Проклятый Лекарь. Том 9

Глава 6

Пустой процедурный кабинет городской больницы номер семь стал моей личной камерой для приговорённых.

Я уставился на свои руки, всё ещё помнившие тепло чужой крови. Эти руки только что творили чудо. Настоящее, медицинское чудо, которое заставило целую хирургическую бригаду смотреть на меня как на посланника небес.

И всё это оказалось бесполезным. Почему?

Нюхль сидел на моём колене, его костяной хвост нервно постукивал по ткани брюк. Он чувствовал моё состояние. Чувствовал, что что-то пошло не так.

Я начал прокручивать в голове последние случаи, когда Сосуд наполнялся. Методично, как врач анализирует историю болезни, выискивая закономерности в хаосе симптомов. Где-то должна была быть логика. Проклятие, каким бы древним и непостижимым оно ни было, работало по правилам. Всегда работало.

Значит, правила изменились.

Барон Долгоруков. Исполнение заветной мечты. Это не совсем магия, но событие, меняющее судьбу.

Анна. Спасение от «Семени Тьмы». Чистая магия. И беременность…

Призраки на кладбище. Упокоение душ, уничтожение воронки. Чистая некромантия.

Пациент с ножевым. Обычная медицина.

Я замер, осознавая закономерность, которая проступала сквозь хаос воспоминаний.

Все эти случаи… ни один из них не был медициной в чистом виде. Ну, кроме последнего.

О, тьма.

Понимание накрыло меня, как ведро ледяной воды в жаркий день. Только вот день был не жарким, а смертельно холодным.

Проклятие. Оно не сломалось. Оно эволюционировало. Повысило ставки вместе со мной, подстроившись под мой новый уровень силы, как паразит, который растёт вместе с хозяином.

Я перешёл на следующую ступень могущества, поглотив энергию воронки. И теперь проклятие требовало более «качественной» пищи. Спасение от ножевого ранения или инфаркта миокарда было для него теперь чем-то вроде пустых калорий. Жвачки без питательной ценности.

Ему нужны были души, спасённые от сверхъестественного.

Мать моя некромантка. Вот это поворот.

Я проверил Сосуд ещё раз, хотя прекрасно знал, что увижу. Один процент. Край пропасти, за которым начиналось падение в бездну.

Мир вокруг начал слегка плыть. Контуры шкафов теряли чёткость, свет лампы казался слишком ярким и одновременно слишком тусклым. Классические признаки гипоксии мозга при критическом уровне Живы. Первые симптомы надвигающегося коллапса.

Я в ловушке. В обычной городской больнице, набитой пациентами от подвала до чердака. Сотни людей, страдающих от обычных болезней. Инфаркты, инсульты, переломы шейки бедра у старушек, аппендициты у студентов, пневмонии у бомжей. Язвы желудка, почечные колики, диабетические комы.

Ни одного проклятого. Ни одной жертвы магического воздействия. Ни одного человека, которого можно было бы спасти от сверхъестественного.

Я умру от банального истощения. Ирония, достойная лучших трагикомедий.

Нюхль на моём колене беспокойно заёрзал, издав тихий скрежет костей. Его пустые глазницы светились тусклым зелёным светом, и в этом свете я видел вопрос.

— Не знаю, — ответил я вслух, обращаясь к костяной ящерице, как к единственному собеседнику. — Пока не знаю. Но выясню.

Он щёлкнул челюстями, принимая ответ.

Нет. Подожди. Ещё не всё потеряно. Это больница. Большая городская больница, через которую каждый день проходят сотни людей со всей Москвы и области. Статистически, учитывая население города и процент магически одарённых, хотя бы один из них должен страдать от чего-то… необычного.

Психиатрия. Там всегда много интересного. Половина «голосов в голове» — это химический дисбаланс нейромедиаторов. Но вторая половина… иногда бывает чем-то совсем другим.

Я встал, опираясь рукой о стол, чтобы скрыть лёгкое головокружение. Мир качнулся, но я удержал равновесие. Некроманты не показывают слабость. Особенно когда вот-вот упадут.

Где-то вдалеке скрипела каталка, издавая звук, похожий на предсмертный хрип. Кто-то надрывно кашлял за закрытой дверью, и этот кашель был таким глубоким, таким мокрым, что я машинально поставил диагноз: пневмония, возможно, с абсцедированием — образованием гнойной полости в лёгком. Из ординаторской в конце коридора доносился приглушённый звук телевизора — какое-то ночное шоу с закадровым смехом.

