжение? — переспросил он. Впервые за всю встречу в его голосе прозвучало что-то похожее на эмоцию. — Вы… уверены?

— Абсолютно.

Я выключил проектор и позволил голограмме медленно растаять в воздухе.

— Тысячи людей, — продолжил я, глядя прямо на императора, — пьют воду, заражённую тёмной энергией. Каждый день. Каждый час. С утренним чаем, с обеденным супом, с вечерним умыванием. Эта энергия не убивает их. По крайней мере, не сразу. Она действует иначе. Куда коварнее.

Я начал ходить вдоль стола — медленно, как лектор перед аудиторией. Или как обвинитель перед судом. И продолжал говорить:

— Тёмная энергия накапливается в организме. Оседает в лимбической системе. Постепенно меняет нейрохимию мозга. Усиливает выработку кортизола и адреналина. Подавляет серотонин (гормон спокойствия и счастья) и окситоцин (гормон доверия и привязанности).

Остановился, повернулся к императору:

— Результат? Люди становятся раздражительными. Агрессивными. Подозрительными. Они чаще ссорятся с близкими, чаще вступают в конфликты с незнакомцами. Начинают видеть врагов там, где их нет.

— Но это… — начал Бестужев.

— Это именно то, что происходит в Москве последние месяцы, — перебил я. — Вы заметили рост уличных драк? Увеличение бытовых преступлений? Всплеск жалоб на соседей, коллег, родственников?

Молчание. Но по лицам я видел — заметили.

— Списывали на экономические трудности? — продолжил я. — На политическую напряжённость? На сезонное обострение?

Я покачал головой:

— Нет. Это отравление. Массовое, систематическое отравление целого города.

Император откинулся в кресле. Впервые за всю встречу его лицо изменилось — морщины на лбу стали глубже, губы сжались в тонкую линию.

— Продолжайте, — сказал он.

— Но это ещё не всё, — я позволил себе мрачную улыбку. — Изменение настроения — только первый этап. Подготовка.

— Подготовка к чему? — спросил Дубровский.

— К активации.

Я снова активировал проектор, но на этот раз вместо карты появилась схема человеческого мозга. Я указал на область в центре:

— Тёмная энергия не просто меняет химию мозга. Она создаёт… Назовём это «закладкой». Ментальный триггер, который можно активировать дистанционно.

— Как? — голос императора стал острым, как скальпель.

— Через ту же сеть воронок. Они не только собирают энергию, они связаны между собой. Представьте паутину, раскинутую над всем городом. Достаточно одного импульса из центрального узла, и все «закладки» сработают одновременно.

Я выключил проектор. И объяснил:

— Орден не готовит ритуал, Ваше Императорское Величество. Он готовит армию безумцев, которую можно активировать по щелчку пальцев. Представьте, — продолжил я тихо, почти шёпотом. — Обычный московский день. Люди идут на работу, торгуют на рынках, гуляют в парках. И вдруг — сигнал.

Я щёлкнул пальцами.

— Сотни тысяч обычных горожан превращаются в берсерков. Продавец хватает нож и бросается на покупателя. Извозчик давит прохожих. Слуга душит хозяина. Мать…

Я замолчал, давая им додумать.

— Хаос. Кровь. Огонь. Конец порядка. И посреди этого ада — Орден Очищения, который приходит как спаситель, — закончил я.

Бестужев сидел белый как мел. Его руки тряслись — тремор, вызванный острым стрессом. Он-то понимал — его дочь, его Анна тоже пьёт московскую воду.

Нет, не пьёт. Бестужевы употребляют воду из собственных источников в загородном поместье. Старые аристократические привычки иногда спасают жизнь.

Но он этого не знает. И его страх — моё оружие.

— Доказательства, — произнёс император. — Помимо ваших слов.

Справедливое требование. На месте монарха я бы тоже потребовал доказательств. Красивые слова ничего не стоят без подтверждения.

— Лучшее доказательство — мой враг, — ответил я. — Орден Очищения. Они пытались меня убить уже несколько раз.

Я загнул палец:

— Первый раз — в клинике «Новая Заря». Их некромант Михайлов натравил на меня боевого мертвяка.

