"Откровения о.." книга 2. Милаха. ч. 2

Глава 10

08.06.1995г. Четверг.

В этот раз повезло. Дозвонилась. Макс приехал ко мне уже через пятнадцать минут, разрулил с номером, проводил на второй этаж. Поболтали обо всяком, и примерно через полчасика, может, чуть больше, он отчалил.

Я лежала на жёсткой узкой кровати и, глядя как по потолку, разрезая темноту, то и дело скользят косые пятна от фар проезжающих за окном машин, тосковала. И это не то чтобы нормально, но ожидаемо. Маятник, мать его.

Меня до спазмов в солнечном сплетении тянуло в белокаменку, которую я уже привыкла называть своим домом. К спокойной обстановке в квартире, к уютным мелочам, которые поселились там с моей подачи. К шифоньеру с вещами – моими вперемешку с Денисовыми, к огромной кровати, с подушками, одна из которых пахнет Денисом... К посудному шкафу с забавной кофейной кружкой, которую я подарила Денису на двадцать третье февраля... К стаканчикам с зубными щётками – моей и его, к балкону с пепельницей на подоконнике, к обувной полке с неизменной баночкой чёрного крема в уголке...

...Какой чёрт дёрнул меня брякнуть что я с ним из-за денег? Что это, бли-и-ин?! Господи, ну как меня угораздило?! Заче-е-ем?!

Хотя, к чему тупые вопросы наедине с собой? Положа руку на сердце – это была попытка ударить исподтишка. Глупая и жестокая. Сама по себе жестокая, в адрес человека, двинутого на теме разницы в возрасте, а уж в ответ на признание... Бля-я-ять... Кобыркова. Сучка ты. Ничем не лучше Боярской. Ничем не лучше Зойки. И сегодня, играясь в красивую жизнь, мотаясь по салонам и бутикам, ты только подтвердила свою ссученность.

А ещё, я не чувствовала слов Дениса. «Я тебя люблю» – а у меня пусто. Умом понимала смысл сказанного, а сердцем не могла зацепиться. Обидно до чертей. Пыталась воскресить в памяти тот момент, уловить интонацию, мимику или, может, жесты... Но ничего, кроме сухих слов.

Не прочувствовала, слишком была занята жаждой причинить ответную боль. Всё случилось очень дебильно, всё не вовремя. Я забузилась, да и он тоже молодец. А теперь... А что теперь? Вот уж действительно – слово не воробей.

Всё внутри замирало при мысли, что рано или поздно Денис вернётся из поездки, и нам придётся поговорить. Я останавливалась на этой болючей мысли и почти физически ощущала, как она давит. За сказанное нужно будет ответить. И я попробую, но... Было страшно, что уже поздно.

А чего страшно-то? Чего поздно? Разве ещё не всё? Нет, не всё. Я подыхала от желания попробовать всё исправить.

Блин, твою мать... Ни ума, ни гордости... Но да. Я бы попробовала. Я бы сделала то, о чём он просил с самого начала – выслушала. А вдруг?.. Только бы он захотел говорить! Теперь. После того, что сказала я. После того, как подтвердила, что я всего лишь одна из сотен таких же, которых можно привязать к себе деньгами, шмотками и красивой жизнью.

Эй, Мила-Милаха, помнишь ли ты, как он рассказывал о том, что все женщины такие? О том, как просто их менять – ведь алгоритм отработан. Было бы желание.

...А о том, как говорил, что кроме тебя ему никто больше не нужен? Как песней лебединой называл, помнишь? Как в глаза смотрел и таял? Как зацеловывал мокрое от слёз лицо и, называя дурочкой, говорил, что убьёт за тебя... А ты ему про деньги. Молодец! И как теперь объяснить, что это всё неправда? И надо ли? Или пусть всё катится к чёрту, и будь, что будет? Ведь он тоже молодец, отличился... Так, может, и правда – лучше на этом и закончить? «Уходя – уходи, освобождаясь – освобождай» Разве нет?

Взять хотя бы Савченко. Хотелось бы назвать его козлом, но... Он при своей правде. Три года терпения и обожания. Сколько можно-то? И вот - оторвал, выдрал с корнем и был таков. Свободен.

Что там с ним сейчас? Может, кровью истекает, может, утешается в чьих-то объятиях. Может, пересчитывает свои тридцать сребреников. И что на это я? Я улыбаюсь. Он предал, а мне без него пусто, словно спасительный берег стал непривычно далёк. Он отрёкся, а мне без него темно, словно огонёк в окошке погас. И всего-то. Ненависти нет. Потому что, блин... Я всё равно знаю, чувствую, что этот берег хотя и далеко - но есть, и окошко тоже никуда не делось, и свечка на нём по-прежнему стоит... И поэтому я улыбаюсь, а на душе покой. Как? Почему? Не знаю и знать не хочу.

Я устала. Устала, как собака. Как какая-то тварь дрожащая... Запуталась, потерялась. Любовь, не любовь – не было желания копаться в мыслях, в смыслах и причинах со следствиями. Хотелось тепла – на губах, на душе, на теле. А если нет тепла, то в норку и в спячку. И чтобы проснуться лет через пяток – а всё уже само собой решилось, проблемы уехали далеко вперёд, и можно начинать жить с чистого листа.

Мелькнула шальная мысль – послать всё на хрен и рвануть к бабушке. В идеале – на лето. В реале - хотя бы на недельку. Ну а что, последнее вполне возможно, слава подвёрнутой ноге! Вот только в зарплате терять – так некстати... Блин...

Завтра... Всё это завтра. Господи, как спать-то хочется. И почему не можется-то, а?

Часов после трёх ночи, я худо-бедно, но всё-таки забылась. А под утро разболелась нога – пульсировала, гудела. Но, несмотря на это, из обрывочных, полных навязчивых мыслей полуснов я наконец-то провалилась куда-то в район бабушкиной Николаевки, в дождливую осень и размытую дорогу, ведущую вдаль. Страшно хотелось спать, ноги вязли в жидкой грязи, но у меня была какая-то цель, я обязательно должна была ещё засветло попасть... куда? Блин... Куда мне надо попасть?..

А дорога, как назло – из балки в балку, и на подъемах мне невмоготу. Я устала. Я хочу спать. Тело отказывается двигаться, да ещё и боль... Я смотрю, на ногу – а она в окровавленном, гипсе. И я понимаю, что до темна мне никак не успеть и всё пытаюсь вспомнить – а куда мне надо-то? Но не могу...