Типичная ночь в типичной больнице. Для всех, кроме меня.

Я активировал некромантическое зрение, переключая восприятие на другой диапазон реальности, и мир изменился.

Стены поблёкли, став полупрозрачными, как будто кто-то убавил им непрозрачность в графическом редакторе. Зато ауры людей вспыхнули, как светлячки в ночном лесу.

Десятки, сотни маленьких огоньков, разбросанных по этажам здания. Каждый огонёк был человеком, каждый цвет и оттенок рассказывал историю болезни лучше любой медицинской карты, лучше любого МРТ или анализа крови.

Серые ауры, тусклые и безжизненные — хронические больные, смирившиеся со своей участью. Они уже не боролись, просто существовали день за днём, укол за уколом.

Но ни одной чёрной ауры. Ни одной с тем особым искажением, той неправильной вибрацией, которая выдавала бы магическое воздействие.

Серое море нормальности. Обычные болезни обычных людей.

Мать моя некромантка.

Я двинулся по коридору, стараясь не шататься. Каждый шаг давался всё труднее, как будто я шёл по пояс в густом киселе. Энергия утекала секунда за секундой, капля за каплей. Как кровь из раны, которую невозможно зашить.

Мимо прошла медсестра. Она несла поднос с лекарствами и смотрела прямо сквозь меня, не замечая. Для неё я был просто ещё одним посетителем в неурочный час. Может, родственник пациента. Может, сам пациент, который заблудился по дороге в туалет.

— Нюхль, — прошептал я, доставая фамильяра из кармана и прикрывая его полой пальто от случайных взглядов. — Ищи. Не смерть, не обычную болезнь. Ищи искажение. Что-то неправильное. Ты поймёшь, когда найдёшь.

Он посмотрел на меня пустыми глазницами, в которых мерцал зелёный огонь понимания.

— Быстро, — добавил я. — У нас мало времени.

Нюхль щёлкнул челюстями и спрыгнул с моей ладони, растворяясь в тенях между стенами с ловкостью, которой позавидовал бы любой призрак. Его крохотный костяной силуэт мелькнул у плинтуса и исчез.

Я продолжил обход, поднимаясь по этажам. Сканируя ауры, ища хоть что-то необычное в этом океане обыденности.

Забавно, если подумать. Еще недавно мне не нужно было искать жертв, они сами приходили ко мне.

А теперь я бродил по коридорам городской больницы, как бездомный.

На пятом этаже я почувствовал, как ноги начинают подкашиваться. Вестибулярный аппарат отказывал, посылая в мозг противоречивые сигналы. Мир накренился, как палуба корабля в шторм.

Я присел на скамейку у стены, делая вид, что жду кого-то. Обычный посетитель, уставший от долгого дежурства у постели больного родственника. Ничего подозрительного.

Голова кружилась всё сильнее. Перед глазами плавали чёрные точки, как будто кто-то рассыпал перец в воздухе. Состояние предобморочное, характеризующееся головокружением, слабостью и потемнением в глазах, если использовать медицинскую терминологию.

Нужно было торопиться. Ещё полчаса, может, час, и я просто отключусь посреди коридора. Свалюсь, как подкошенный, и меня найдёт какая-нибудь санитарка. Вызовут реанимацию, будут откачивать, не понимая, что происходит. Может, даже спасут тело.

Но без Живы я всё равно умру. Медленно, мучительно, в полном сознании.

Весёлая перспектива.

И тут появился Нюхль. Он материализовался из тени под скамейкой, как чёртик из табакерки. Его костяные лапки выстукивали возбуждённый ритм по линолеуму, а хвост вибрировал с такой частотой, что казался размытым.

Нашёл. Он что-то нашёл.

— Веди, — выдохнул я, поднимаясь со скамейки и хватаясь за стену, чтобы не упасть.

Нюхль побежал по коридору, то и дело оглядываясь, проверяя, успеваю ли я за ним. Его костяной силуэт мелькал в тусклом свете ламп, указывая направление.

Лестница вверх. Ещё один пролёт. Ноги гудели, колени дрожали, но я заставлял себя двигаться.

Шестой этаж. Последний.