Второй палец:

— Второй раз — покушение на графа Бестужева. Введение смертельной дозы инсулина под видом витаминов. Граф расследовал их деятельность, и они решили его убрать. Мне удалось спасти его.

Бестужев кивнул, подтверждая.

Третий палец:

— Третий раз, когда агент Ордена Зайцев вырастил в подвале одной из клиник паразита из остатков уничтоженной воронки. Мы его нейтрализовали, но это показывает — они не отступают.

Я опустил руку:

— Орден охотится на меня не потому, что я некромант. Некромантов они используют в своих ритуалах — я видел доказательства. Они охотятся на меня потому, что я мешаю им. Потому что я единственный, кто понимает их методы и может им противостоять.

Дубровский поднял бровь:

— Почему вы — единственный?

— Потому что для противодействия тёмной магии нужно её понимать. Знать изнутри. Инквизиция умеет находить и уничтожать некромантов, но они не понимают, как работает наша магия. Они как врачи, которые умеют резать опухоли, но не знают, откуда эти опухоли берутся.

Я позволил себе усмешку:

— Я знаю. Потому что из их мира. И именно поэтому могу их остановить.

Император забарабанил пальцами по столу.

— А главное доказательство, — добавил я, — это то, что случится с Москвой через неделю или две, если мы будем просто сидеть и обсуждать протоколы. Но тогда доказывать уже будет некому. И некому будет слушать.

Император переглянулся с Дубровским. Обмен взглядами длился лишь мгновение, но в этот момент было сказано больше, чем в часовой беседе. Я уловил микровыражения на их лицах — поднятые брови, лёгкий наклон головы, сжатые губы. Невербальный диалог, отточенный годами совместной работы.

Князь едва заметно кивнул.

— Хорошо, доктор, — Николай Александрович откинулся в кресле. Его поза изменилась — стала менее формальной, более расслабленной. Признак того, что первый барьер недоверия преодолён. — Вы меня заинтересовали.

Он переплёл пальцы:

— Каков ваш план?

Хороший вопрос. У меня был план, но сейчас предстояло его озвучить так, чтобы монарх не решил, что я окончательно спятил.

Я мысленно перебрал варианты подачи. Можно было начать с малого, постепенно подводя к главным требованиям. Но это заняло бы время, которого у нас не было. Десять минут аудиенции — это ничто. Император наверняка ценит прямоту.

— План прост, — начал я. — Я и моя команда уничтожаем оставшиеся воронки. Быстро. Эффективно. До того, как Орден успеет активировать свою армию.

— Звучит разумно, — признал император. — И сколько времени это займёт?

— При благоприятных условиях — неделя. При неблагоприятных — две.

— Неблагоприятные условия?

— Инквизиция, — я произнёс это слово без эмоций. — Каждый раз, когда я уничтожаю воронку, происходит выброс некромантической энергии. Инквизиция засекает его и посылает отряд. Я трачу время на то, чтобы скрыться или отвлечь их. Время, которое должен был потратить на следующую воронку.

— Значит, вам нужна защита от Инквизиции, — констатировал Дубровский.

— Не защита. Свобода действий, — я выпрямился. — Мне нужен полный иммунитет от преследований. Для меня и моих людей. Официальный приказ Инквизиции — не вмешиваться в мою деятельность.

Дубровский поднял бровь:

— Вы просите карт-бланш на незаконную магическую деятельность. Это беспрецедентно.

— Ситуация тоже беспрецедентна, князь.

— И всё же, — он покачал головой. — Вы понимаете, что вы просите? Легализацию некромантии? Пусть даже временную.

— Я прошу разрешения делать грязную работу, которую больше никто не может сделать. Инквизиция умеет искать некромантов, но не умеет уничтожать воронки. Они пытались — я видел следы их попыток. Безуспешные.

— Почему безуспешные?

— Потому что для уничтожения тёмной магии нужна тёмная магия. Это как… — я подбирал сравнение, понятное неспециалисту, — как прививка. Чтобы победить болезнь, нужно ввести в организм ослабленную версию той же болезни.