И откуда взялся Лёшка - тоже не помню. Но он появился и бесконечно долго тащил меня на руках по этой размытой дороге, а я смотрела на него и снова пыталась вспомнить... Блин, ведь что-то тут не то. То ли в дороге, толи в Лёшке... И я молча разглядывала его бороду – короткую, но довольно небрежную... И лицо его, какое-то взрослое. Да ладно, это не Лёшка! Мужик какой-то. Просто похож.

А потом оказалось, что это и не осень вовсе, а зима. Снежные перемёты, и мужик этот вязнет в них по колено, но настойчиво несёт меня вперёд... Куда? Не знаю.

Холодно. Снег летит в лицо, залепляет глаза и мужчина, вглядываясь вдаль из-под ладони, чуть ослабляет хватку и начинает меня ронять. Пытается перехватить удобнее, но всё как-то не так...

Босые ноги в сугроб. Холод сначала обжигает, потом замораживает. А потом стихает боль.

- Мам, Олеся ещё не пришла? – спрашивает мужчина, я оборачиваюсь и вижу тётю Свету.

Она в домашнем халатике сидит на полузанесённом снегом простеньком железном надгробии и чистит картошку.

- Да не было ещё, Лёш. Ей что-нибудь передать?

Он на мгновение задумывается.

- Скажи ей, пусть не обижается.

Тётя Света кивает и вдруг поднимает взгляд на меня:

- А тебе туда, - и указывает ножом с налипшей картофельной очисткой в сторону.

Я сморю в указанном направлении – а там торжественно, как на параде стоят черные мраморные надгробия. Целая аллея чёрных мраморных надгробий, а в конце её – часовня с золотым куполом. И снег метёт...

Нога действительно припухла, но не криминал. А когда расходилась – так и вовсе полегче стало.

Полегче стало и на душе. Даже жуткий сон, от которого я проснулась в липком поту и с убийственной тахикардией, поблек и отступил – стоило только взойти солнцу. Так часто бывает – то, что во сне видится мандец каким важным и символичным, на поверку оказывается смешным. Так и тут. Видение рассыпалось на маленькие нелепости, вроде Лёшкиной бороды и тёти Светиного надгробия, позади которого висел обычный настенный ковёр... Я рассматривала каждую эту нелепость по отдельности и выбрасывала долой из памяти. Кастрюлька с картошкой? На кладбище? Угу, забавно... Олеся какая-то, обиженная – кто это вообще?.. Нафиг её.

А вот аллея из надгробий и сияющий купол в её конце оказались гротескно красивыми. Чёрное с золотом – тревожно, но величественно, несмотря даже на то, что купол-то этот стоял прямо на земле. Сюрреализм.

По дороге на телеграф заскочила в аптеку, взяла крем от растяжения и две пачки валерьянки. Если закинуться сразу пятнадцатью таблетками – примерно через полчаса расплющит в хлам. Знаю, пробовала. Правда утром будет тяжело вставать, но зато и снов не будет, и всяких там мыслей перед ним.

Поговорить с бабушкой – как бальзам на душу. Пока врала ей, как у меня всё классно, и сама начинала в это верить, так что даже с телеграфа вышла под лёгким кайфом. Надо написать ей письмо, прислать свою фотку. Ту, с конкурса, где я в короне и с лентой через плечо. Пусть бабуля тоже станет звездой Николаевки!

Представляла, как к ней в избушку, словно паломники на святую землю, тянутся соседи – с гостинцами и всякими бытовыми мелочами-нужностями, типа куска хозяйственного мыла или отреза крепкой клеёнки для теплички. Всё как положено в их тесном, сельском братстве. И каждый разглядывает мою фотку, завидует и восхищается. А бабушка тихо гордится и мечет на стол, всё что есть, потому что такое надо обязательно отметить. Внучка – королева красоты! Уж я не сомневалась, что они назовут это именно так.

А ещё, я совершенно точно знала что потом, когда страсти улягутся, фотка сто пудово будет выставлена на лобное место - между стёклами в серванте, рядом с моими же, на которых я ещё пухлый голенький карапуз на горшке, или беззубая второклашка с огромными бантами. Или чудо с зелёной чёлкой и ковровым кольцом, надетым на нижнюю губу словно клипса. И это не маскарад. Я так приехала из города. Реально. Пятнадцать лет, возраст экспериментов, хрен ли. «Папуаска!» – сказала тогда бабушка и убежала аж через две улицы, звать сына тёти Маши Кондаковой с его Полароидом.

Бабушка смеялась, а между тем, спустя три дня в Николаевском аптечном пункте закончилась зелёнка, а местные девчонки стали похожи на попугаев. Откуда им знать, что одно дело – прядку выделить, и совсем другое – полбашки облить, да?.. Ээх, деревня...

Улыбаясь своим воспоминаниям, забежала на почту – тут же, соседняя с телеграфом дверь - чтобы купить сразу пятнадцать конвертов. Четырнадцать – это писать бабушке каждую неделю на протяжении всего лета и один... для Лёшки. Потому что это он ушёл молча, а я так не могла. Меня раздирало, мне было, что ему сказать, и было, что подарить на память.

На почте меня ждало столпотворение - наверное, пенсию давали. С трудом протиснувшись сквозь нервную, душную толпу к нужному мне окошку, я замерла – в углу зала, завалив небольшой столик для подписных каталогов бесконечными стопками бумаг и самозабвенно, без отрыва от дела посылая матом недовольных занятым стулом пенсионеров, восседала Боярская. Я глазам своим не поверила, но да – пани собственной персоной. Тоже письмишки шлёт. Первая моя реакция – развернуться и уйти. Эмм... Сбежать. Вторая – остаться, но сделать вид, что я её не знаю. Но как игнорировать, когда резко, до боли в груди накрыло ненавистью? Аж руки затряслись. Так захотелось вцепиться ей в волосы, врезать башкой об стол, чтобы стереть с неё эту самодовольную полуулыбку, расквасить чёртов изящный нос... Расцарапать ей морду, и, ухватив за химо, процедить прямо в перепуганные зенки: «Ну что, тварь, думаешь, твоя взяла? Блядина ты ёба...» Хотя нет! К чёрту! Какие разговоры? Просто налететь и избить. От души, так как никогда в жизни не делала, но, блин... так хочется!