Коридор здесь был другим. Отделённым от основного здания тяжёлыми двойными дверями с кодовым замком. Стены покрашены в более мрачный оттенок, как будто здесь даже краска понимала специфику отделения.

Табличка над дверями гласила: «Психиатрическое отделение. Посторонним вход воспрещён».

Я сосредоточился, направляя остатки сил на восприятие того, что находилось за дверями. Это было трудно, как пытаться разглядеть что-то сквозь мутное стекло, но я справился.

Ауры пациентов психиатрического отделения были странными. Искажёнными, деформированными, но не магически. Болезни разума оставляли свои следы на энергетической структуре человека, не похожие на обычные физические недуги.

Серые провалы депрессии, похожие на дыры в ткани ауры. Хаотичные вспышки маниакальных состояний, как фейерверки в ночном небе. Разорванные узоры шизофрении, когда аура выглядела так, будто её разрезали на куски и склеили обратно в неправильном порядке.

Но одна аура была другой.

В дальнем конце отделения, за несколькими стенами и закрытыми дверями, я «услышал» слабый диссонирующий шум. Как фальшивая нота в оркестре. Не болезнь. Что-то чужеродное.

Я вгляделся пристальнее, игнорируя нарастающую головную боль и пульсацию в висках.

Аура пациента в палате интенсивной терапии была не просто больной. Она была разорвана. И в этом разрыве копошилось нечто. Тёмное, маленькое, но явно живое. Паразит, присосавшийся к человеческой душе и питающийся ею, как клещ питается кровью.

Астральная лярва. Я узнал эту тварь, хотя не видел подобных уже несколько столетий. Мелкая сущность из нижних планов бытия, которая проникает в ауру человека через трещины, образовавшиеся от страха, гнева или отчаяния. Она питается негативными эмоциями и постепенно сводит своего носителя с ума, генерируя всё больше страха и гнева, чтобы было чем питаться.

Идеальный паразит. Создаёт условия для собственного выживания, разрушая при этом хозяина.

В средние века таких жертв принимали за одержимых демонами. Священники проводили ритуалы экзорцизма, иногда успешно, чаще — нет. Сейчас их лечили нейролептиками (препаратами, подавляющими психотические симптомы) и электрошоком, не понимая истинной природы болезни.

Не шизофрения. Одержимость. Пусть и мелким, почти безобидным по меркам настоящих демонов паразитом.

Но этого будет достаточно. Мой пациент.

У входа меня ждал суровый взгляд санитара, который был примерно таким же приветливым, как надгробный камень.

Здоровенный мужик лет сорока, с бычьей шеей и руками, которыми удобно скручивать буйных пациентов или гнуть подковы на спор. Он сидел за стойкой у входа, листая какой-то журнал с полуголыми девицами на обложке, и поднял голову, когда я приблизился к дверям.

— Закрытое отделение, — бросил он, даже не потрудившись поздороваться. — Вход только для персонала.

Его голос был таким же дружелюбным, как лай цепного пса.

— Я врач, — сказал я спокойно, демонстрируя уверенность человека, который имеет полное право здесь находиться.

— Мне всё равно, — он даже не моргнул. — Без пропуска не пущу. Порядок такой. Приказ главврача.

— А если у меня срочное дело?

— Тем более не пущу. Срочные дела — через главврача.

Он вернулся к своему журналу, давая понять, что разговор окончен.

Типичный представитель своей породы. Маленький человек с маленькой властью, который упивается возможностью сказать «нет» тем, кто выше его по статусу. Для него это, вероятно, единственная радость в жизни, не считая журналов с девицами и пива после смены.

Я мог бы настоять. Мог бы использовать остатки некромантической силы, чтобы внушить ему желание меня пропустить. Лёгкое воздействие на мозг, едва заметное касание чужой воли. Он бы даже не понял, что произошло, просто вдруг решил бы, что я вполне заслуживаю доверия.

Но это отняло бы драгоценную энергию, которой и так оставалось критически мало. Процент, может, полпроцента Живы на одного упрямого санитара. Слишком дорого. Нужен был другой подход.

Я отошёл от дверей, делая вид, что смирился с отказом. Санитар проводил меня взглядом, в котором читалось удовлетворение победителя.

Ничего. Я найду обходной путь.

Огляделся по сторонам, сканируя коридор. В дальнем конце, за поворотом, горел свет в небольшом кабинете. Табличка на двери гласила: «Дежурный врач психиатрического отделения». Вот это уже интереснее.