— Гомеопатия? — усмехнулся Дубровский.

— Нет. Настоящая медицина. Гомеопатия — это когда вы разводите каплю яда в океане воды и надеетесь на чудо. Я предлагаю контролируемое применение концентрированного противоядия.

Император слушал молча, переводя взгляд с меня на Дубровского и обратно.

— Допустим, — сказал он наконец. — Допустим, мы даём вам этот… карт-бланш. Что ещё?

Вот он, момент истины. Второе требование — куда более рискованное.

— Но этого мало, — сказал я.

И император, и его советник уставились на меня с одинаковым выражением: смесь удивления и раздражения. Как будто домашняя собака вдруг заговорила человеческим голосом и потребовала повышения зарплаты.

Николай Александрович усмехнулся:

— Вам чего-то не хватает для спасения мира, доктор?

— Мне нужен доступ в Государственное хранилище. К одному конкретному артефакту.

— Какому именно? — голос Дубровского стал ещё суше, если это вообще было возможно.

— Чёрному кристаллу, известному как «Осколок Полуночи».

Реакция была мгновенной и красноречивой. Дубровский резко поднял голову, и его непроницаемая маска дала первую серьёзную трещину. Глаза расширились, ноздри раздулись, желваки заиграли под кожей. Признаки острого адреналинового выброса — «бей или беги».

Император перестал улыбаться. Лицо окаменело, превратилось в холодную маску.

— Вы… — князь помедлил, подбирая слова. Впервые за всю встречу он выглядел выбитым из колеи. — Вы поразительный наглец, доктор.

— Слышал это не раз, — кивнул я.

— Одно дело — просить помилования, — император наклонился вперёд, и в его позе появилось что-то хищное. — Другое — требовать ключ от главной сокровищницы Империи.

Он сцепил пальцы перед собой и продолжил:

— «Осколок Полуночи» — артефакт категории «Абсолют». Вы знаете, что это означает?

— Знаю, Ваше Императорское Величество.

— Таких в хранилище всего семь. Каждый из них — оружие, способное уничтожить город. Или создать его. Они находятся под защитой, которую не может преодолеть ни один маг Империи. И вы приходите сюда и… требуете один из них?

Последнее слово он почти выплюнул.

— Не требую. Прошу.

Кстати, Бестужев об этом знал. Я в итоге отказался от ограбления и решил поменять планы. Так что мы сошлись на том, что лучше я попрошу артефакт в награду, когда всё закончится. Всё-таки так гораздо проще и безопаснее, а к плану с ограблением всегда можно вернуться. Но граф явно не ожидал, что я запрошу артефакт авансом.

— С какой стати я должен давать вам подобное оружие?

— Потому что это не оружие. По крайней мере, не для меня.

Я выдержал паузу, давая гневу императора немного схлынуть. Адреналин — краткосрочный гормон, его эффект проходит через несколько минут.

— «Осколок Полуночи» — это кристаллизованная тёмная энергия. Чистая, концентрированная, первозданная. Для обычного мага это смертельно опасный артефакт — одно прикосновение может выжечь его магический дар.

— Но вы — не обычный маг, — констатировал Дубровский.

— Верно. Я некромант. Тёмная энергия — моя стихия. Для меня «Осколок» — это как источник питания. Батарея, — объяснил я.

— И зачем вам эта «батарея»?

Вот здесь я мог соврать. Придумать красивую историю про то, как Осколок усилит мою способность уничтожать воронки. Технически это было бы даже правдой — частичной.

Но врать монарху — плохая идея. Особенно когда рядом сидит Дубровский, который наверняка чует ложь за версту.

— Этот артефакт связан с моим проклятием, — сказал я правду. Не всю, но существенную часть. — Тем самым проклятием, что заставляет меня спасать жизни.

— Проклятие? — император поднял бровь.

— Да. Я… не по своей воле стал целителем. Я обязан спасать людей, чтобы выжить.

Дубровский открыл свою папку, пролистал несколько страниц:

— В нашем досье нет таких упоминаний.

Инквизиция копала неглубоко. Хотя сомневаюсь, что она вообще на что-то способна.