Всё плыло. Я не понимала толком, где я, что я тут делаю... Ничего не видела, кроме склонённой головы Боярской, раскладывающей бумаги по большим конвертам, сверяющей по спискам и подписывающей нужные адреса заказных писем. И с тонкой, пронзительной, похожей на порез бритвой болью я признавала, что она как всегда на высоте. Дорогая, деловая, шикарная сука. Нужная. Бля-я-ять... Нужная! Да и как иначе, когда в то время как я страдаю хернёй, и, имитируя шикарную жизнь, украдкой, за чужой счёт шляюсь по салончикам, она пашет на НЕГО? В одной упряжке, в одном направлении. На износ. Рядом. И он сам сказал – ему без неё сейчас никак...

И это боль, которую не описать. От неё просто хочется орать и крушить, чтобы хоть как-то уменьшить концентрацию токсина «Зависть» в крови. Вот только истерить бессмысленно. Дело-то не в Боярской - дело во мне. Это я не дотягиваю. Это я бесполезная. И Боярская знала это с самого начала. Потому и приезжала ко мне в общагу и сама подкладывала под Дениса – мальчику нужно было спустить пар, хули... Хотела приручить, сделать своей ручной давалкой, контролируя тем самым и Дениса. И она не опасалась последствий, потому что знала наперёд. Его знала. Себя знала. Расчётливая сука. Недостижимо крутая стерва. Эталон.

И словно почувствовав мою ненависть, Боярская замерла на мгновенье и подняла голову. Заскользила взглядом по бушующим бабкам... А я отвернулась и, стараясь не привлекать внимания, затерялась в толпе.

Вышла на улицу, судорожно глотнула кислорода. Ну да, вот и ауди цвета шампанского – прямо напротив входа, как я сразу-то не заметила? Козырная тачка козырной сучки. Не подачка! Сама заработала, сама водит. Потому что самодостаточная. И кому какое дело, что блядь, правда же? И была бы я мужиком, таким же крутым, как Денис, я бы тоже Боярскую выбрала, чего уж там.

Прислонилась плечом к стене, поджала тупо пульсирующую ногу. В горле стоял ком, но слёз не было. Только почему-то вспомнилась Зойка, ревущая возле берёзы.

У всех бывает, всех штормит, все иногда ходят по грани. Только одни ноют и сдаются, а другие утирают сопли и идут дальше. Чтобы однажды вернуться на пепелище и попрать ногами то, что, не убив, сделало сильнее.

И я смогу. Если не зассу, конечно.

Снова нырнула в полумрак телеграфа. На этот раз мне не нужно было заказывать переговоры – только свободный телефон-автомат. Не нужна была и чернильно-синяя визитка с золотыми буквами – я запомнила тот короткий номер с первого раза.

Монетка во вспотевшем кулаке, сердце тревожным набатом в ушах. Сухость во рту, в горле. Слабость в ногах...

Не ссы, Милаха, ты фартовая. Давай - вдох, выдох... Действуй!

Он меня найдёт... И от страха тут же подвело живот. С кем я заигрываю? С Суровым. С тем, к кому на поклон ходит сам Глава Мухосранск-града. Мандец.

Всё, что я успела, так это пролепетать в трубку: «Здравствуйте, Эдуард Валентинович, это Люда...», как он перебил: «Не сейчас. Позже тебя найду» - и дал отбой. Поговорили, блин.

Пульс зашкаливал. Я повесила трубку и чуть не повисла на ней сама – такими ватными оказались вдруг ноги. А с другой стороны – ну и что такого-то? Зойка вон, вообще двадцать лет с ним вместе. И, кажется, до сих пор по-своему любит. Говорит, интеллигент, человек начитанный, образованный. Значит, не такой уж он и страшный? Просто нужно успокоиться.

Суетливо вскрыла упаковку валерьянки. Шесть маленьких таблеточек в сладкой жёлтой оболочке встали комом где-то в центре грудины. Запить бы, но ближайший ларёк как назло аж в конце улицы. Ладно, сами растворятся.

Снова зашла на почту. Зачем? Хороший вопрос. Не знаю. Боярская как раз заканчивала, уже стоя у окошка кассы – оформив все письма, укладывала в дипломат бумаги. Я внаглую пристроилась за ней.

- Девушка, очередь вообще-то вон там начинается! – тут же одёрнули меня сзади, но я даже не обернулась, только буркнула:

- Я перед женщиной была, просто отходила.

Боярская обернулась. Меня затрясло от волнения, а она окинула меня чуть удивлённым взглядом, спокойно дождалась, пока ей отдадут чек и, наконец, кивнула:

- Да, она стояла.

Ух ты ж, блядь, милость какая!

Пока я покупала конверты, она ушла. Что теперь? По венам колючими ментоловыми струйками бежал адреналин. Да что, что... Ничего! Пока – ничего. Но счёт пошёл на дни, может, даже на часы – конкретнее я узнаю, только когда свершится. Когда Панин соизволит назначить мне аудиенцию. Что я ему скажу? Да хрен его знает. Как пойдёт. Может, просто попрошу рассказать мне перспективы тяжбы Вуд-Люкс. Пусть он даже поржёт надо мной, дурой, мне пофиг. Но я хочу знать, что происходит в делах Дениса! А ещё - понимать, так ли уж важна в них Боярская. И если окажется, что она просто главбух, засирающий ему мозг... Нет, я не пойду с этой вестью к Денису – это бесполезно. Но я спрошу у Панина цену тому, чтобы эту тварь закрыли. Да, вот прямо так – радикально. И я буду сука. Да даже теперь, просто думая об этом, я уже сука, чего уж там. Но блядь, как я хочу быть как Зойка - такой, которую нельзя обижать, потому что у неё есть связи! Цена? Да всё, что угодно, лишь бы это не навредило Денису. ВСЁ. ЧТО. УГОДНО. Потому что заебали считать меня пустым местом.

А Боярская не уехала, она ждала меня у входа. Курила, нервно сбивая пепел об стену и нетерпеливо постукивая ногой по ступеньке. Обменялись изучающими взглядами, и я поймала себя на том, что хочу улыбнуться. Как интересно. Стоило мне решить, что пойду до конца – как на душе воцарился покой. Прям мертвяцкий какой-то. Только что колбасило, и вот, поди ж ты - уже всё похуй. С шести таблеток валерьянки так точно не вставило бы. Просто, кажется, мне нравится быть стервой. Есть в этом какая-то сила.