Я направился туда, стараясь не шататься слишком заметно. Каждый шаг требовал усилия, но я держался. Спина прямая, походка уверенная. Никаких признаков слабости.

Кабинет был маленьким, метров десять квадратных, заваленным бумагами и папками с историями болезней. На столе громоздились стопки документов, чашки с остатками кофе, упаковки от бутербродов. Типичный рабочий хаос человека, который слишком занят, чтобы убираться.

За столом сидела женщина лет тридцати пяти. Усталая, с тёмными кругами под глазами, которые не скрывал даже слой тонального крема. Волосы небрежно собраны в хвост, из которого выбивались пряди. На её белом халате виднелись пятна кофе, а на столе стояла наполовину пустая чашка с остывшим напитком. Идеальный объект для манипуляции.

Я быстро оценил её ауру. Серая от усталости, с желтоватыми прожилками тревоги. Она беспокоилась о чём-то, возможно, о том самом пациенте с лярвой. Сложный случай, который не поддавался лечению, наверняка давил на неё.

Я постучал в открытую дверь, привлекая её внимание.

— Да? — она подняла голову, и в её глазах мелькнуло раздражение.

— Добрый вечер, — я вошёл в кабинет с уверенностью человека, который привык, что ему рады везде. — Доктор Пирогов, консультант-невролог из клиники «Белый Покров».

Её взгляд изменился мгновенно. «Белый Покров» был известен как одна из лучших частных клиник Москвы. Место, куда обращались богатые и влиятельные, где работали лучшие специалисты, где оборудование было на уровне европейских стандартов. Консультант оттуда — это серьёзно. Это почти небожитель для врача районной больницы.

— Ох, — она даже выпрямилась в кресле, машинально поправляя волосы. — Простите, не ожидала… Чем могу помочь?

Я прошёл к её столу, не дожидаясь приглашения. Сел в кресло для посетителей, скрестил ноги. Расслабленная поза человека, которому некуда торопиться. Хотя на самом деле каждая секунда была на счету.

— Меня вызвал ваш главврач, — я говорил уверенно, не давая ей времени усомниться. — Для дифференциальной диагностики вашего пациента из палаты интенсивной терапии. Седьмая, если не ошибаюсь?

Она нахмурилась, и в её глазах мелькнуло узнавание.

— Хромов? Буйный?

— Именно он.

— Но… — она запнулась. — Главврач вас вызвал? Сергей Николаевич?

— Да, — я кивнул с видом человека, который привык, что его слова не подвергают сомнению. — У нас в «Покрове» недавно был похожий случай. Молодой мужчина, острый психотический эпизод на фоне полного здоровья. Все приняли за шизофрению, лечили нейролептиками. А оказалось — лимбический энцефалит (воспаление головного мозга, поражающее лимбическую систему, которая отвечает за эмоции и память). Аутоиммунное поражение.

Её глаза расширились.

— Энцефалит?

— Именно. Редкая форма, при которой собственная иммунная система атакует клетки мозга. Симптомы практически неотличимы от острого психоза: галлюцинации, бред, агрессия, нарушения памяти. Но лечение совершенно другое. Нейролептики не только не помогают, но и могут ухудшить состояние.

Я видел, как она обдумывает мои слова. Сомнения боролись с надеждой.

— Но мы делали МРТ… — начала она.

— МРТ часто бывает неинформативна на ранних стадиях, — перебил я со знанием дела. — Особенно если использовать стандартные протоколы сканирования. Нужны специфические срезы, контрастирование. Плюс анализ спинномозговой жидкости на антитела.

Всё это было чистой правдой, между прочим. Лимбический энцефалит действительно существовал, и его действительно часто пропускали, принимая за психиатрическое расстройство. Я не врал, просто творчески интерпретировал ситуацию.

— Нужно срочно исключить органическую патологию, — продолжил я, наклоняясь вперёд с видом человека, который искренне обеспокоен. — Пока не стало поздно. Вы же понимаете, если это энцефалит и мы его пропустим…

— Пациент может погибнуть, — закончила она, и её лицо побледнело.

— Или получить необратимые повреждения мозга. Да.

Она сглотнула.