— Неудивительно, — пожал плечом я. — Я трачу жизненную энергию каждый день. Чтобы восполнить её, должен спасать людей. Их благодарность преобразуется в энергию, которая питает мой организм.

— Звучит как легенда о вампирах, — заметил император. — Только наоборот.

— В каком-то смысле — да. Вампиры питаются кровью, я питаюсь благодарностью. Но суть похожа — без источника энергии я умру.

— И «Осколок Полуночи» может изменить это?

— Я верю, что он поможет мне понять природу проклятия. Возможно, усилить его. Возможно — изменить. Если я смогу усилить эффект проклятия, то смогу противостоять сети воронок в глобальном масштабе. Не бегать от одной к другой, тратя дни и недели, а нейтрализовать их все разом. Или хотя бы большую часть.

— Это теория? — спросил Дубровский.

— Гипотеза, — поправил я. — Основанная на моих знаниях о некромантии и наблюдениях за собственным состоянием.

— Гипотеза, — повторил князь. — Вы хотите, чтобы Его Императорское Величество передал вам один из самых опасных артефактов Империи на основании гипотезы?

— Я хочу, чтобы Его Императорское Величество дал мне шанс спасти его столицу.

Император молчал, глядя на меня. Он взвешивал риски.

Рядом с ним Дубровский что-то шептал — слишком тихо, чтобы я мог разобрать слова. Но по движениям губ я читал: «Риск… контроль… альтернативы…»

Бестужев сидел неподвижно, как изваяние. Его аура пульсировала оттенками серого — признак эмоционального истощения.

Тишина затягивалась. Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Потом император откинулся в кресле и рассмеялся. Как будто я рассказал ему хорошую шутку.

— Наглец… — повторил он, качая головой. — Андрей Петрович, согласитесь, в нём есть стальной стержень.

Дубровский хранил молчание, но я заметил, как чуть дрогнули уголки его губ. Почти улыбка. Или гримаса отвращения — было сложно разобрать.

— Мне это нравится, — продолжил император.

Он выпрямился, и веселье исчезло с его лица так же быстро, как появилось. Теперь передо мной снова сидел правитель — жёсткий, решительный, не терпящий возражений.

— Хорошо, доктор Пирогов. Я даю вам своё слово. Вы получаете карт-бланш. Инквизиция вас не тронет. Капитан Стрельцов получит приказ прекратить преследование и… содействовать вам, если потребуется.

Содействовать. Это было неожиданно. Стрельцов — мой самый опасный противник в Инквизиции — должен будет мне помогать. Ирония судьбы.

— Благодарю, Ваше Императорское Величество, — кивнул я.

Император поднял руку, останавливая меня:

— Не благодарите. Я ещё не закончил.

Его голос стал твёрже:

— «Осколок Полуночи» — это слишком серьёзно, чтобы решать сейчас. Артефакты категории «Абсолют» не передаются по одному только слову, даже императорскому. Есть протоколы, есть комиссия хранителей, есть ритуалы безопасности.

Он наклонился вперёд:

— Спасите мой город. Докажите, что вы действительно тот, за кого себя выдаёте. Уничтожьте воронки. Остановите Орден. И тогда можете считать «Осколок» своим.

Это было лучше, чем я рассчитывал. Намного лучше. Я ожидал отказа. Ожидал торга. Ожидал угроз. Вместо этого — условное согласие.

— Но, — император ещё не закончил, — если вы предадите моё доверие… Если окажется, что всё это — сложная игра, чтобы получить доступ к хранилищу…

Он не договорил, но угроза повисла в воздухе, осязаемая как грозовая туча.

— Я понимаю, Ваше Императорское Величество.

— Надеюсь, что понимаете.

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена. Мы с Бестужевым поднялись следом.

— Князь Дубровский проследит за оформлением документов, — император кивнул своему советнику. — Карт-бланш будет готов к вечеру. Подорожная, печать канцелярии, всё необходимое.

— Благодарю, Ваше Императорское Величество, — повторил я, кланяясь.

— Не благодарите, — Николай Александрович усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. — Вы всего лишь получили шанс умереть за Империю вместо того, чтобы умереть от руки палача. Используйте его с умом.