- Денис звонил? – без предисловий спросила Боярская.

- С ка... – и я заткнулась на полуслове. Натянула-таки дежурную ухмылку, судорожно пряча за ней чёртово ликование. Она не знает! Не знает что мы с ним не вместе!

- Ну хорош уже строить из себя, – видимо приняв моё молчание за жлобу, выпустила дым Ольга. – Как он?

- Лучше всех!

Она глубоко затянулась, задумчиво поизучала меня взглядом... И по роже её расплылся сарказм:

- М, а выскочка-то, похоже, до сих пор не в курсе?

И я не придумала ничего лучше, кроме как многозначительно фыркнуть и, не оборачиваясь, уйти. Но каких усилий мне это стоило! Не в курсе чего, блядь? Почему эта тварь опять знает больше меня? Хотя нет. Не всё. С удивлением и даже лёгким сожалением я почувствовала, как трещит по швам моя охрененная, вот только каких-то двадцать минут назад нарощенная стерво-броня. Денис не сказал Боярской, что я ушла. Может, не успел, может, не счёл нужным. Но может, и правда не хочет, что бы это было так? Ждёт, что вернусь?

И всё. Какая-то маленькая хрень, которую даже надеждой не назовёшь – а меня несёт в обратную сторону. Дождаться Дениса, довериться ему, простить, принять. Даже покаяться.

Невыносимо, Господи, невыносимо соскучилась! Даже думать больно о том насколько сильно. Нервы – как оголённые провода, и любая эмоция – взрыв.

Да блин, что это? Мне реально было херово. Я не понимала, что со мной происходит. Раздирали чувства - совершенно противоречивые, сменяющие друг друга со скоростью мысли. Вот, только что, хотелось разнести всё в пух и прах, выжечь напалмом, чтобы начать с нуля на пепелище и, пройдясь по головам, подняться до самого неба... Как уже снова одно желание – сделать так, как решит Денис и увидеть в его глазах одобрение. И мучительный тоскливый страх, что это уже никогда не случится. И от этих скачков голова кругом. До тошноты.

Нет, лучше всё-таки в норку и в спячку. Спрятаться и не видеть. И не слышать. Не чувствовать. Хорошие ли эмоции, плохие ли – однохуйственно. Как будто сломался датчик «плюс/минус» и всё стало одинаково болезненным. Так лучше уж никаких. Хорошо мёртвым - им всё похрен...

На этот раз взяла бутылочку Спрайта, и запила им ещё четыре таблетки валерьянки. Итого десять в течение часа. Левые какие-то, что ли? Вообще не действуют. В башке раздрай. В теле – лёгкий тремор, и то ли ржать хочется, толи рыдать... И непонятно куда себя деть.

Доковыляла до проспекта Строителя, опустилась на скамейку. Нет, правда, что-то не то. Ощущение, что я до предела натянутая струна – тронь и лопну, отсекая нахрен бошку тому, кто посмел тронуть. Казалось, даже, что все взгляды прохожих устремлены на меня – навязчивые, изучающие, щекочущие затылок. Пару раз даже обернулась. Параноик, блин.

Сколько я просидела на проспекте? Не знаю. Но тенёчек успел уползти со скамейки на тротуар. Накатила сонливость. Ну наконец-то. Встала и побрела к гостинице. Нахер всё. Надо поспать перед работой.

Звонить Зойке, спрашивать соизволения поработать я не стала. Да и не собиралась. Нога ещё болела, но меньше чем вчера – это раз, и я уже прикинула, как поменять программу тренировки – это два. Но по пути в Олимп всё-таки на всякий случай придумывала доводы к тому, что вести занятия своих групп должна именно я. Однако не понадобилось – императрицы на месте не оказалось.

Минут через тридцать после начала тренировки в зал заглянул мужчина. Я думала, муж одной из моих «девочек», проигнорила. Но он дождался, пока я всё-таки посмотрю на него и поманил пальцем. Кинув своим красоткам: «Заканчиваем на эту ногу, десять счётов передых, и переходим на другую!» - я вышла за дверь.

- Вы ко мне?

Мужчина кивнул в сторону коридора:

- Иди в директорскую.

- В смысле? У меня вообще-то тренировка... – начала было я, но мужик просто подпихнул меня в спину: – Шевелись.

В кресле Императрицы восседал Император. При костюмчике, при галстучке с золотым зажимом и уголочком платочка, торчащим из нагрудного кармашка. Я от неожиданности застопорилась на пороге, но, снова подпихнутая рукой мужика, вынужденно сделала пару шагов внутрь кабинета. А когда за мной щёлкнула, закрываясь, дверь - машинально обхватила себя руками. Как будто это могло сделать меня невидимой или удлинить мои чисто символические шорты-трусы - единственное, кроме платьев, что позволяло свободно двигаться, не сдирая болячку на бедре.

Но Панин на меня и не смотрел. Долго, добрых минут десять он перелистывал и выборочно изучал какие-то бумаги в скоросшивателе, лежащем перед ним на столе, и я, украдкой кидая взгляды исподлобья, окончательно теряла самообладание при виде его плотно поджатых губ и сведённых бровей. Но больше - от трёх полос скользящих от скулы возле уха наискось к шее. Тоналочкой замазаны, но один хрен - видно. И ощущение такое, что я виновата в том, что вижу их. Суровый. Точное погоняло.

- Итак, – не отрывая взгляда от последней страницы подшивки, начал вдруг он, - вы, Людмила, искали встречи. Признаться, я польщён. - И, снова поджав губы, замолчал. Перелистал немного назад, нашёл какую-то страницу, сверил что-то написанное в ней с написанным на последней. - Увы, ваш звонок пришёлся совершенно некстати, поэтому прошу простить за формат встречи. – Поднял голову, указал на стул: – Присаживайтесь. Слушаю.

- Извините... Я не хотела вас отвлекать... – Только и смогла шепнуть я, скованно садясь напротив него.

Он сложил руки на столе, дёрнул бровями:

- Поздно, извиняться, Людочка. Уже отвлекли. И я, как видите, уже даже приехал. А значит, вы в любом случае уже должны мне приятный вечер где-нибудь в Онегине, так что не томите, говорите. – Глянул на меня поверх очков и неожиданно улыбнулся: - Или ты просто соскучилась?