— Но… странно, что главврач мне не сообщил…

— Решение было принято час назад, — я пожал плечами с беззаботностью человека, которому нечего скрывать. — Сергей Николаевич позвонил мне лично, я как раз был в городе. Возможно, он не успел вас предупредить. Или решил, что это очевидно. В любом случае, время не ждёт.

Люди верят тому, во что хотят верить. Это базовый принцип манипуляции, известный с древнейших времён.

А уставший врач, измученный сложным пациентом, который не поддаётся лечению и портит статистику, больше всего на свете хочет, чтобы этот пациент оказался не его проблемой. Чтобы пришёл кто-то умный и важный из престижной клиники и забрал головную боль себе.

Я давал ей именно это.

— Конечно, — она встала, и в её голосе появилась решимость. — Конечно, доктор. Я провожу вас. Пациент действительно очень сложный. Мы уже не знаем, что делать.

— Расскажите подробнее по дороге, — попросил я, поднимаясь. — Всё, что помните. Любая деталь может оказаться важной.

Мы вышли из кабинета и направились к дверям отделения. Санитар при виде врача в сопровождении коллеги даже не дёрнулся, просто кивнул и вернулся к своему журналу с девицами. Для него доктор Водовозова — а именно так, судя по бейджу, звали мою провожатую — была своей. А я был с ней. Значит, тоже свой.

Так просто. Никаких кодов, никаких пропусков. Просто социальная инженерия.

— Мужчина, сорок два года, — начала она, ведя меня по коридору отделения. — Хромов Андрей Павлович. Поступил три дня назад. Острый психотический эпизод на фоне полного здоровья.

— Анамнез?

— Чистый. Никакого психиатрического анамнеза. Был успешным бизнесменом, владелец небольшой строительной компании. Семья, двое детей, школьники. Жена говорит, что он всегда был спокойным, уравновешенным.

— Что произошло?

Она вздохнула.

— Сначала бессонница. Около двух недель назад. Жаловался, что не может уснуть, что в голове постоянно крутятся какие-то мысли. Потом начались кошмары. Просыпался в холодном поту, кричал во сне.

Классическое начало. Лярва проникает в ауру и начинает питаться негативными эмоциями. Для этого она генерирует страх, используя сны как канал доступа к подсознанию.

— Потом? — спросил я.

— Потом галлюцинации. Сначала слуховые. Говорил, что слышит голоса, которые шепчут ему ужасные вещи. Потом зрительные. Видел «тени» в углах комнаты, которые следили за ним.

Тоже типично. Лярва создаёт иллюзии, чтобы усилить страх. Больше страха — больше еды.

— А потом?

— Потом агрессия, — её голос дрогнул. — Жена вызвала «Скорую», когда он попытался её задушить. Говорил, что внутри неё живёт демон и он должен его убить, чтобы спасти детей.

Проекция. Лярва любит проецировать свои страхи на окружающих, заставляя носителя видеть «демонов» в близких людях. Это разрушает социальные связи, изолирует жертву, делает её ещё более уязвимой.

— Дети?

— Слава богу, их не было дома. У бабушки.

— Хорошо.

Мы остановились у двери с табличкой «Палата интенсивной терапии. Посещение запрещено». За дверью слышалось глухое бормотание и звон металла — пациент дёргал наручники, которыми был пристёгнут к кровати.

— МРТ когда делали? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— В день поступления. Ничего не показала. КТ тоже чисто. Анализы в норме. Биохимия, общий анализ крови. Токсикология отрицательная.

Потому что проблема не в мозге. Проблема в душе. А этого никакой томограф не покажет.

— Лечение? — продолжил я задавать вопросы.

— Галоперидол (мощный антипсихотический препарат первого поколения), максимальные дозы. Плюс диазепам (успокоительное из группы бензодиазепинов) для седации. Третьи сутки без улучшения. Только хуже становится.

Конечно становится хуже. Нейролептики подавляют симптомы, но не устраняют причину. А лярва продолжает питаться и расти.

— Осторожнее, — предупредила врач, открывая дверь. — Он непредсказуем. Даже под седативами бывают вспышки агрессии.

— Я справлюсь, — ответил я и вошёл в палату.

Палата интенсивной терапии в психиатрическом отделении выглядела как помесь больничной комнаты и тюремной камеры, спроектированная кем-то с очень мрачным чувством юмора.

