Проклятый Лекарь. Том 9

Эпилог

Солнце заливало террасу золотым светом — тем особенным августовским светом, который бывает только в Подмосковье, когда лето уже склоняется к осени, но ещё не сдаётся.

Я стоял у балюстрады, держа в руках чашку кофе, и смотрел на свои владения.

Мои владения. До сих пор странно звучит.

Особняк в Архангельском — бывшая резиденция какого-то князя, конфискованная в пользу короны ещё при прадеде нынешнего Императора. Три этажа, сорок комнат, парк в двенадцать гектаров, собственный пруд с карпами, конюшня (пустая, потому что я не люблю лошадей), оранжерея (где Анна выращивает что-то экзотическое) и подземная лаборатория (где я провожу эксперименты, о которых лучше не знать налоговой инспекции).

Императорский подарок. За «спасение столицы и Империи, и неоценимые заслуги перед Отечеством».

Пять лет назад я был нищим бастардом в съёмной комнате с видом на помойку, который радовался, когда удавалось поесть два раза в день. Моим главным достоянием была костяная ящерица с характером злобного хомяка и проклятие, которое медленно убивало меня.

Теперь я тайный советник Его Императорского Величества, основатель и директор Имперской Академии Некро-Медицины (первого в истории официального учебного заведения, где изучают «тёмные» методы лечения), владелец этого дворца и что важнее всего — муж и отец.

Карьерный рост, которому позавидовал бы любой.

Правда, путь к нему включал несколько покушений, один государственный переворот, войну с тайным орденом и сотни тысяч зомбированных москвичей, но кто считает такие мелочи?

Из кухни донёсся грохот и чьё-то возмущённое ворчание. Я улыбнулся. Знакомые звуки.

Кухня особняка была огромной — в ней легко поместился бы весь мой бывший дом со всеми соседями. И Костомар в центре всего этого великолепия.

Мой верный скелет носил поварской фартук поверх рёбер — белый, с надписью «Целуй повара» (подарок Кирилла на новоселье, шутка, которую Костомар не понял, но оценил). В одной костяной руке он держал огромную сковороду, в другой — лопатку, которой переворачивал что-то мясное и ароматное.

— Хозяин! — он заметил меня в дверях. — Наконец-то! Скажите этому призрачному пижону, что салфетки не обязательно складывать в форме лебедей! Это же не королевский приём!

Ростислав парил под потолком, методично превращая простые льняные салфетки в произведения искусства. После событий пятилетней давности он решил остаться в мире живых — «кто-то же должен следить за приличиями в этом доме», как он выразился.

Из бывшего гвардейского капитана получился идеальный мажордом. Пришлось научить его паре фокусов, главным из которых — взаимодействие с предметами. У него получалось отменно.

— Лебеди — это классика, — ответил призрак с достоинством. — Традиция, которой триста лет. Не то что твоя варварская стряпня.

— Варварская⁈ Это мраморная говядина сухой выдержки! Я её три дня мариновал!

— В чём? В болотной жиже?

— В травах! В редких травах! Которые я сам собирал!

— На кладбище, надо полагать.

— А хоть бы и на кладбище! Там самые экологически чистые!

Я оставил их препираться и подошёл к столу, где костяная ящерица сидела посреди праздничной сервировки и нагло грызла кусок колбасы. Её зелёные глазницы светились невинностью — насколько может выглядеть невинным скелет рептилии, который только что ограбил холодильник.

— Нюхль.

Он посмотрел на меня. Откусил ещё кусок. Демонстративно прожевал.

— Нюхль, положи колбасу.

Он подумал. Откусил ещё.

— Это для гостей.

Ещё кусок.

— Я серьёзно.

Он доел колбасу, облизнулся и невозмутимо улёгся на салфетке, сложенной в форме лебедя.

— Маленькая жопка! — Костомар погрозил ему лопаткой. — Это была особая колбаса! Из сердца Сибири! На бруснике!

Нюхль зевнул.

— Ладно, — скелет вернулся к плите. — Ладно. Но на твой день рождения я приготовлю тебе крысу. Самую жилистую. Из подвала.

Нюхль приподнял голову. В его глазницах вспыхнул интерес.

Идиллия мёртвой семьи. Кто бы мог подумать, что я буду скучать по временам, когда моей главной проблемой был низкий уровень Живы?

Гости начали прибывать к полудню.

Первыми, как всегда, появились Федя и Ольга.