И в этот же миг – щёлк! - и он обычный дедушка. Нет, ну не совсем обычный, конечно – солидный и знающий себе цену, но... дедушка. Такого, если поменять его деловую одежду на старые триканы и майку-алкоголичку, легко можно представить соседом по даче, например. Шутником и балагуром починяющим примус. И словно в подтверждение этого, он снял очки и ослабил узел галстука. Посмотрел на решётку вентиляции под потолком:

- Душно здесь у Зойки. Надо было принудительную вытяжку ставить, подвал всё-таки. А у тебя в зале как?

И только тут я поняла, что он вдруг перешёл на ты.

- Нормально... вроде.

Повисло неловкое молчание, во время которого Панин, улыбаясь, смотрел на меня. А потом вдруг встал, скинул пиджак и, ещё сильнее расслабив галстук, расстегнул ворот рубашки. Словно извиняясь, развёл руками:

- Ты не против? С самого утра об этом мечтал. А ещё, знаешь – босиком бы по росе! Ээх! – И не спеша пошёл вдоль стены, рассматривая грамоты и сертификаты в рамочках. – Есть вещи, которые никогда не забываются... Я вот росу помню. – Помолчал и перешёл к следующей рамке. Ближе ко мне, но не оборачиваясь. - Когда началась война, мне девять было, и жили мы в селе при райцентре. Места наши под немцами лежали, поэтому и партизаны в лесу водились. Аж три отряда. А я, пацанёнок белобрысый, связным между ними был. – Говорил он напевно, мягко. Чуть сиплый, вкрадчивый голос действительно хотелось слушать. Добрый сказочник, честное слово! - А чтобы немцы меня особо не трогали, я прикидывался дурачком. – Повернулся-таки ко мне, улыбнулся. - И с ранней весны до поздней осени босиком бегал. А ещё кузнечиков ловил и приносил их немцам – целыми горстями, и предлагал купить. Фрицы меня так и прозвали – кузнечик. Подзовут, бывало и давай издеваться: «Хёйшрекё, шпрын!» - ну то есть кузнечик, прыгай! А я и рад стараться, кривляюсь, скачу, а они смеются. Потом то печенье дадут, то дольку шоколада. А то подзатыльник. И всё. Дурак, он и есть дурак, чего с ним возиться? А я через село таким макаром переберусь, и на луг – вроде опять за кузнечиками, а оттуда уже в лес, к нашим. И вот говорят все – страшное время война, и оно страшное, конечно, кто же спорит... Но я больше росу на лугу запомнил. Холодная такая поутру, аж кости ломит... Сейчас уже нету такой, всё совсем другое. - Помолчал. - Ну а ты, что помнишь из детства?

Я пожала плечами:

- Наверное, как бабушка с соседкой песни по вечерам пели.

- Как интересно! А что пели?

- Ну... романсы всякие, советские песни, и из фильмов тоже. Всё подряд, короче.

- А ты? Поёшь?

Он встал у меня за спиной, и я нервно стиснула ладони.

- Ну... Ну так... Когда никто не слышит.

И вздрогнула – Панин, пропустив мои собранные в хвост волосы через пальцы, перекинул их на одно плечо...

По оголённой шее щекотливо скользнул прохладный воздух.

- Так что стряслось-то у тебя, певунья? – вкрадчиво спросил сказочник. - Голос у тебя был очень взволнованный, видишь, я даже все дела отложил.

Валерьянка и двухчасовой сон сделали своё дело - ярость и желание доказать свою крутость схлынули, оставив тошнотворное, как похмелье, раскаяние. Что бы я ещё раз позвонила Панину? Не-е-е...

Вот только другого раза никто и не просил. Панин уже стоял за моей спиной и ждал ответа. Ну? И где же она, та отчаянная смелость, что города берёт?

- Я... – голос не послушался с первого раза, пришлось сдавленно кашлянуть. - Я просто хотела ещё раз извиниться за тот раз, когда не пришла в Онегина. Я понимаю, что нехорошо получилось и до сих пор переживаю. Вот. Извините, пожалуйста!

- Хорошая, воспитанная девочка, - с улыбкой в голосе одобрил Панин. - Смелая девочка. И очень-очень смешная. Расслабься, не такой уж я и страшный...

Но я лишь вытянулась струной и замерла, потому что его ладонь легла у основания моей шеи, сомкнулась и разомкнулась, мягко массируя плечо. Сухая и тёплая. Мягкая. Прикосновение деликатное и, надо сказать, приятное. По затылку тут же порхнули мурашки, и я поспешно убрала со стола руки, чтобы не было видно вздыбившихся волосков.

- Ты ужасно напряжена. Зое обязательно нужно взять в штат массажиста. Как думаешь?

- У нас Бородин хорошо массирует.

- Бородин, - усмехнулся Панин. – Бородин ваш хорошо в бараний рог сворачивает и через бедро бросает, а массаж это философия, это работа с тонкими энергиями...

Его вторая рука легла с другой стороны шеи, и большие пальцы, довольно жёстко упершись в седьмой шейный, с нажимом поползли вверх, к основанию черепа. А вместе с ними по коже поползла новая порция предательских мурашек и... твою мать... засвербели, напрягаясь соски. Я машинально приподняла плечи, ссутуливаясь, чтобы скрыть реакцию тела, но Панин не дал.

- Расслабься, у тебя шея колом стоит. – Обхватил голову ладонями: - Ну, не бойся. Отдайся!

Я замешкалась и всё-таки послушно опустила голову на его руки, и он плавно покачав её, неожиданно дёрнул движением вверх-вбок. Хрустнуло. И сразу стало легче в плечах.

- Молодец. Я не массажист, конечно, но собезьянничать то, что делает со мной мой мастер, могу. Ты не против? – он потянул за резинку, намереваясь распустить мои собранные в хвост волосы. – Красиво, но слишком перетянуто. Нет кровотока. – И не дожидаясь ответа, снял резинку.

Волосы рассыпались по плечам, и он тут же зарылся в них пальцами, разминая кожу головы. И не смотря на реальный, мазнувший по периферии сознания кайф, я испуганно затрепыхалась, даже попыталась встать:

- Эдуард Валентинович, не надо! Я... У меня там тренировка, мне идти нужно!