Мы поклонились и направились к выходу. За спиной я слышал тихий разговор — император что-то говорил Дубровскому, слишком тихо, чтобы разобрать слова.

Двери закрылись за нами с глухим стуком.

Первый этап пройден.

Путь от тронного зала до выхода из дворца занял вечность. Или так казалось.

Бестужев шёл рядом, и его молчание было громче любого крика. Я чувствовал его ярость физически — как жар от раскалённой печи. Аура графа полыхала багровым — признак крайнего эмоционального возбуждения, близкого к взрыву.

Мы вышли во внутренний двор, где нас ждал автомобиль графа. Сели. А когда дверь закрылась, отсекая нас от внешнего мира, граф взорвался:

— Ты!..

Он развернулся ко мне, и его лицо исказилось так, что я едва узнал обычно невозмутимого аристократа. Глаза выкатились из орбит — экзофтальм (выпячивание глазных яблок) от резкого повышения внутричерепного давления.

— Ты унизил меня перед императором! — голос сорвался на визг.

Нехороший признак — дисфония (нарушение голоса) от спазма голосовых связок. Если продолжит в том же духе, может повредить гортань.

— Я спас нашу общую миссию, — возразил я спокойно.

Контраст моего спокойствия с его яростью был намеренным. Чем спокойнее я, тем сильнее он злится. Чем сильнее злится — тем быстрее выплеснет эмоции и успокоится.

— Общую миссию⁈ — Бестужев задохнулся от возмущения. Стридорозное дыхание (со свистом и хрипом) — его бронхи начали спазмировать. — Да какое мне дело до твоей миссии!

Он ткнул в меня пальцем:

— Ты выставил меня идиотом! Марионеткой, которая не знает, что творит её собственный протеже! Ты скрыл от меня информацию о водопроводе, важнейшую информацию! И выложил её прямо при императоре!

— Эффект был сильнее, — объяснил я. — Шок от неожиданности убедительнее любых аргументов.

— Эффект⁈ — он схватился за голову. — Эффект⁈ Дубровский теперь думает, что я не контролирую собственного агента! Что я привёл во дворец некроманта, о котором сам ничего не знаю!

Справедливое замечание. С точки зрения придворной политики, я действительно подставил Бестужева. Но это было ничто по сравнению с жизнями всех москвичей.

— Это можно исправить, — сказал я.

— Как⁈ Как это можно исправить⁈ — граф практически визжал. — Моя репутация разрушена! Мои позиции при дворе под вопросом! Всё, что я строил годами — всё рухнуло из-за тебя!

Машина тронулась, плавно выезжая за ворота дворца.

— Я предупреждал, — сказал я. — Ещё до аудиенции. Что мои методы могут вам не понравиться.

— «Не понравиться»⁈ — граф издал смешок, больше похожий на рыдание. — Ты разрушил мою карьеру, и это «не понравится»⁈

Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Дыхание постепенно выравнивалось — острая фаза стресса начала отступать, уступая место усталости.

— К моей дочери больше не приблизишься ни на шаг, — глухо произнёс он. — Я забираю её сегодня же. Увезу в поместье, под замок, подальше от такого, как ты.

Вот оно. Истинная причина его ярости. Страх за дочь. Отцовский инстинкт, древнейший и сильнейший из всех. Самец защищает своё потомство от угрозы, и неважно, что угроза — тысячелетний некромант с имперским карт-бланшем.

Я мог бы промолчать. Мог бы согласиться. Мог бы даже извиниться, хотя извинения в моём лексиконе отсутствовали принципиально.

Но Анна носила моего ребёнка. И если граф увезёт её неизвестно куда, я потеряю возможность защитить их обоих.

— Боюсь, это будет проблематично, граф, — сказал я.

Бестужев открыл глаза. Посмотрел на меня устало, даже с отвращением:

— Это ещё почему⁈

Я посмотрел ему прямо в лицо. В старые, уставшие глаза человека, который слишком много видел и слишком мало спал.

— Потому что Анна беременна. Она же сообщила вам недавно.