Фёдор — мой первый друг в этом мире, парень, который рискнул работать со мной, когда все остальные шарахались как от прокажённого. Сейчас он заведовал терапевтическим отделением «Белого Покрова» и заметно раздался вширь.

Счастливый брак и стабильная карьера сделали своё дело — мой тощий коллега превратился в солидного мужчину с намечающимся брюшком.

— Свят! — он обнял меня с такой силой, что я услышал хруст собственных рёбер. — Сто лет не виделись!

— Две недели, Федя. Мы виделись две недели назад на конференции.

— Две недели — это вечность! Особенно когда жена заставляет сидеть на диете!

Ольга закатила глаза. Бывшая однокурсница, которая когда-то смотрела на меня с любовью, а еще раньше пыталась убить, теперь была частью семьи. В буквальном смысле — она и Федя поженились три года назад, и я был свидетелем.

— Он преувеличивает, — сказала она, целуя меня в щёку. — Я просто попросила его не есть после девяти.

— Это пытка! Издевательство! Нарушение Женевской конвенции!

— Женевская конвенция не распространяется на мужей, которые съели целый торт за один присест.

— Это был маленький торт!

— Он был рассчитан на двенадцать человек, Федя.

За ними появились Кирилл и Варя.

Мой бывший ученик вырос и физически, и магически. Но так ничего и не вспомнил из прошлой жизни. Может оно и не надо было.

Ведь теперь он Мастер Света, один из сильнейших боевых магов нового поколения. Он преподавал в Академии, вёл курс «Взаимодействие светлой и тёмной магии в лечебных целях». Ирония судьбы — маг света, обучающий студентов работать с некромантией.

Варвара — та самая Варвара, которая когда-то была частью компании, чуть не убившей предыдущего владельца моего тела — держала его под руку. История их отношений была сложной (как и всё, связанное с моим прошлым в этом теле), но время лечит. Даже такие раны.

— Святослав Игоревич! — Кирилл пожал мне руку. — Простите за опоздание. Пробки.

— В воскресенье?

— Вы удивитесь, сколько людей едет в Подмосковье на выходные.

— Не удивлюсь. Половина из них — мои соседи.

Варя рассмеялась:

— А где именинник? Мы привезли ему подарок.

— Где-то бегает. Анна за ним следит.

— Или он за ней, — хмыкнул Кирилл. — Я помню, как в прошлом году он устроил «эксперимент» с садовым прудом.

— Мы не говорим о пруде, — я поморщился. — Карпы до сих пор нервничают.

— Кстати, — Кирилл понизил голос, — Доктор Мёртвый снова не пришёл?

— У него «творческий запой».

— Опять модернизирует Конструкта?

— Уже третий месяц. Говорит, что близок к очередному прорыву.

— Он это говорит последние два года.

— Знаю. Но пока он занят, мне не нужно беспокоиться о том, что он создаст что-нибудь непредсказуемое.

Конструкт, кстати, до сих пор функционировал. Он охранял Академию и периодически помогал на практических занятиях. Студенты его боялись. Я их понимал.

Следующая машина привезла Стрельцова.

Бывший капитан Инквизиции — теперь полковник, между прочим — вышел из чёрного внедорожника с видом человека, который привык командовать. Годы изменили его: седины в волосах стало больше, морщин вокруг глаз — тоже, но взгляд остался тем же. Острым, оценивающим.

Он был не один.

Светлана — та самая медсестра с даром целительства, которую я когда-то взял под своё крыло — шла рядом с ним, держа его за руку. Они были вместе уже три года, и я до сих пор не мог привыкнуть к этому зрелищу. Суровый инквизитор и хрупкая целительница. Красавица и чудовище. Только непонятно, кто из них кто.

— Пирогов, — Стрельцов пожал мне руку. Крепко, по-мужски. — Хороший дом.

— Спасибо. Ваш вклад в его приобретение неоценим, — улыбнулся я.

— Я всего лишь не застрелил вас, когда была возможность.

— Именно это я и имел в виду.

Он фыркнул. Это была наша традиция — обмен колкостями, за которыми скрывалось что-то похожее на дружбу. Странную, неожиданную дружбу между некромантом и инквизитором.

— У нас подарок для именинника, — Светлана протянула мне свёрток. — Осторожно, тяжёлый.

Я развернул ткань. Внутри был меч. Настоящий, но затупленный — тренировочное оружие для ребёнка.

— Стрельцов, — я посмотрел на него. — Ему пять лет.