А он, опустив ладони вниз по шее и надавив на плечи, заставил сесть обратно. Мимоходом скользнул пальцами вперёд, на ключицы и до середины грудины – я вздрогнула - и тут же снова вверх, под волосы.

- Ну перестань. Расслабься. Я ведь тоже перегнул прошлый раз. И с охраной, и с шампанским. Считай, что это моё извинение. Просто небольшой массаж, и мы будем квиты, да? – и неожиданно склонился к волосам, вдохнул: - Шампунь. – Усмехнулся. - Это так прелестно. Наивно и по-детски. Но мне кажется, тебе больше подошла бы классика от Шанель.

Мимолётная заминка, и на стол передо мной опустился маленький – со спичечный коробок, флакончик с белой этикеткой «Chanel №5». И в это же самое мгновение послышалась приглушённая брань, потом распахнулась дверь, и с гневным: «Эд, я всё понимаю, но твои дебилы совсем оху...» – на пороге застыла Зойка.

Бля-я-ять... Я опустила голову и почувствовала, как моментально вспыхнули щёки. Твою мать. Сдохнуть охота.

- А я чёт не поняла, - наконец очнулась Зоя, - ты чего здесь делаешь, звезда полей и огородов? У тебя, если не ошибаюсь, клиенты в зале?

Я попыталась вскочить, но Панин удержал.

- Зоя, мои, как ты выразилась, дебилы делают то, что я им сказал – не пускают без моего разрешения, – спокойно, даже не повернув головы, обронил он.

Пауза... и императрица послушно вышла. Зойка вышла! А у меня ощущение – как будто воздух в комнате кончился. Слава Богу, что и Панин вернулся к креслу во главе стола. Застегнул ворот рубашки, затянул галстук.

- Итак, оставим прелюдии на потом. – Уселся в кресло и снова стал Суровым. – Прежде чем приехать, я в общих чертах ознакомился с делом Вуд-Люкс...

И мне стало страшно. По-настоящему страшно. Я ведь не просила его об этом. Даже не намекала. И я не готова. Заторможенно подняла на него глаза, но Панин на меня не смотрел - лишь подтянув к себе скоросшиватель, теперь лениво листал подшивку.

– Что я могу сказать – красиво, грамотно организовано, но ничего особенного. Арбитраж завален делами такого рода, и если учесть, что Климов изначально знает, что делает, а Машков просто ушёл в глухую оборону... Ну... – поднял на меня взгляд, сложил руки на столе. - В перспективе вялотекущая тяжба. Суды, кассации, инспекции, арест счетов и прочие радости, которые, скорее всего, разорят предприятие и вынудят стороны продать его по сходной цене третьему лицу. Это если в рамках юриспруденции. А если по праву сильнейшего... - задумчиво вскинул бровь. – Хм... Уголовщина не мой профиль, но я знаю точно, что на войне не бывает победителей. Тем более что и Машков уже давно не тот. Церкви, вон, уже строит... А начинал как все - с грубой физической силы и морального прессинга.

- И вообще ничего нельзя сделать? – не замечая, как втягиваюсь в игру, спросила я.

- Что-то сделать можно всегда. Но не всегда нужно.

Взгляд глаза в глаза. Натянутое, выжидательное молчание. Я нифига не понимаю. Ну то есть, чувствую, что что-то рядом... Но не понимаю что и где.

- Почему?

Он пожал плечами:

- Бесполезно. За этим заводиком обязательно будет какой-нибудь другой, а за ним ещё, и ещё...

- Почему?

- Потому что стая не любит одиночек. Она их изгоняет. В лучшем случае.

Лавой по венам холод. Дыхание сбилось.

- А в худшем?

Развёл руками, вежливо улыбнулся. Сволочь.

- А Климов оказался более стадным, да? Поэтому его поддержали?

И хотя я пропустила дерзкую «Вы», Панин прекрасно услышал её между строк. Вскинул ладони к груди:

- Не понимаю, о какой поддержке речь. Я всего лишь слуга народа - слежу за формальностями. Ма-а-аленький чиновник, от которого ничего не зависит. Где уж мне поддерживать воротил большого бизнеса? У меня и за душой-то только свод законов в подарочном издании да избушка за Криушинским мусорным полигоном. Когда покупал, там ещё деревня была и старый песчаный карьер. Красивые места! Я думал - вот на пенсию выйду и удалюсь туда на покой. Кто ж знал, что там городскую свалку устроят? И ни тебе луга теперь, ни росы по утрам... Ни кузнечиков.

- Но вы же сами говорили мне – если что, звони, помогу... – не поднимая головы, упрямо напомнила я.

- Хм... Но ты же, вроде, не за этим позвонила? Ты же просто извиниться хотела?

Веселился, мудак. Вынуждал делать следующий ход.

- Вопрос в цене, да? – Само вырвалось. Я только словно услышала свой голос со стороны и запоздало прикусила язык.

Долгая пауза. Старые пальцы, с седыми волосками на фалангах, выбивают вкрадчивую дробь по столу... И мягкий, напевный голос:

- Однажды меня притащили к оберштурмбанфюреру, и он сказал – ещё раз принесёшь сюда своих букашек, и я тебя убью. «Почему?» - прикидываясь дураком, спросил я. «Потому, что они все одинаковые!» - издеваясь, ответил он... И тогда, назло ему, я нашёл кузнеца с красивыми голубыми крыльями. – Взгляд Панина словно провалился куда-то в пучину памяти и стал пугающе стеклянным. – Голубыми, с жёлтыми точками по краям... Мне было страшно нести его фрицу, но в этом страхе был азарт. И оберштурмбанфюрер оценил мою дерзость, приколол кузнеца булавкой к карте на стене и сказал: ещё раз принесёшь такого же, убью. И я нашёл другого. И снова, и снова. Я мог бы просто перестать ходить в штаб, но это была игра, и я ставил на кон свою жизнь. Это зачаровывало. И даже не знаю, кто веселился больше – я или тот немец. Они, эти жёсткие, прыткие гады мерещились мне в еде, снились по ночам, и казалось, я и вправду схожу с ума... Но всё-таки к концу лета карта оберштурмбанфюрера была похожа на пособие энтомолога. И ни одного повторения! И ни одна сволочь больше не заставляла меня прыгать... - Вскинул на меня свой стеклянный взгляд: - С тех пор, когда мне говорят о цене, я лишь прикидываю, а был ли уже такой кузнечик в моей коллекции. Иди, работай, Люда. Слишком много разговоров.