Голые стены, выкрашенные в депрессивный бежевый цвет, который, вероятно, кто-то когда-то назвал «успокаивающим». Окно с решёткой, сквозь которую едва пробивался свет уличного фонаря.

В центре палаты стояла кровать с металлическими ограждениями, к которым кожаными ремнями были пристёгнуты руки и ноги пациента. Толстые ремни, с металлическими пряжками, рассчитанные на то, чтобы удержать буйного человека в приступе агрессии.

Капельница с прозрачной жидкостью медленно капала, отсчитывая секунды, как метроном. Монитор в углу показывал сердечный ритм — учащённый, неровный, около девяноста ударов в минуту. Тахикардия, типичная для человека в состоянии постоянного стресса.

И сам пациент. Некогда, вероятно, представительный и ухоженный, из тех, кто следит за собой, посещает спортзал и носит дорогие костюмы. Сейчас его лицо было серым, осунувшимся, покрытым щетиной, которая уже начинала превращаться в неряшливую бороду. Под глазами залегли тёмные круги, такие глубокие, что казались синяками. Губы потрескались от обезвоживания.

Глаза, мутные от лекарств, всё равно метались по комнате, не находя покоя. Туда-сюда, туда-сюда, как у загнанного зверя, который ищет выход из ловушки. Губы беззвучно шевелились, произнося что-то похожее на молитву или проклятие.

— Уходите… уходите… они везде… они смотрят… — бормотал он, и голос его был хриплым, сорванным.

Но я смотрел не на физическую оболочку. Я смотрел на ауру.

И то, что видел, подтверждало мои худшие подозрения. Аура этого человека была разорвана. Не просто повреждена, не просто искажена болезнью, а именно разорвана, как ткань, сквозь которую продралось что-то голодное и злобное. В центре разрыва, присосавшись к энергетическим каналам, сидела тварь.

Астральная лярва. Размером с крупную крысу, хотя «размер» был понятием условным для существа из другого плана. Бесформенная, состоящая из сгустков тёмной энергии, похожих на клубки чёрного дыма. С множеством щупалец, которые проникали в разные части ауры, как корни дерева проникают в почву.

Она была не такой уж большой по меркам демонических сущностей. Мелкий паразит, можно сказать, плесень астрального мира. Но достаточно, чтобы свести человека с ума, и определённо достаточно, чтобы дать мне то, что мне нужно.

— Доктор Пирогов? — голос доктора Водовозовой за моей спиной. — Что-то не так?

Я понял, что стою неподвижно, уставившись на пациента, уже несколько секунд.

— Всё в порядке, — я подошёл к кровати, надевая перчатки из коробки на стене. Латексные, стандартные, размер L. — Стандартный неврологический осмотр. Проверю рефлексы, реакцию зрачков, менингеальные знаки (симптомы раздражения оболочек мозга).

— Я помогу, — она взяла офтальмоскоп (прибор для осмотра глазного дна) со стойки.

Идеально. Пока она будет отвлечена на медицинскую процедуру, сосредоточена на своей задаче, я проведу свою собственную операцию. Экзорцизм под прикрытием неврологического осмотра. Звучит как название дешёвого фильма ужасов.

— Посветите ему в глаза, — попросил я, становясь у изголовья кровати. — Сначала правый, потом левый. Мне нужно оценить зрачковый рефлекс.

Она наклонилась над пациентом, направляя узкий луч света в его правый глаз. Он дёрнулся, попытался отвернуться, замычал что-то нечленораздельное, но ремни держали крепко.

— Зрачки реагируют, — сообщила она. — Хотя несколько вяло…

В этот момент я положил свою руку ему на лоб.

Кожа была горячей, влажной от пота. Небольшое повышение температуры тела, вероятно, от постоянного стресса и истощения. Но это не имело значения.

Контакт.

Моё сознание скользнуло внутрь его ауры, как скальпель в рану. Я не произносил заклинаний, не чертил рун, не бормотал древние формулы. Всё происходило мысленно, на уровне чистой воли и намерения. Некромантия высшего порядка, невидимая для непосвящённых.

Лярва почувствовала меня сразу. Её щупальца напряглись, как струны. Она попыталась спрятаться глубже, зарыться в ткань ауры своего носителя, используя его как щит. Умная тварь. Инстинкт самосохранения.