— В пять лет я уже умел держать клинок.

— Вы выросли в семье военных.

— А он растёт в семье некроманта. Ему понадобятся навыки самозащиты.

— От кого? От кухонных скелетов?

— От всего, — Стрельцов не улыбался. — Мир не стал безопаснее, Пирогов. Орден уничтожен, но остались его последователи. Фанатики. Те, кто считает, что Дубровский был прав.

Я кивнул. Он был прав. Мир действительно не стал безопаснее. Но сегодня я не хотел об этом думать.

— Спасибо за подарок. Анна меня убьёт, но Ярику понравится, — снова улыбнулся я. Вещица мне и правда понравилась.

— Это и был план, — Стрельцов наконец позволил себе улыбку. — Дядя Стрельцов балует племянника. Привилегия, которую я заслужил.

Гости переместились в сад.

Огромная лужайка была накрыта для праздника: столы под белыми навесами, гирлянды цветов, детская площадка в углу (где уже резвились дети Феди и какие-то отпрыски соседей, которых пригласила Анна).

Я стоял чуть в стороне, наблюдая за происходящим.

Пётр Бестужев и Аглая Ливенталь сидели на качелях под старым дубом. Он что-то говорил ей, она смеялась — искренне, счастливо, как человек, который наконец нашёл своё место в жизни.

Пётр изменился больше всех.

Человек, которого я вытащил из стазис-капсулы пять лет назад, был пустой оболочкой. Месяц в магическом сне, пока Дубровский носил его лицо, оставил следы — и физические, и психологические. Первые месяцы он едва мог ходить. Первый год — едва мог говорить.

Теперь он был государственным служащим, работал в Министерстве магического контроля. Спокойный, уверенный мужчина, который души не чаял в своём племяннике. Он проводил с Яриком больше времени, чем иные родные отцы.

Аглая была рядом с ним с самого начала. Телепатка, которая помогала ему восстанавливать память. Друг, который превратился в нечто большее. Они поженились в прошлом году, и я был свидетелем и на их свадьбе… Как-то часто меня всюду зовут…

Ирония судьбы: человек, чьё лицо носил мой главный враг, стал членом моей семьи.

В плетёных креслах под навесом сидели два старика — граф Ливенталь и граф Бестужев. Бывшие конкуренты, ставшие союзниками. Бывшие союзники, ставшие друзьями. Они пили вино, обсуждали политику и время от времени ворчали на молодёжь.

Бестужев заметил меня и поманил рукой.

Я подошёл, внутренне готовясь к очередной лекции о «семейных ценностях» или «ответственности перед родом». Граф любил такие лекции. Особенно после третьего бокала.

— Зятёк, — он указал на соседнее кресло. — Присядь.

Я сел. Ливенталь понимающе улыбнулся и отошёл, явно давая нам возможность поговорить наедине.

— Хороший праздник, — сказал Бестужев, глядя на лужайку. — Анна постаралась.

— Она всегда старается.

— Да. Она такая.

Он отпил вина, и я видел, как дрожит его рука. Годы берут своё — графу было за семьдесят, и болезнь Паркинсона (дегенеративное заболевание нервной системы, вызывающее тремор и нарушение координации) медленно, но верно прогрессировала. Я предлагал помощь, ведь некромедицина могла замедлить процесс, но он отказывался. Гордость. Упрямство. Или что-то ещё.

— Я был старым дураком, — сказал он вдруг.

Я поднял бровь. Это было неожиданно.

— Когда узнал о вас с Анной и о ребёнке… — он покачал головой. — Я думал, что ты разрушишь нашу семью. Некромант. Бастард. Человек без рода и племени.

— Технически я всё ещё некромант и бастард.

— Заткнись и слушай.

Я слегка усмехнулся и замолчал.

— Я ошибался, — Бестужев посмотрел на меня. Его глаза — старые, усталые, но всё ещё острые — были серьёзными. — С твоим приходом наш род расцвёл. Пётр жив благодаря тебе. Анна счастлива. Ярополк… — он улыбнулся, — Ярополк — лучший внук, о котором я мог мечтать.

— Не могли, — поправил я его с улыбкой. — Не могли мечтать

— Не умничай. Я пытаюсь сказать «спасибо».

Пауза.

— Спасибо, зятёк. За всё.

Он протянул руку. Я пожал её осторожно, чувствуя дрожь в его пальцах.

— Не за что, — сказал я. — Семья есть семья.