Я кинулась к двери, а он мягко рассмеялся мне в спину:

- И духи не забудь. Не люблю, когда женщина шампунем пахнет.

Вторая тренировка прошла в коматозе. Я страшно тупила в том, какие давать упражнения, а когда всё-таки давала – могла забыть, что к правой ноге прилагается ещё и левая. Спасибо «девочки» мои не робкого десятка, напоминали. В конце концов, я сослалась на дикую боль в щиколотке и, выставив вперёд к зеркалу самую активную из клиенток, попросила подменить меня. Сама, конечно, сидела здесь же и улыбалась, заторможенно скользя по залу невидящим взглядом.

...Стая не любит выскочек и одиночек. Она их изгоняет. В лучшем случае. Но Дениса ведь хрен изгонишь. Его проще убить. Пиздец.

В тренерской застала Галину Николаевну. Какие-то разговоры, мои ответы «да» и «нет» невпопад... Она заметила моё состояние. Обеспокоилась. Предложила померить давление. Я глянула на себя в зеркало – ну да, взгляд немного шальной, зрачки чуть расширены, но не криминал. С валерьянкой немного перебрала, вот и всё. Не беда, просто поспать бы.

Вот только после разговора с Паниным хотелось одного - дожрать оставшиеся в пачке сорок таблеток и запить чем-нибудь покрепче.

В приоткрывшуюся дверь заглянула Снежанка:

- Люд... – кивок в сторону коридора. – Срочно. И она не в духе.

Теперь в кресле восседала Императрица.

- Сядь, - приказала мне она и донесла-таки зависшую при моём появлении руку с большим пузатым бокалом к губам. Намахнула, налила ещё – больше половины. Резко, так, что на столе осталась лужица, пихнула его ко мне: - Пей!

Я не шелохнулась.

- Пей, блядь, сказала! – врезала кулаком по столу Зойка.

Я не шелохнулась.

Зойка откинулась на спинку кресла, побарабанила ладонями по подлокотникам.

- Значит так, либо ты пьёшь, либо прямо сейчас пиздуешь нахуй. Да, да, - ухмыльнувшись на мой растерянный взгляд, подтвердила она, - на хуй. Или, думаешь, ты такая невъебенная? Королева, блядь, красоты? Лицо конторы? Ни хуя. Ты всего лишь моя свита, грёбанная, блядь, фрейлина, поняла? И то, что тебя лапал их высочество, а так же то, что мне просто лень искать на твоё место другое тело, не делает тебя фавориткой. Ясно?

Да чё не ясно-то. Не прогнусь - прощайте заграничные конференции и перспективы, здравствуй, второй курс технаря, а так же семки и сигаретки поштучно... И общага. Я опустила голову.

- Я просто не могу пить, я лекарство приняла.

- Мне похуй. Или пей, или пиздуй.

Я молча взяла бокал и в четыре больших глотка осушила до дна. Грамм сто пятьдесят, наверное, а то и больше. Зажмурилась, пережидая, пока пройдёт резь в носу. Противно от самой себя – просто мандец. Слеза по щеке? Да не, это всё от коньяка.

- Думаешь, покровителя себе нашла? – зло прошипела Зойка. - Ход конём сделала? То-то я охренела вечера от твоей смелости. - И порывшись в верхнем ящике стола, швырнула что-то через стол. Я поймала. Конверт для фотографий «Kodak» - Здесь всё, и плёнка, и снимки. Копий больше нет, хочешь, верь, хочешь, нет. Мне похуй.

Я в растерянности сжала конверт в руках. Если она отказалась от такого козыря – то страшно представить, что придумала взамен...

- Я тоже делаю ход конём, Милусь. Или ты думала, я буду ждать, пока петух в жопу клюнет? Или, думаешь, ты первая прошмандовка, которая решила меня подвинуть?

- Я не решала, Зой. Просто у Дениса пиздец в делах, сама же знаешь. Я хотела поговорить об этом с Эдуардом Валентиновичем. Вот и всё.

Она рассмеялась:

- Ах вот оно что! Ну и как? Поговорили?

- А это смешно?

- Ещё как! У Машкова, чтоб ты знала, на заре бизнеса такая поддержка от Панина была, что мама не горюй! Я поручилась за него Эду, я попросила за него! А Машков всё засрал. Выгоду поимел и отстранился. И это вместо благодарности.

- Почему отстранился?

- А я откуда знаю? Ебанутый твой Машков, вот и всё. И, что обидно - нормальный же мужик, всё при нём – и башка, и яйца... Но гордыни, блядь, слишком дохуя. – Помолчала. – Не будет Панин ему помогать, не мечтай. И можешь даже не подкатывать больше.

- Я не знала этих тонкостей. И к Эдуарду Валентиновичу подкатывать мне нахрен не упёрлось.

Зойка хмыкнула.

- Ну да. Все вы такие – молодые и резвые. Сначала на хрен не упёрлось, а потом, глядишь, и попривыкла. А потом во вкус вошла - и на постоянку. Сколько у меня знакомых, которые всю жизнь только и делали, что любовниц от своих козлов отшивали, и вот, вроде старость – уже и хер у кобеля не стоит, и бес в ребре не чешется, а он – опа! – и пинком благоверную под зад. Ради соски какой-нибудь. И тоже, знаешь, сразу и не угадаешь, очередная поблядушка или что-то большее. Я так не хочу Милусь. Я полжизни Панину отдала – ни детей, ни семьи нормальной... И вот так запросто это всё просрать не собираюсь.

- Да блин, Зой, я тебе клянусь, что мне это всё не надо!

- А нахера мне твои клятвы, Милусь? Я давно уже верю только себе. И методы борьбы с блядьми у меня годами отточены, но ты – другой случай, нам с тобой ещё работать. И знаешь что, чтобы нам обеим было спокойнее, мы поменяем ставки. На твои отношения с Машковым я больше не посягну. Но если ты вдруг решишь, что нашла себе более солидного покровителя в лице моего мужика... – Выдержала паузу, вглядываясь в моё лицо. Усмехнулась. – Я ж сразу не на того поставила, Милусь, а поняла это только вчера. Машков крутой, но не сравнить со школьной любовью, да?

Всё. То ли Зойкина логика зашла в тупик, то ли моя.

- Что-то я не врубаюсь...

