Прятки с любовью

Глава 22

Светлана

Чем дольше сидела в приемной Нагольского, тем отчетливее понимала, что это было не самой лучшей идеей. Вероятно, не стоило приходить сюда.

Но вчера, за бутылочкой шампанского, это показалось единственным выходом из сложившейся ситуации.

Полиция мурыжит Марка уже почти неделю, при этом, не давая даже адвокату, точных данных, что именно у них есть на Солнечного.

Почему то, мне казалось все это довольно таки странным, учитывая, что Дима не проявил себя в этой ситуации никак. А ведь они с Марком были друзьями.

До того момента, как появилась я.

— Светлана Георгиевна?

Вскидываю глаза на Алину, что все еще делает вид, что мы не знакомы и вежливо улыбается.

— Дмитрий Васильевич ждет вас.

Я поднимаюсь на ноги, и мельком смотрю на часы. Прождала его не много ни мало — пятьдесят девять минут. Что ж, Нагольский явно настроен проучить меня.

Подхватываю клатч цвета словной кости в тон моего брючного костюма и следую к дверям своего бывшего будущего жениха.

Выглядела я хорошо и это придавало уверенности.

Алина открыла двери и я впервые оказалась в кабинете Нагольского.

Просторное, стильное помещение с панорамными окнами, откуда открывался вид на Кремль. Что ж, расположение отменное.

Вероятно, Дима таким образом визуализирует. А может просто большой патриот.

Мужчина сидит за широким столом, в костюме щеголеватой расцветки, в мелкую зеленую клеточку, и не поднимает на меня головы, продолжает что-то писать.

Останавливаюсь в метре от его стола. Дима игнорирует меня.

— Здравствуй, — говорю осторожно.

Он лишь ставит росчерк в каком-то бланке и переворачивает страницу.

— Я уж и не надеялся тебя увидеть, — сухо говорит Нагольский, не отрывая глаз от бумаг.

Поджимаю губы, ощущаю себя нашкодившим ребенком. Школьницей у директора. Ну, или когда двойку получила, и отец… Впрочем, мои отношения с отцом лучше не брать за пример.

— Да, смерть Татьяны меня выбила немного, — говорю осторожно, — Мне хотелось побыть одной.

— Одной? — Дима тут же хватается за неудачное слово и поднимает на меня свой пустой, прозрачный взгляд.

Его глаза — словно квартира без жильцов. Темные окна, наполненные ничем. Отблеск света скрывает их истинное содержание, и так сложно понять, что же все-таки в них.

— Я ездила на похороны, — продолжаю делать вид, что Марка не было со мной эти дни.

— Знаю, — Дима снова отвлекается на подписи и чиркнув свои инициалы на последней странице, аккуратно складывает бумаги, так, что бы каждый уголок не выходил за предыдущий.

Затем эти бумаги кочуют в папку, а та, в свою очередь — на угол стола.

Так, что бы они легли в идеальной пропорции.

Ручки на столе Димы лежат так же — одна к одной.

Я невольно опускаю глаза, разглядывая это все.

— Не предложишь мне сесть? — ощущаю, как последние крохи самообладания покидают меня.

Дима откидывается на спинку своего дорогого офисного стула, с кожаной обивкой и задумчиво окидывает меня взглядом.

— Зачем ты пришла?

Смотрю на Нагольского, пытаясь выбрать достойную тактику поведения. Но знаю, что сработает только одна. Я перед ним виновата, и должна это признать.

— Ты должен вытащить Марка, — говорю так же прямо, как и он.

Словно бы Дима одной фразой отменил любую возможность недосказанности.

Он усмехается, сцепив сухие руки, и буравит меня взглядом. Бровь мужчины недоуменно приподнимается, но скрыть свое торжество ему дается довольно-таки плохо.

— Это дорого тебе обойдется, — наконец, говорит мужчина, выдержав долгую паузу.

— Я готова заплатить любые деньги.

— Денег у меня достаточно.

Дима встает из-за стола, пока я осмысливаю сказанное, и огибает свой непристойно большой стол. Останавливается возле меня, впрочем, не касаясь.

Смотрит в лицо, цепляет взгляд. Отчего-то мне тяжело терпеть этот контакт. Хочется уйти, сбежать, скрыться.

Но я стою тут и терплю.

— Что у вас с ним? — спрашивает Нагольский после долгой паузы.

— Уже ничего, — отвечаю почти правду, — но он не убивал Воронина. Точно знаю.

Дима кривит уголки своих тонких губ, и я улавливаю тень, что пробегает в его глазах. Острые черты лица на мгновение приобретают некую зловещую мощь.

— Что ж, раз он не убивал, я мог бы помочь, — говорит Нагольский, наблюдая за мной, с долей насмешливого презрения.