Он кивнул. Отвернулся. Но я видел, как блеснуло что-то в уголке его глаза.

Полное и окончательное примирение. Через пять лет. Лучше поздно, чем никогда.

Я нашёл Анну у фонтана.

Она стояла спиной ко мне, наблюдая за гостями, и солнечный свет играл в её тёмных волосах. Белое летнее платье подчёркивало фигуру — материнство ей шло. Она была красива. Красивее, чем в день нашей первой встречи, когда я спас её отца у дверей «Серебряного Креста».

— Подглядываешь? — спросила она, не оборачиваясь.

— Любуюсь, — улыбнулся я.

— Это одно и то же.

— Это совершенно разные вещи. Подглядывание предполагает скрытность. А я стою здесь совершенно открыто.

Она обернулась. Улыбнулась. Подошла и положила голову мне на плечо.

— Хороший праздник, — сказала она.

— Ты постаралась.

— Мы постарались. Ты, я, Костомар с его «варварской стряпнёй».

— Ты слышала?

— Весь дом слышал. Они с Ростиславом препираются уже три часа.

Я обнял её. Почувствовал тепло её тела, запах её волос — жасмин и что-то цветочное, духи, которые я подарил на годовщину.

За тысячу лет существования я повидал многое. Войны. Катастрофы. Гибель цивилизаций. Рождение новых миров. Я был Архиличом, Повелителем Тёмных Земель, существом, перед которым дрожали армии.

И никогда — никогда за всю эту тысячу лет — я не чувствовал себя таким живым, как сейчас.

Проклятие внутри меня молчало. Сосуд Живы был полон — не переполнен, как в тот день в мэрии, но стабильно полон. Гармония, которую я искал с момента попадания в это тело, наконец была достигнута.

Артефакт «Осколок Полуночи» лежит у меня на всякий случай. Спрятан в надежном месте, но пока он не нужен, потому что в этом проклятье, и была заключена моя сила в этом мире.

В общем я больше не выживал. Я жил.

— Кстати, — Анна подняла голову. — Где именинник? Все уже за столом.

Хороший вопрос.

Я огляделся. Дети играли на площадке, взрослые рассаживались за столами, Костомар выносил первое блюдо (мраморная говядина всё-таки получилась).

Но Ярика не было.

— Пойду поищу, — сказал я.

Я нашёл его в дальнем углу сада, у кустов сирени.

Ярополк Святославович Пирогов-Бестужев — пять лет, черноволосый вихрь с материнскими глазами и отцовским упрямством — сидел на корточках в траве. Он был настолько сосредоточен, что не заметил моего приближения.

Я остановился в нескольких метрах, наблюдая.

Перед ним на земле лежала птичка. Маленькая, серая — воробей, судя по оперению. Неподвижная.

Мёртвая.

Я почувствовал, как что-то сжалось в груди. Что-то древнее, глубокое, что жило во мне задолго до проклятия.

Ярик не плакал. Он хмурился, копируя выражение лица, которое, вероятно, видел у меня сотни раз. Сосредоточенность. Анализ проблемы.

Его маленькие ладошки поднялись над птичкой.

И вспыхнули.

Бледно-фиолетовый огонёк. Знакомый цвет. Цвет некромантии. И цвет моей магии.

Но мягкий. Послушный.

Огонёк опустился на птичку, окутал её, как кокон.

Я затаил дыхание.

Воробей дёрнулся. Встрепенулся. Расправил крылья.

И улетел.

Ярик проводил его взглядом. А потом повернулся ко мне.

— Папа! — Ярик вскочил на ноги, улыбаясь. — Смотри! Он спал, а я его разбудил!

Я молчал. Смотрел на сына и улыбнулся.

Подошёл. Подхватил Ярика на руки, закружил в воздухе. Он визжал от восторга, цепляясь за мою шею.

— Молодец, — сказал я. — Ты молодец, сынок.

— Я волшебник? Как папа?

— Как папа. Даже лучше.

Яблоко от яблони недалеко падает.

Я посмотрел в сторону лужайки. Анна разговаривала с Аглаей, смеясь чему-то. Федя и Стрельцов спорили о политике. Кирилл показывал детям световые фокусы. Костомар нёс очередное блюдо, ворча на Нюхля, который крался за ним в надежде что-нибудь стащить.

Моя семья. Мои друзья. Мой мир.

И мой сын, в котором только что проснулась сила Архилича.

Ну что ж. Скучно нам в этой Империи точно не будет.