- Ой, да не прикидывайся, лапуль! Вы же, голубки, мать вашу, искрите, когда в радиусе ста метров друг от друга... Обнимашки, поцелуйчики, ночные посиделки... Столько общего – не то, что с Машковым, да? И чисто по-бабьи я тебя прекрасно понимаю, сама прошла через это, когда связалась со старпёром. А Алекс хорош, чего уж там. Не хотелось бы, чтобы с ним что-то приключилось... Так ты пожалей мальчика, Милусь. Всё ведь от тебя теперь зависит.

Я опешила. Да ладно – я охренела!

- Зой, ты нормальная? Причём тут Лёшка?! Он вообще... Он ни при чём! Он никто вообще! Предатель! Мне посрать на него!

- Правда? Очень жаль... – а сама, сука, довольно лыбится. – Тогда, если его случайно забьют где-нибудь в подворотне, ты не расстроишься, да?

- Ты блефуешь.

- Думай, как хочешь. И делай что хочешь – хоть говном мажься, но если я увижу, что интерес Панина к тебе растёт, Лёшке пизда. А, ну и по контракту продолжаешь работать в полном объёме, ибо личное - это личное, а работа - это работа. Всё. На сегодня свободна.

Выбравшись из Олимпа, я сразу кинулась к ближайшему дереву. Вызвала рвоту. Коньяк обжигал внутренности и уже нормально так прилёг на валерьяночку – по конечностям расползалась слабость, со страшной силой клонило в сон.

Сука. Что она, что муженёк её больной. Садисты херовы. Чёртовы властители Мира.

Отлепившись от дерева, вздрогнула, но даже не удивилась, увидев Макса.

- О, Ромэо... Ты чего тут?

- Поговорить хотел.

- М. А я, похоже, не в форме, извини, братан. В другой раз. А ты на тачке, кстати?..

К гостинице подъехали в молчании. Как ни странно, но состояние моё не ухудшилось, всё-таки вовремя блеванула. Но и не улучшилось. Спать, Господи. Полцарства за поспать!

Когда собралась вылезать, Макс не выдержал:

- Люд, не пойму, что с Ленкой происходит, она сегодня с самого утра как не своя. Как будто я виноват в чём-то.

- Месячные, наверное, Макс. У девочек бывает. Я пойду?

- Люд, поговори с ней, пожалуйста. Серьёзно, что-то не то.

- Блин, Макс... О чём я с ней поговорю? Нет, ну правда, что я ей скажу, что ты очкуешь по поводу её ПМС? Я тебе советую – расслабься. Ленка такая, да. Ты от неё еще и не такое огребать будешь. Смирись, дружище. И спасибо за извоз.

Он вздохнул и отработанным манёвром обошёл машину, помог мне выйти.

- Хороший ты Макс, - расчувствовалась я. – Обожаю тебя! И жалею, что отдала Ленке.

Повисла у него на шее.

- Ты коньяк, что ли, пила?

- Валереньяк, Макс! Забористая штука, если что. Ещё минут десять и тебе придётся тащить меня в номер на руках.

Он понял. Но расставаясь перед входом в гостиницу, не выдержал, снова затянул своё:

- Люд, я серьёзно, поговори с ней, пожалуйста.

- Да о чём? И как? Мы с тобой, как бы, не знакомы, не забыл?

- Мне иногда кажется, что в этом и дело. Что она подозревает нас с тобой в связи.

- Ну-у-у... Тогда вообще не логично мне с ней говорить. Просто дай ей побеситься, пусть соскучится, там, не знаю. Завтра приедешь, а она уже в норме, вот увидишь.

- Так в том-то и дело, что она сказала не приезжать! А до этого обычно просила не уезжать... Если честно, я в ахуе, Люд. Весь день только об этом и думаю. Слушай, может, давай я отвезу тебя к ней, ну, под шумок типа ты в гости, пока родителей нету... Ну с ночёвкой, а? У вас там туда-сюда, бабьи ваши разговоры, и ты так, ненавязчиво - а как там у тебя с Максом? М? Люд... Пожалуйста!

- Макс, давай откровенно, да? Я, правда, переживаю за тебя! Вот прям клянусь! Но прямо сейчас у меня небольшой передоз валерьянки залитый коньяком. И полный мандец в жизни, в который совершенно не ко времени втюхался ещё и Лёшка. Ну то есть представляешь, чего я могу ей там наговорить, да?

Он вздохнул.

- Ладно, понял. У тебя-то чего? Может, могу помочь как-то?

- Угу. Так по мелочи - завалить кое-кого. Одну милую семейную пару.

Он видно подумал, что я шучу. Невесело улыбнулся.

- Боюсь, это не ко мне. Ладно, давай.

- Давай Макс! Я как только просплюсь – сразу к Ленке, обещаю. А ты не вейся вокруг неё, она от этого борзеет. Сказала не приезжать – значит, не приезжай. Пусть локти грызёт. Угу? Всё, пока!

Первое, что увидела я, войдя в номер, - это роскошный букет на прикроватной тумбочке. Огромный. Как будто кто-то скупил цветочную точку и припёр всю ботву ко мне на реализацию. Красиво и охренеть, как лестно, в обычной, нормальной, ситуации. Но сейчас, несмотря на валереньяк, я похолодела. Потому, что рядом с букетом стояло блюдо полное клубники.

Лучше бы там была ядовитая змея.

Я попятилась, упёрлась спиной в дверь, не сразу сообразила в какую сторону повернуть ручку, чтобы открыть... Выскочила на улицу – Макса уже нет. Время – двенадцатый час. Вернуться в номер? Не вариант. Вообще. Да, глупо, ведь это всего лишь цветы, всего лишь клубника. Выкинуть их нахрен и завалиться спать... Но как, зная, что у НЕГО есть информация и доступ?

И всё, что я придумала – это позвонить Ленке. А когда она взяла трубку – сразу поняла, о чём говорил Макс. Ленка только что ядом не плевалась. Говорила сухо, через губу. Правда, что ли подозревает нас с Максом? Этого только не хватало, до полного счастья, ага... В другое время я бы не стала испытывать ни её, ни своё терпение, но сейчас...

- ...Так я приеду, Лен? Серьёзно, у меня безвыходная ситуация.

Она долго молчала. По-хорошему – это красноречивый такой ответ: «Иди нахер, Кобыряка», но я всё равно ждала...

- Ладно, давай.