Но я был быстрее. Некромантическая нить, тонкая, как паутинка, и прочная, как стальной трос, метнулась вперёд и обвила тварь. Она завизжала, не физически, а на астральном уровне, звуком, который мог бы свести с ума неподготовленного человека. Высокий, пронзительный вой, похожий на скрежет металла по стеклу.

Доктор Водовозова ничего не услышала. Она продолжала светить в глаза пациенту, не подозревая о битве, которая разворачивалась в сантиметрах от неё.

Я потянул. Лярва цеплялась за ауру пациента изо всех сил, не желая отпускать свою добычу. Её щупальца глубоко проникли в энергетические каналы, буквально вросли в них за недели паразитирования. Каждое из них нужно было отсечь, одно за другим.

Резким, точным движением, похожим на хирургический надрез, я «вырезал» первое щупальце. Лярва завизжала громче, её тело судорожно дёрнулось.

Второе щупальце. Третье. Четвёртое.

Она сопротивлялась яростно, впиваясь в ауру ещё сильнее, пытаясь удержаться. Но каждое отсечённое щупальце ослабляло её хватку.

Пятое. Шестое. Последнее.

Связь оборвалась с беззвучным хлопком, который я скорее почувствовал, чем услышал.

Лярва оказалась у меня в «руке», извивающаяся, верещащая, пытающаяся вырваться. Мерзкая тварь, сгусток тёмной энергии и чужого голода.

Я не стал её изгонять. Изгнание означало бы, что она вернётся в астральный план, отлежится, наберётся сил и найдёт себе новую жертву. Начнёт всё сначала, снова и снова.

Вместо этого я сжал её своей волей, как кулаком. Вложил в это сжатие последние крохи некромантической энергии. И сжёг. Превратил в пепел чистой силой воли, не оставив даже следа.

Вспышка. Беззвучный крик, оборванный на полуноте. Пустота.

Готово.

Весь процесс занял три секунды. Может быть, четыре. Не больше.

— Зрачки реагируют симметрично, — сообщила доктор Водовозова, выпрямляясь. — Это от седативных, наверное.

— Наверное, — согласился я, убирая руку со лба пациента.

И в этот момент он перестал дёргаться.

Перемена была мгновенной, разительной. Его тело расслабилось, напряжённые мышцы обмякли. Бормотание стихло. Глаза, до этого безумно метавшиеся по комнате, закрылись. Дыхание выровнялось, став глубоким и спокойным, как у человека, который наконец-то уснул после долгой, мучительной бессонницы.

Мониторы отразили перемену. Пульс упал с девяноста до шестидесяти пяти. Давление нормализовалось. Все показатели пришли в норму за считанные секунды.

— Что… — доктор Водовозова уставилась на экраны, не веря своим глазам. — Пульс нормализовался. Давление сто двадцать на восемьдесят. Он… он успокоился?

— Похоже на то, — я снял перчатки и бросил их в урну для медицинских отходов.

— Но как? — она повернулась ко мне, и в её глазах было искреннее недоумение. — Я ничего не делала. Вы тоже просто… осматривали его.

Я пожал плечами с видом человека, который видел подобное не раз и давно перестал удивляться. В глазах резко помутнело.

— Иногда организм сам справляется. Кризис миновал, и он просто… отпустил. Вы когда-нибудь видели, как лихорадка спадает за минуту? Тот же принцип, — я говорил, а сам понимал, что в любой момент могу упасть.

— Но это же невозможно… — она всё ещё смотрела на мониторы, как на явление инопланетян.

— В медицине много невозможного, — философски заметил я, хватаясь за поручень кровати. — До тех пор, пока оно не случается. Возможно, вы наконец подобрали правильную комбинацию препаратов, и они начали действовать. Накопительный эффект. Такое бывает.

Она хотела что-то сказать, но я не дал ей такой возможности.

— Понаблюдайте за ним, — я направился к выходу шатающейся походкой. — Если состояние стабилизируется в течение суток, можете постепенно снижать дозу нейролептиков. Думаю, энцефалит можно исключить. Это был острый психотический эпизод, который купировался сам.

Только бы моя теория сработала. Но почему ничего нет? Где вознаграждение? Я не могу же просто так… потратить… проценты Живы.

— А вы куда? — она шагнула за мной.

— У меня ещё вызовы, — я уже был в дверях. — Ночь длинная. Рад был помо…

Слово оборвалось на половине. Договорить или додумать я его не успел. Тьма поглотила меня.