Спешно киваю, в надежде, что он сделает все возможное, лишь с нашим общим другом было все в порядке.

— Но взамен, — продолжает мужчина, холодно глядя мне в глаза, — я хочу тебя.

Конечно, я понимала, к чему все идет. И то, как вела себя после отпуска, бесстыдно продинамив взрослого и состоятельного мужчину, вряд ли пошло на пользу моей карме.

В лицо ударяет жар. Становится тяжело дышать. Волна отвращения подкатывает к моему горлу, угрожая вырваться. Всякий раз, когда мой отец принуждал меня к связи под покровом ночи, меня тошнило. И сейчас, встретив этот отвратительный, раздевающий взгляд Нагольского, я испытываю те же жуткие, отвратительные эмоции.

Тяжелая рука мужчины ложиться на мое плечо, Дима давит, принуждая опуститься на колени перед ним.

Сначала я стою твердо, но чем сильнее он давит, тем отчетливее я понимаю — надо подчиниться. Сколько раз я спала с нелюбимыми?

Теперь же мне просто нужно сделать так, как хочет Нагольский, ради спасения одного человека.

А что если просто сбежать? Все бросить и исчезнуть? Оставить Марка в тюрьме? Нет. Так нельзя…

Дима торжествующе смотрит на меня сверху вниз, пока его губы искажает самая леденящая душа ухмылка.

Ширинка брюк с тихим шелестом разъезжается возле моего лица, в недвусмысленном предложении «отработать» свободу Солнечного. Миф о порядочности и достойном поведении Нагольского разбивается о жестокую реальность.

Этот человек настолько низок и мелочен, что станет принуждать меня к близости ради спасения человека. Вот и сказочки конец.

— Открой рот, Света, — хрипло говорит он, поднося свои сухие пальцы к моим губам.

Смотрю на него снизу вверх и выполняю просьбу.

Марк

Глоток свежего воздуха врывается в мои легкие, опьяняя. Инстинктивно тянусь в карман, что бы извлечь оттуда пачку сигарет. Но он пуст.

Зато я ощущаю себя полноценным человеком впервые за минувшие два месяца. Мне вернули мой протез, и баланс сил восстановился.

— На выход, Солнечный, — говорит мне в спину охранник, и я неуверенно шагаю под тяжелые хлопья снега, что сыплются с неба.

На земле влажная жижа, но я рад. Чертовски рад тому, что могу снова идти вперед, ныряя в лужи своими легкими осенними ботинками.

На мне снова костюм, в котором меня арестовали. Но холода я не чувствую. Потому, что просто не могу поверить в то, что я выкарабкался.

Миную очередной пост охраны, демонстрируя пропуск, и наконец, оказываюсь на парковке.

Из серебристого БМВ на встречу выходит Олег Теряев, с пассажирского сидения ко мне выскакивает мама. Приступ небывалой нежности обволакивает меня. Сказано — мать. Ей плевать на все, только бы со мной все было хорошо. Распахиваю объятия, чуть склонившись и обнимаю. Она пахнет домом, теплом и детством. Мария Ивановна давно макушкой едва достает до моего плеча, но от этого не становится менее грозной для окружающих.

Моя рубашка быстро напитывается влагой от слез, и все что остается — лишь осторожно поглаживать ее волосы. Я смотрю на Олега, перевожу взгляд на заднее сидение его машины, в надежде, что увижу всполохи ярко-рыжих волос.

Но нет, машина пуста.

— Я так волновалась! Тебя не били? — мама вскидывает на меня свое заплаканное лицо, и я отрицательно качаю головой.

Ни к чему ей знать, что место легкому прессингу все же было. Меня вывезли якобы на следственный эксперимент, где нехило так помяли. Делали все профессионально. Так, что бы следов не оставалось. Правда, Меринов в этом не участвовал. Что странно. Он ведь был в числе заинтересованных лиц.

К нам приближается Олег, и дружески обнимает меня, похлопав по спине.

— Это наша первая победа, — говорит он с улыбкой, — но до полного триумфа еще далеко.

Я понимающе киваю.

Троицкий смог заполучить улики, и заказать их независимую экспертизу, где выяснилось, что нет там моих отпечатков. И все, что есть у них на меня — косвенно. Ходатайство о передаче дела в суд — отклонили, порекомендовав подготовиться лучше.

Слушание по делу снова перенесли, а меня пока отпустили. Но, ключевое в этом слово «пока».

Мы идем к машине, Мария Ивановна держит меня за руку.

— Все будет хорошо, сынок. И не такое переживали мы с тобой…

Это ее «мы с тобой» больно резануло по ушам. Мы с мамой и правда, два бойца. И ни у нее, ни у меня нет второй половины, способной поддержать, оберегать или напитать силой.

Забавно даже.

Я смотрю на нее и тепло улыбаюсь.

— Конечно, будет.

Она молча садится в машину Олега на заднее сидение, достает из сумочки салфетку, спешно промачивая влагу со щек, и поправляя макияж. Мама всегда старалась следить за тем, как она выглядит. И сейчас это казалось особенно умилительным.

Я сажусь на пассажирское сидение справа от водителя и пристегиваюсь, Олег — за руль. Мы трогаемся с места под мерную беседу.

— Троицкий говорит, там сверху на следаков давят капец как. Воронин депутат все же, дело закрыть нужно вчера еще, а у них ни одного подозреваемого, кроме тебя. И улики все — сомнительные. Даже орудия убийства нет. Поговаривают, что все сделано с хирургической точностью, и инструментами профессиональными.

Я молча слушаю. Мне ведь никто ничего не рассказывал, пока шел разбор дела.

— Ищут кого-то, кто может иметь отношение к медицине. Большинство профайлеров в один голос утверждают, что человек, совершивший убийство Воронина — аккуратен до безобразия. Он педантичен и скуп на эмоции. Тщательно подготовился к делу, и уж точно не испытывал какой-то сильной эмоции к жертве. А ты у нас, как ревнивый любовник, да еще и после драки, вряд ли стал бы его разрезать с изяществом творца, — Олег кидает на меня быстрый взгляд, и должно быть улавливает во мне удивление, — Что?

— Это такой портрет убийцы нарисовал специалист?

— Ну, да там у них есть этот штатный врач-психиатор, мы с Троицким заказали экспертизу на всякий случай. Делу не помешает, хотя вероятно и не даст особенных подвижек…

Я тяжело задумался.

«Аккуратен до безобразия. Он педантичен и скуп на эмоции»

Перед глазами тут же возникает образ моего бывшего начальника. Я никогда не мог понять, что им движет, и почему он поступает так, а не иначе. От одной только мысли, что это мог бы быть он — по спине пробегает холодок.

Так, ладно. Не стоит нагнетать ситуацию. Это просто совпадение.

Но Воронин пропал третьего, а я позвонил Нагольскому и сообщил о том что случилось со Светланой — второго числа. Совпадение?

И конечно, вишенкой на торте является то, что я оказался в тюрьме после того, как предал Дмитрия Васильевича. Он не пришел навестить меня, и вел себя так, будто мы чужие люди, хотя я еще даже толком не уволился, а только говорил об этом. Если бы Нагольский не имел личной заинтересованности, стал бы он так себя вести?

Хотя, что я понимаю в поведении бывшего начальника? Совершенно ничего. И никогда не понимал. И эта его странная любовь к протезам.

В горле на мгновение пересыхает.

Протезы, расчлененное тело, отсутствующая рука у Анжелы Стругацкой, что вдруг решила свести счеты с жизнью.

— Где Светлана? — выныриваю из густого обволакивающего меня ужаса, с пониманием того, насколько слеп я был.

Теряев кидает на меня быстрый, грустный взгляд. Мария Ивановна кладет руку на мое плечо с заднего сидения.

— Мы не хотели говорить тебе, родной, — осторожно начинает мама.

— Что? — чувствую, как немеет от ужаса нога.

Он ее убил? Уже? Поэтому меня удалось освободить?

— Свадьба у нее. Сегодня. Сейчас, — Олег кидает быстрый взгляд на часы.

— С Нагольским?

Мама и Олег кивают синхронно, и я тяжело задумываюсь.

Она хотела свадьбу с Дмитрием настолько, что готова была втоптать меня в грязь. Нагольский рвался заполучить Светлану так неистово, что пошел на убийство и даже посадил меня в тюрьму.

Стоит ли мне лезть в это вновь? Могу я навязывать людям свои желания, даже если они правильные? И правильные ли они?

Теряев настороженно наблюдает за мной, тонко чувствуя смену настроения.

— Все в порядке?

— Вези меня туда, — мрачно говорю ему.

Нет, я точно не буду врываться в церковь на моменте, когда святой отец просит говорить сейчас или молчать вечно. Я лишь скромно понаблюдаю со стороны, и удостоверюсь в том, что с ней все в порядке. Что она совершенно счастлива, не смотря ни на что. Удостоверюсь, что она понимает на какой риск идет. И что…

Боже праведный, а Татьяна? Татьяну тоже он?

Спешно проматываю в голове события тех дней, и от пограничного состояния между тотальной паникой, и насмешкой над ней, скатываю в полное непонимание. Но мерзкое предчувствие обволакивает меня, медленно и тотально.

— Марк, это правда, хреновая идея.

— Быстрее, Олег.

Теряев хмурится, но вдавливает педаль газа.